«Академия Шрам: цена взлёта»

— Садись, Арин, — спокойно сказал он, кивнув на стул напротив стола.

Я села, чувствуя, как под тонкой тканью формы кожа становится слишком чувствительной, будто каждое прикосновение к дереву стула обжигало.

Он начал убирать письма со стола — не торопясь, но с той уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что мир подождёт, пока они разберутся с главным. Потом сел на край стола, прямо передо мной, так близко, что я могла разглядеть мельчайшие детали: крошечную царапину на костяшке пальца, тень усталости под глазами, лёгкий блеск в пепельных кудрях.

— Я слушаю твой рассказ о том, как вы провалили задание, — произнёс он, и в его голосе не было ни гнева, ни насмешки — только ожидание, тяжёлое, как меч, который ещё не опущен, но уже занесён.

И тут я поняла: я в жопе. По-настоящему. Не просто «не повезло», не «обстоятельства», а так глубоко, что даже буря, которую я вызвала, казалась теперь не силой, а криком о помощи, который никто не услышал.

— Дарену стало плохо на полпути, у Озира, — начала я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул на имени Дарена, будто оно было слишком тяжёлым для моих лёгких. — Наши драконы остановились на водопой, и мы поняли, что не можем пройти миссию.

Мы развернулись.

Варден чуть наклонился вперёд — так, что я почувствовала над своей головой его дыхание, тёплое, спокойное, будто он пытался прочесть не слова, а то, что пряталось между ними. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, потом опустился к губам — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось от странного, пугающего тепла.

Потом он резко встал, будто сам себя одёрнул, и отошёл к небольшому столику в углу, где тихо шипел чайник.

— Будешь чай? — спросил он, не оборачиваясь, но я чувствовала, что он всё равно видит меня, даже спиной.

— Да, — неуверенно ответила я, потому что мне вдруг отчаянно захотелось чего-то тёплого, чего-то простого, что не имело отношения к бурям, амулетам и проваленным заданиям.

Он налил чай в простую керамическую кружку, без гербов и надписей, и вернулся, протягивая её мне. Наши пальцы соприкоснулись на миг — его были тёплыми, твёрдыми, с лёгкой шероховатостью, будто он не только писал отчёты, но и держал в руках оружие.

И в этот момент в моей голове прозвучал его голос — ясный, громкий, такой, будто он кричал, но никто, кроме меня, не слышал:

«Боже, почему она такая красивая… Её глаза… Я бы сейчас всё отдал, чтобы попробовать её на вкус».

Я резко подняла взгляд. Мои глаза расширились так, что, наверное, стали огромными, как у загнанного зверя. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание, заставляя мир сузиться до одной точки — до его лица, до этого шрама, до этих пепельных кудрей, до взгляда, в котором вдруг мелькнуло понимание: он не думал это тихо.

Он улыбнулся — не насмешливо, не зло, а так, будто впервые за долгое время позволил себе быть не профессором, не наставником, не стражем Академии, а просто мужчиной, который внезапно понял, что его мысли стали слышны.

— Плохо ты скрываешься, Вейторн, — прошептала он., и моё сердце вдруг забилось так, будто хотело вырваться из груди, проломить рёбра и унестись прочь, туда, где не нужно ничего понимать.

«Замедлись», — голос Вайрреша прозвучал в голове, спокойный, тяжёлый, как якорь, который бросают в шторм.

«Легко тебе говорить, — мысленно огрызнулась я, не поднимая глаз, будто если посмотрю на Вардена, он прочтёт во мне всё, до последней мысли. — Он знает, кто я».

«Арин, не надо. Я знал, кто ты, с первой нашей встречи. Ты похожа на отца. А он был моим другом. Мы были вместе, когда на ваш дом напали. Тогда твоя мама была беременна тобой. Я помог им бежать. Но когда мы потом встретились, через пару месяцев после падения… он мне сказал, что ты умерла. Не выжила».

Я стиснула пальцы, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то настоящее, кроме этого ледяного ужаса, который полз по коже.

«Что понятно?» — спросила я, голос дрожал, как пламя на ветру.

«Дракон с родословной, которая много лет служила дому Вейторнов, и который уже сорок лет ни с кем не вступал в слияние, выбрал тебя. Штормовой сумрак не ошибается. И когда это случилось, всё стало понятно».

«Тогда все знают, кто я?» — прошептала я, и в этом вопросе было столько надежды и столько страха, что он мог бы сломать меня, если бы я позволила.

«Нет, Арин. Они не знают. Но могут догадаться. Скоро король будет здесь, и тебе надо будет очень стараться не выдать себя. Точнее — не читай его мысли. Он сразу это поймёт».

«Я не знала, что могу так…» — слова давались тяжело, будто язык стал чужим.

«Только род Вейторнов может читать мысли. И больше никто не обладает таким даром. Я не враг тебе, Арин. Твой отец был… и до сих пор остаётся моим другом. Хотя я его уже восемнадцать лет не видел».

Я сидела, не шевелясь, и пыталась собрать себя по кусочкам. В голове крутились обрывки воспоминаний — шёпот матери, запах дождя, тень дракона над крышей дома, которого больше нет. И вдруг всё это сложилось в одну страшную картину.

Но тут же в груди шевельнулось недоверие, острое и холодное, как лезвие.

«А вдруг он врёт? Вдруг это ловушка? Как вы поняли, что я прочла ваши мысли?» — выпалила я, поднимая глаза, и в них, наверное, было столько боли и страха, что Варден чуть склонил голову, будто хотел разглядеть меня получше, не как кадета, не как силу, а как человека, которого слишком долго прятали от мира.

Он усмехнулся — не насмешливо, а так, будто сам устал от всей этой тайны, от всех этих клятв и долгов, которые тянулись за ним, как цепи.

— Ты и вправду красивая девушка, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни намёка на флирт, только горькая правда, которую он не пытался приукрасить. — Но обещана ты не мне.

— Обещана? Что это значит? — я подалась вперёд, будто хотела схватить эти слова, удержать их, не дать им улететь в тишину кабинета, где книги, казалось, тоже прислушивались.

— Это значит, что до твоего рождения ты была обещана тому, кто станет твоим мужем. Ещё в утробе матери. Она и мать того, кто будет твоим мужем, провели обряд. И вы скреплены раз и навсегда.

— Кто он? Вы знаете? — мой голос стал тонким, почти детским, будто я снова была той маленькой девочкой, которая пряталась за юбкой матери и верила, что взрослые всё исправят.

— Да. Это Дарен.

Кружка выпала из моих пальцев и глухо ударилась о пол, но я даже не услышала звука. Всё внутри оборвалось, как натянутая струна, которая не выдержала удара. Я смотрела на профессора, а он улыбался — не радостно, не зло, а так, будто знал, что эта правда разобьёт меня на части, но всё равно должен был её сказать.

— Ты, наверное, заметила, как вас тянет друг к другу. Так вот и ответ. Ты можешь идти, Арин. Но знай: теперь ты не одна.

Я встала, ноги подкашивались, будто из-под них выбили опору, и каждый шаг давался с трудом, как будто пол стал зыбким, как болото, готовое поглотить меня целиком. Дверь открылась с тихим скрипом, и коридор встретил меня холодом и тишиной, которая теперь казалась не пустой, а наполненной тысячами невысказанных слов.

Едва оказавшись в коридоре, я прислонилась к стене, чувствуя, как холодный камень впивается в спину, но даже эта боль была лучше, чем то, что творилось внутри.

«И что теперь мне с этим делать?» — мысль крутилась в голове, как раненая птица, билась о череп, не находя выхода.

Вайрреш не отвечал. И от этого молчания становилось только страшнее — будто даже он не знал, что сказать.

Где-то вдалеке звенели шаги кадетов, хлопали двери, кто-то смеялся, будто мир продолжал жить, как будто ничего не изменилось. Но для меня всё изменилось. Дарен… обещанный мне. Обряд. Скрепление. То, как он смотрел на меня, как почти касался, как отводил взгляд, будто боялся выдать что-то, что было сильнее его. И терн… Анара… амулет… всё это вдруг сложилось в один узор, страшный и неизбежный, как судьба, которую нельзя переписать.

Я даже не поняла, как быстро оказалась в своей комнате. Просто шла по коридорам, а потом вдруг стояла перед дверью, пальцы дрожали, не сразу попадали в замок, и только когда защёлкнулся язычок, я поняла: я здесь. Одна. Или почти одна — потому что голос Вайрреша всё ещё тихо звучал гдето на краю сознания, будто он не хотел оставлять меня даже на секунду.Комната встретила меня привычной тишиной, запахом воска и пыли, старым одеялом, которое пахло домом — тем самым, которого больше не было. Я опустилась на кровать, не снимая куртки, не сбрасывая сапоги, просто рухнула, как сломанная кукла, у которой вдруг кончились нити.— Почему мои родители не сказали, что я и Дарен… обещаны друг другу? — прошептала я в пустоту, и эти слова прозвучали так тихо, что, казалось, даже стены не хотели их слышать. — Почему промолчали? Да и вообще они мало что говорили… про драконов, всего пару слов, что мы можем их слышать, про род — только что должна скрывать фамилию, а то, что мой род был одним из самых великих, и что мы обладаем такой силой… ничего. Почему не подготовили? Зачем они так со мной?..Тишина не отвечала. Она просто лежала на плечах тяжёлым плащом, давила на грудь, мешала дышать.«Они пытались тебя защитить», — голос Вайрреша прозвучал не в голове, а как будто прямо рядом, низкий, спокойный, будто он стоял у порога, не решаясь войти, чтобы не спугнуть эту хрупкую минуту.— А вот и ты, — пробормотала я, не поднимая головы. — Я тебя звала. Зачем закрылся от меня?«Были дела», — коротко ответил Вайрреш.— А, ну тогда понятно, — я горько усмехнулась, уткнувшись лбом в колени. — Варден знает, кто я. Говорит, хочет помочь, но я не знаю, верить или нет. Он знает обо мне больше, чем я о себе, и это настораживает.«Не верь никому, Арин», — тихо произнёс он.— Дда, я помню, — протянула я, и в этом «помню» было столько усталости, что оно почти сломалось на середине. — Но это не помогает мне. Скоро будет король, будет смотреть, какие драконы пополнят армию. И, как я понимаю, мы будем первыми.«Да», — спокойно ответил Вайрреш, и от этого спокойствия хотелось одновременно плакать и смеяться.— Класс. Спасибо, твой тон меня успокаивает, — с горьким сарказмом бросила я в тишину.Пробили колокола — глубокий, вибрирующий звук, который прокатился по Академии, как предупреждение. Время смены караула. И нашего дежурства с Дареном.Я встала, чувствуя, как каждая мышца напоминает о том, сколько всего навалилось за день. Стянула лётную куртку, бросила её на стул — она пахла небом, дымом и тревогой, и сейчас этот запах был слишком тяжёлым. Надела строевую форму: она была жёстче, неудобнее, топорщилась на плечах.

Заплела волосы в тугой хвост, потом обернула его в косу — так, чтобы ни один прядь не выбился, чтобы ничто не мешало, не цеплялось, не отвлекало. Это были привычные, механические.

Подойдя к зеркалу, я на секунду замерла, будто видела себя впервые.

Длинные волосы отливали холодным белым — не просто светлые, а будто впитавшие лунный свет, эта белизна казалась почти неестественной на фоне тёмной ткани формы. Коса легла на плечо тяжёлой волной, туго стянутая, без единого выбившегося волоска.

Лицо было казалось тонким, с высокими скулами и чуть упрямым подбородком,Кожа — бледная, почти прозрачная, с едва заметной россыпью веснушек, которые появлялись только летом, когда удавалось хоть немного побыть под солнцем.

Ладно, — прошептала я,надо идти .