Форма врага

Глава 1. Точка невозврата

Асфальт летел навстречу.

Не гладкий, как на Тверской, — там его каждую весну латали, и он лежал ровным серым одеялом. Здесь, в переулке за Патриаршими, асфальт был в выбоинах, залитых вчерашним дождём. Лужи отражали серое небо и красный сигнал светофора. Анна вжала палец в гашетку электросамоката.

Двадцать пять километров в час. Двадцать восемь. Ветер бил в лицо, выбивал пряди из-под шлема, и это было единственное, что имело значение. Код в голове наконец-то сложился в рабочий алгоритм — три недели она билась над этой задачей, и вот, наконец, решение пришло само, на границе сна и реальности, в девять утра. Она позволила себе выдохнуть.

Осталось только заскочить в кофейню на углу — ту, с латунными ручками и запахом свежемолотого кофе, который перебивал даже выхлопы машин, — взять двойной эспрессо и к девяти сорока пяти быть в офисе. Потом созвон с командой, потом «демо» для инвесторов, потом... Жизнь расписана по слотам в календаре до самого вечера, и в этом расписании не было ни одной свободной клетки. Ни для чего.

Она успела подумать: «Надо всё-таки записаться к врачу. Шея болит третий месяц». Успела заметить в отражении витрины собственную фигуру — чёрное пальто, красный шарф, — и эта фигура показалась ей чужой, как будто из чужого аккаунта в соцсети.

Тишину утра разорвал не визг тормозов — визга она не услышала. Белый фургон курьерской службы вынырнул из мёртвой зоны справа. Анна повернула голову. Увидела за стеклом лицо водителя — молодое, испуганное, с открытым ртом. Он что-то кричал. Она не слышала.

Удар пришёлся в бок.

Левую руку выше локтя прошило ослепительной, острой болью — такой, что на секунду мир стал белым, без цвета и звука. Самокат ушёл из-под ног. Мир накренился, потерял гравитацию, перевернулся. Анна взлетела.

В эти полторы секунды полёта она увидела всё: серое небо, мокрую брусчатку, которая стремительно неслась навстречу, и своё отражение в луже — маленькое, беспомощное, стремительно увеличивающееся.

А потом был звук.

Он не принадлежал этой улице в Москве. Это был не лязг сминаемого металла и не звон рассыпавшегося по асфальту стекла. Это был низкий, утробный, вибрирующий гул, от которого заныли зубы. Гул, который напоминал бомбёжку — не из кино, не из новостей. Настоящую бомбёжку, от которой дрожит земля и лопаются стёкла.

Земля ударила, выбив воздух из лёгких.

Анна открыла глаза.

Она лежала не на мокром асфальте Московской улицы. Над головой не было неоновых вывесок «ВкусВилла» и «Ozon», не было серого неба и проводов трамвайных линий. Над головой были прогнившие, сочащиеся сыростью доски. В нос ударило так, что на секунду перехватило дыхание: запахи прелой соломы, застарелого пота, дешёвого сапожного клея и чего-то кислого, металлического — похожего на запах свежей крови.

Где-то капало. Мерно, как метроном. Кап. Кап. Кап.

Она попыталась пошевелить левой рукой. Рука вела себя очень странно. Вместо неё — неподъёмное, чужое бревно, втиснутое в грубый шерстяной рукав. Пальцы наткнулись на холодный металл. Она поднесла руку к лицу. В тусклом свете, сочившемся из щели между досками, блеснула латунная пряжка. На ней хищно раскинул крылья орёл, сжимающий в когтях свастику.

Что за дурацкий квест? Какая-то местная постановка?

Анна села. Голова взорвалась болью — острой, тошнотворной, от которой потемнело в глазах. Она была в тесном земляном мешке, похожем на блиндаж, или воронке — накрытой плащ-палатками. Стены — земляные, укреплённые досками. Низкий потолок давил. Воздух был тяжёлым, спёртым, как в метро в час пик, только вместо пота и духов — пот и запах крови И ещё что-то. Дым. Гарь. И далёкое, приглушённое землёй уханье артиллерии. Где-то там, наверху, шла война.

На соседних нарах, прямо на голой земле, спали люди в серо-зелёных мундирах. Один из них, молодой, с тонкой шеей и по-детски приоткрытым ртом, вдруг дёрнулся во сне и отчётливо, по-детски всхлипнул. Потом ещё раз. И затих.

Паника ударила кипятком. Это не VR. Не розыгрыш. Воздух был настоящим. Вонючие портянки, висевшие у печки-буржуйки, были настоящими. Боль в руке — тупая, пульсирующая, расходящаяся от плеча — была невыносима, физически настоящей. И этот звук. Кап. Кап. Кап.

Она поднесла к глазам правую руку. Тонкие пальцы, коротко стриженные ногти без всякого маникюра. Но кожа на тыльной стороне ладони была не её — слишком бледная, с лёгкой россыпью веснушек, которых у Анны никогда не было. А на безымянном пальце — тонкое серебряное кольцо. Обручальное скорее всего. Анны таких точно не носила.

Она попыталась встать. Ноги запутались в тяжёлой, подбитой мехом юбке. Анна опустила взгляд. На ней был китель. Женский китель войск Вермахта. С петлицами унтер-офицера. Под кителем — серая рубашка, пропитанная потом. На ногах — грубые ботинки, натирающие даже через шерстяные носки.

— Was zum Teufel? — прошептала она.

Фраза сорвалась с губ сама. Легко, привычно, обкатав язык, как гладкий камень. Анна никогда в жизни не говорила по-немецки. Она знала «хенде хох» и «Гитлер капут» из советских фильмов. Но сейчас она не думала — она знала. Знала, что «Was zum Teufel» — это «какого чёрта», и знала, что это грубо, и знала, что так говорят, когда...

Она попыталась подумать. Так, спокойно… Дыши… Это шок! Где мой телефон?

Рука сама, без команды мозга, метнулась к поясу. Пальцы нащупали тяжёлую ребристую рукоять. «Вальтер P38». Холод металла обжёг кожу. Она не знала, откуда знает, что это именно «Вальтер». Знала. Просто знала.

Она нащупала карман кителя. Вместо ее любимого пальто — шершавая ткань. Внутри лежал твёрдый прямоугольник. Фотография. На пожелтевшем картоне улыбалась она сама. Только волосы были уложены в старомодную волну, а на шее блестела тонкая серебряная цепочка со свастикой. На обороте — торопливым почерком: «Лизель. Помни, кто ты есть».

Сознание Анны Ковалёвой, программиста, человека, привыкшего, что у любой ошибки есть кнопка «отмена», столкнулось с абсолютной, неоцифрованной реальностью. Здесь не было «отмены». Здесь не было перезагрузки. Здесь был только этот блиндаж, этот запах, эта боль — и чужие руки, чужие ногти, чужая жизнь, которая теперь была её.

Где-то очень далеко, за толщей времени и бетона, сквозь гул в ушах, она услышала свой собственный, сорванный крик. Но губы, принадлежавшие теперь Лизель Шнайдер, даже не дрогнули. Только пальцы — чужие, тонкие, с веснушками — сжались в кулаки, впившись ногтями в ладони до крови.

Анна Ковалёва пропала на мокром асфальте Москвы 2026 года.

Лизель Шнайдер открыла глаза в вонючем блиндаже сорок третьего.

И ей было очень, очень страшно! У нее закружилась голова, и она вырубилась.

А за тысячи километров и восемьдесят три года отсюда, в оглушающей тишине московской больницы, другая девушка открыла глаза.

Глава 2. Лизель. Чужая кожа

Запах хлорки обжег легкие. Он был резким, химическим, мертвым. Такой запах она помнила только в лазарете, когда бинты кипятили слишком долго, сжигая старую кровь.

Лизель открыла глаза.

Над головой не было прогнивших досок блиндажа. Не было копоти на потолке. Над ней висела плоская белая плита, из которой лился ровный, мертвый свет. Ни одной тени. Ни звука. Только тонкий, монотонный писк — ритмичный, как стук метронома, — и тихое, сиплое дыхание.

Она попыталась сесть. Тело не подчинилось. Оно было свинцовым, чужим, распятым на чем-то твердом. Лизель скосила глаза вниз. Её руки — тонкие, с коротко стриженными ногтями — были привязаны к металлическим поручням широкими кожаными ремнями.

Плен? Допрос?

Паника ударила в голову, но какая-то часть сознания, ленивая и сытая, тут же отмела эту мысль. Слишком мягко. Ремни не резали кожу. Под спиной — не ледяная земля, а что-то пружинящее, обтянутое белой клеенкой.

Она повернула голову. Рядом стояла женщина в странном небесно-голубом халате и такой же шапочке. Она смотрела не на Лизель, а на светящуюся панель, где зеленые линии прыгали в такт писку.

Лизель открыла рот, чтобы крикнуть. Чтобы спросить, где капитан Вебер, где Грета, что случилось?

Срывающийся, совершенно чужой голос выдохнул:

— Мама? — Это ты?

Женщина в голубом вздрогнула. Обернулась. У неё было доброе, усталое лицо в мелкой сетке морщин.

— Анечка! Господи, Анечка, ты очнулась! Не двигайся, милая, ты в больнице. Мы тебя вытащим.

Анечка?

Лизель попыталась сглотнуть. Язык был чужим. Сухим. Она облизнула губы.

Женщина в халате нажала кнопку на стене. Послышался топот ног. В палату вбежали еще двое.

— Сергей Николаевич, она пришла в себя! Говорит!

— Как вас зовут? — мужчина в такой же голубой одежде склонился прямо к её лицу.

От него пахло мятой и чем-то спиртовым. Глаза у него были внимательные, цепкие.

— Вы меня слышите?

— Ja, ich höre.

Язык сам, без спроса, выдал немецкие слова. Лизель в ужасе прикусила его.

Мужчина нахмурился, выпрямился.

— Травматическая амнезия. Ушиб мозга. Зовите психиатра. И снимите ремни, она в сознании. Аккуратно.

Когда кожаные браслеты упали на клеенку, Лизель села. Резко, рывком, заставив аппаратуру испуганно запищать.

Она опустила взгляд на себя.

Голая. Под тонкой, казенной белой простыней. Но тело… Тело было не её. Оно было мягким, округлым в странных, неправильных местах.

Грудь — непривычно тяжелая и высокая. Живот — плоский, но с какой-то странной впадиной у пупка. Бедра — широкие, сильные, но лишенные жесткой солдатской мускулатуры.

Она вытянула руки перед собой. Пальцы дрожали. На тыльной стороне ладони не было веснушек. Кожа была смуглой, гладкой, а на запястье плотно сидел черный, гладкий браслет. Лизель ткнула в него ногтем. Браслет завибрировал. Стеклянная поверхность на нем вспыхнула ярким синим светом, и по ней, как муравьи, побежали какие-то буквы.

ANNA KOVALYOVA. BATTERY: 85%.

Лизель отдернула руку так, словно браслет её укусил. Холодный пот прошиб спину.

Она сидела посреди ослепительной комнаты. В чужом теле. В теле, которое носило на руке черную магическую коробочку, показывающую цифры и буквы.

Лизель Шнайдер, связистка при штабе вермахта, дочь пекаря из Дрездена, верившая в величие Рейха — закрыла лицо руками.

И вцепилась зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать. Боль была настоящей. Значит, и всё остальное — тоже.

Глава 3. Анна. Чужой почерк

Пробуждение началось с фантомной вибрации в ладони.

Пальцы Анны сжались на пустоте — смартфона в кармане кителя не было. Вместо него там лежала пачка сигарет «Юно», от которой пахло дешёвым табаком, какой-то резиной и отчаянием. Она провела подушечкой по картону. Мятая. Наполовину пустая. Лизель курила.

В блиндаже было тесно, как в гробу. Низкий потолок давил на затылок. Снаружи гудел лес и лязгал металл. Этот лязг — резкий, ритмичный, чужой — резал слух. В её московской жизни утро начиналось с тихого шелеста кондиционера, открываемого макбука, с запаха кофе из кружки с трещиной на ручке, с уведомлений на экране. Здесь утро начиналось с лязга и вони портянок.

Она села. Тело Лизель двигалось само. Мышцы подтянули ноги, рука легла на земляной пол. Анна чувствовала себя пассажиром в собственном скелете. Она хотела повернуть голову налево — тело повернуло направо. Хотела поднять правую руку — поднялась левая, та, что в гипсе, и отозвалась тупой болью.

Стоп. Стоп.

Рука опустилась. Сама.

Свет пробивался сквозь щель в плащ-палатке. Она встала, морщась от боли в затёкшей шее, и потянулась к кителю. Пальцы нащупали в нагрудном кармане твёрдый картон. Удостоверение. Лизель Шнайдер.

Анна поднесла фото к свету. На снимке у Лизель была проколота мочка левого уха — там блестела крошечная серебряная звёздочка. Анна провела пальцем по своему уху. Даже дырка в ухе — не её.

Она попыталась вспомнить, как это — носить серьгу. Тяжесть в мочке. Привычку поправлять её.

— Шнайдер! — рявкнули из прохода. — Хватит греть нары! Вебер рвёт и мечет.

В проходе стоял фельдфебель. Лицо — красное, как варёная свёкла. Усы — щёткой. Анна едва не вскинула руку в приветствии — локоть дёрнулся сам по себе, по старой памяти тела. Она с усилием прижала ладонь к бедру. Ногти впились в ткань.

Не смей — этого делать...

Фельдфебель не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он смотрел на неё с презрением, как смотрят на сломанный инструмент.

Выйти из блиндажа было всё равно, что нырнуть в ледяную воду. Воздух пах мокрой шерстью, бензином и тушёной капустой. Под маскировочной сетью, за складными столами, люди склонились над картами. Гудели, потрескивая, рации.

Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается. Это были не картинки из учебника истории. Это были живые люди. Живые немцы. Живые враги.

У входа в радиорубку часовой вскинул автомат.

— Пароль.

Горло само вытолкнуло гортанный звук:

— Eiche. Дуб.

Анна замерла. Она не знала этого слова. Она вообще не знала немецкого. Но оно пришло — легко, привычно, из ниоткуда. Как пароль от Wi-Fi, который ты вводил сотни раз и больше не помнишь, но пальцы помнят.

Это знало само тело... Тело помнило. А она — нет.

Внутри радиорубки пахло озоном и горячим железом. Грета сидела в углу и по ее виду, она засыпала — ресницы подрагивали, руки подложены под щёку.

Анна видела такие жесты у коллег в «опенспейсе», когда кто-то засыпал над клавиатурой. Но здесь это не выглядело милым. Здесь это выглядело как единственная защита, которая осталась.

Анна подошла к столу. Аппаратура встретила её мёртвым металлом. Чёрные шкалы, латунные тумблеры, провода, уходящие в стену.

Надо как-то включать...

Она села. Кресло было жёстким, оно впивалось в рёбра.

Пальцы легли на тумблеры. Мышечная память Лизель сработала быстрее мысли. Большой палец утопил кнопку. Вспыхнули тусклые зелёные лампы. Гудение трансформатора отдалось в пятках.

Анна попыталась убрать руку. Рука не двинулась. Пальцы уже крутили верньер настройки. Руки легли на телеграфный ключ.

Нет. Нет, нет, нет.

Она закрыла глаза. Программист внутри неё кричал, требуя интерфейса и логов. Где кнопка «отмена»? Где Ctrl+Z? Где, чёрт возьми, выход?

Но руки Лизель уже жили своей жизнью. Левая была на верньере настройки, правая — на ключе. Точка-тире. Точка-тире-точка. Ритм был чётким, как метроном. Как её собственный пульс. Как код, который она писала ночами.

Анна открыла глаза.

Её пальцы порхали. Они отбивали ритм и принимали входящую морзянку. Стук сливался в цифры. Координаты. Время. Тип боеприпасов.

И тут до неё дошло.

Она не просто передавала и принимала. Она понимала морзянку. Она, Анна Ковалёва, которая не отличит точку от тире, которая в школе прогуливала физику, которая последний раз держала в руках что-то сложнее айфона в детстве.

Её руки знали.

Координаты. Квадрат 47-12. Время: 06:40. Цель: скопление живой силы противника. Огонь на подавление.

Сознание Анны билось о черепную коробку. Оно наблюдало, как её собственные руки передают приказ на артподготовку по квадрату, где сейчас возможно наши войска или партизаны. Она была просто идеальным, послушным инструментом. Пальцем, нажимающим на спуск.

Она попыталась разорвать связь. Дёрнуть провод. Ударить по ключу. Сломать. Что угодно.

Рука не дрогнула. Точка. Тире. Точка-точка-тире.

Приказ ушёл.

— Шнайдер! — голос Вебера ударил из динамика. — Ко мне. Живо.

Анна сняла наушники. Руки дрожали. Она встала, одёрнула китель и пошла к выходу, чувствуя, как между лопаток упирается невидимый ствол.

Она открыла полог палатки.

Слепящее, яркое, невозможное солнце ударило в глаза. Оно светило над лесом. Сорок третий год. Война. Она стояла одна.

За деревьями поднимался дым. — Её дым.

Кто-то там уже умер. Потому что она передала цифры. Потому что её руки сделали всё правильно.

Глава 4. Анна. Блиндаж

Сон не шёл. Этот блиндаж не выпускал её.

Анна лежала на нарах, глядя в чёрный, сочащийся сыростью потолок. Тело Лизель требовало отдыха — оно устало от двенадцатичасовой смены у гудящей рации, — но разум Анны Ковалёвой гнал сон прочь.

Каждый раз, закрывая глаза, она видела моргающую лампочку и передаваемые координаты. Квадрат 47-12.

Она не знала, погиб ли кто-то. Она знала только одно: приказ ушёл. Именно её руки — послали снаряды в живых людей.

Она села, кутаясь в колючее одеяло. Пальцы сами метнулись к карману кителя. «Вальтер». Холод металла обжёг кожу. Оружие, которое Лизель носила для статуса, для Анны стало единственным «последним шансом». Если её придут брать — она не пойдёт. Пулю в рот — это быстро. Только бы не пытки, а потом выстрел в затылок у стенки.

Мысль была холодной и ясной. Анна удивилась ей. Кто бы мог подумать, что еще вчера её мысли были только о кофе, коде и заказах на «WB».

В углу зашебуршало.

Грета. Соседка по нарам, такая же связистка. Она проснулась, заворочалась в соломе и села, обхватив колени руками — так, будто хотела стать меньше, чем была.

В тусклом свете коптилки её лицо казалось старушечьим: бледное, осунувшееся, с обветренными, потрескавшимися губами. А ведь ей было не больше двадцати. На лбу уже пролегли две глубокие морщины — не от возраста, от усталости. Между пальцев торчала вечная сигарета, недокуренная до конца.

— Опять не спишь, Шнайдер? — голос Греты был хриплым от дешёвого табака. — У тебя лицо серое. Будто призрак увидела.

Анна заставила себя разжать челюсти. Улыбнуться уголком губ — так, как это делала Лизель. Она не знала, как именно улыбалась Лизель. Но тело знало. Мышцы натянулись сами.

— Душно, — выдавила она. — И Вебер орал.

Грета хмыкнула, доставая из кармана помятую пачку.

— Он на всех орёт. С тех пор как шифровальщики в Берлине его прошлый бред завернули, он на воду дует.

Она чиркнула спичкой. Огонь выхватил из темноты её тонкие, в цыпках руки.

— Слушай, Лизель... у тебя лишней сигареты нет? Мои кончились, а до жалованья... — она осеклась, заметив взгляд Анны. — Что?

Анна смотрела на неё. На руки в цыпках. На морщины. На то, как она сжимает пустую пачку. Это — был враг. Часть машины, которая убивает. И одновременно — просто женщина. Двадцать лет — которая курит дрянной табак. Мёрзнет и боится.

Анна молча достала из кармана кителя свою помятую пачку «Юно». Протянула. Грета схватила её трясущимися пальцами.

— Ты святая, — прошептала она, жадно затягиваясь.

— Слушай... завтра. Третий СС и Латыши. Будут чесать лес от Кривых болот. Говорят, там целая армия этих... лесных.

Анна почувствовала, как внутренности скручивает ледяной узел.

— Откуда знаешь?

— В штабе болтали. За кофе. Хотят выжечь всё.

Грета докурила, затушила бычок о подошву сапога и тут же, воровато оглянувшись, потянулась за второй. Анна смотрела, как она ломает бумажную гильзу, и понимала: эта женщина — такая же жертва. Такая же шестерёнка.

— Если Вебер узнает, что я тут курю, он мне, голову, оторвёт. Сказала Грета.

— Спи, — буркнула Анна, отворачиваясь к стене.

Анна дождалась, пока дыхание соседки станет глубоким. Только тогда она осторожно, чтобы не скрипнули нары, встала.

Ночь в штабе жила своей жизнью. Гул генератора. Охрипший смех у полевой кухни. Патруль — тяжёлые шаги, лязг затвора. Анна вжалась в тень. Сапоги Лизель были слишком велики, ступня внутри чулка скользила, и каждый шаг грозил выдать её хрустом гравия.

Она добралась до радиорубки.

Внутри было жарко и пахло озоном. Она села в кресло. В полутьме нащупала журнал дежурств. Толстый, в картонном переплёте. Открыла на сегодняшней дате. Пробежала глазами сухие казенные записи:

«Лизель. Принято. Передано. Ошибок нет».

Ошибок нет.

Она захлопнула журнал. От звука в тишине она вздрогнула.

Она не могла повлиять на систему. Она могла только стать ошибкой.

Анна закрыла глаза. В темноте, в гуле генератора, в запахе озона, она вдруг отчётливо поняла: у неё есть только одно оружие. Её руки. Её память. И то, что она знает, что передаёт.

Завтра — она дождётся приказа и передаст его. Но она запомнит. Каждую цифру. Каждое время. Каждую цель. А потом... Потом она что-нибудь придумает.

Рассвет пробивался сквозь щели брезента грязно-серым. Анна вернулась в казарму за минуту до подъёма. Упала на нары, натянула одеяло и провалилась в тяжёлый, каменный сон.

Глава 5. Анна. Право на ошибку

Сон отпустил её резко, как рывок за шиворот.

В блиндаже стоял сизый, густой чад. Грета уже не спала — она сидела на нарах, сгорбившись, и безостановочно смолила, стряхивая пепел прямо на земляной пол. Огонек её сигареты был единственным живым пятном в полумраке.

— Подъем, Шнайдер, — буркнула она, не поворачивая головы. — Вебер лютует. Сказал, если через пять минут тебя не будет, пойдет искать с автоматом.

Анна молча кивнула. Горло после вчерашней ночи пересохло, язык казался наждачной бумагой. Она спустила ноги с нар. Сапоги Лизель, которые вчера казались просто тесными, сегодня натерли кровавые мозоли. Каждый шаг отдавался тупой болью.

Снаружи пахло гарью и мокрым снегом. Октябрь сорок третьего в этих лесах пах смертью. Анна вдохнула этот воздух полной грудью, пытаясь унять дрожь в коленях. Она знала, что сегодня умрут люди. Знала, что если она не вмешается, их убьет приказ, такой-же — как её руки отстучали вчера.

Радиорубка встретила её привычным гулом трансформаторов. Грета тенью скользнула следом, плюхнулась на ящик из-под снарядов и тут же прикурила новую от старой.

— Ты чего серая такая? — прошептала она, выпуская дым в сторону печки. — Будто призрак увидела.

— Ночь не спала, — голос Анны прозвучал хрипло, по-утиному. Она прокашлялась, пытаясь поймать интонацию Лизель — жесткую, чуть ленивую. — Голова трещит.

— У Вебера у самого трещит, — Грета кивнула на полог штабной палатки. — Ему из дивизии фитиль вставили. За вчерашний квадрат. Говорят, пустышка. Разведка облажалась, а мы снаряды сожгли. Теперь он на ком угодно отыграется.

Анна почувствовала, как внутри всё леденеет. Пустышка. Значит, в квадрате 47-12 не было партизан.

От этого почему-то не становилось легче.

Она села за стол, положила ладони на холодное дерево. Пальцы всё ещё помнили ритм морзянки. Точка-тире. Квадрат. Сорок семь. Двенадцать. Она закрыла глаза, восстанавливая в памяти каждую цифру. Теперь это было её. Её личная карта минных полей.

Полог палатки откинулся с тяжелым хлопком.

Капитан Вебер не вошел — он ворвался. Маленький, жилистый, с лицом цвета старой кирпичной крошки. Его глаза, обычно тусклые, сейчас горели сухим, нездоровым огнем. Он обвел рубку взглядом, зацепился за Анну, и его губы искривились.

— Шнайдер.

Анна встала. Тело сработало само — каблуки сомкнулись, правая рука взлетела к виску в идеальном, отточенном годами службы «хайль». Анна едва не заскрипела зубами. Этот рефлекс был глубже её собственного страха.

— Так точно, герр капитан.

— Где данные по Кривым болотам? — он подошел вплотную. От него разило дешевым коньяком и мятным порошком от зубной боли. — Дивизия требует координаты через десять минут. — Или ты хочешь, чтобы мы с тобой вместе прочесывали эти болота?

Анна смотрела на него и видела не нациста. Она видела выгоревшего менеджера среднего звена, у которого горят дедлайны, а сверху орет начальство. Вебер боялся. Он боялся не русских, он боялся трибунала.

— Данные готовы, герр капитан, — ровным голосом сказала Анна.