Его первая
— Я же говорил, что вы будете падать в обмороки. Но думал, мы дойдём хотя бы до места преступления.
Звон в голове оборвался разом, будто дрожащую струну накрыли ладонью.
Ей вдруг до дрожи захотелось рассказать всё. Не носить это больше в себе, попросить помощи, а не разбираться одной. Он лик. Уж он-то знает, как это бывает, когда не владеешь собой.
— После той ночи... со мной творится что-то странное. Иногда накатывает... не знаю, как сказать. Мне страшно, и становится дурно, и...
— Вы пережили сильное потрясение, леди, — мягко сказал он и отстранился.
Нике стало обидно.
Он не принимает её всерьёз. Вот и лекари сказали, что она совершенно здорова. Но руны, которые на ней вырезали... Это же был ритуал, и точно тёмный, запретный. О таком не писали ни в одной книге, а перечитала она их за три недели немало.
Значит, разберётся сама.
На углу мальчишка-газетчик размахивал свежими листками: «Вторая жертва зверя! Петиция в Совете!» Ника отвернулась.
За чугунными воротами начинался другой город. Фонари вдоль аллеи горели на рунах и к утру гасли сами, без всякого фонарщика. Только самый дальний ещё светился в тумане.
Ника остановилась у пруда, там, где тропинка сбегала к воде между двумя старыми ивами.
— Мы почти пришли.
— Здесь? — Детектив обвёл взглядом аллею: скамейки, каменную вазу с подвядшими от жары петуньями, сонных уток на сером от тумана пруду. — Но это же самая середина городского парка. Вы очнулись здесь?
— Нет. Очнулась я не здесь.
Она и сама понимала, что это похоже на бред.
— Там был лес. Настоящий лес, понимаете? Деревья стояли стеной, слишком высокие, не такие, как здесь. Поляна. Камень. — Она сглотнула. — Было темно, ни одного фонаря, ни звука с улиц, а отсюда их слышно всегда, даже ночью. Я сделала несколько шагов, и раз — я уже тут. Обернулась, а поляны нет.
Рен молчал. Это молчание было ей знакомо. Так молчали лекари, прежде чем сказать что-нибудь участливое про расшатанные нервы.
— Не надо, — вскинулась она. — Не говорите мне про потрясение.
— Я и не собирался. — Он закрыл глаза, потянул воздух раз, другой. — Но я ничего не чую.
— Вы... чуете? У вас магическое чутьё?
— Только за него ликов и берут на службу. Вы не знали?
— Я как-то не задумывалась. — Ника шагнула к нему. — А у вас есть хоть какие-то догадки? Иллюзия? Портал? Внушение? Или… дело во мне?
— Иллюзию я бы учуял, чары пахнут. — Он пожал плечами. — Скорее уж портал. Как в сказках: раньше люди запросто ходили через врата, шагнёшь в одни, выйдешь из других.
Нянюшка рассказывала ей такое на ночь, вместе с историями про говорящих лис.
— Вы издеваетесь.
— Почему же? Говорят, и сейчас бы ходили, только магия угасает. Когда-то люди обходились даже без рун. Сырой поток. — Он вдруг посмотрел на неё в упор. — Как вы нашли мой адрес?
* * *
Рен опустился на корточки у самой воды, там, куда она показала.
Привычка осталась ещё с участка: смотри, доверяй чутью, и только потом думай. Глина у берега, истоптанная утками. Две ивы, свесившие ветки почти до воды. Трава между ними примята, но так примята трава в любом парке, где по вечерам сидят парочки. Прошло три недели, были дожди. Никаких следов здесь остаться не могло. Полицейский маг начертил бы поисковую руну, записал бы, что ничего не нашёл, и ушёл. Рену оставалось только чутьё.
И всё же он раздвинул ветки. Низко на коре, там, где мог зацепиться подол, висела нитка. Почти белая, шёлковая. Он представил рыженькую в том платье. Какой она была в ту ночь? Молочный шёлк на бледных плечах. Волосы убраны наверх, открытая шея, там, где теперь белеет шрам. Веснушки, которые она наверняка пыталась запудрить. Юбка, которая льнёт к бёдрам, пока идёшь.
Он втянул воздух. Пахло всем подряд: тиной, утками, мокрой травой. А за ивами, в двух шагах, не пахло ничем. Будто кто-то вырезал кусок воздуха.
Там, где нашли убитых девушек, было точно так же.
— Ваш адрес мне дал лекарь, — сказала девушка у него за спиной.
— Лекарь, — повторил Рен, не оборачиваясь.
— Тот, что сводил мне шрамы. Он сам об этом заговорил, когда увидел руны. Сказал, что в полицию идти не обязательно. — Она помедлила. — Чтобы не было шума. С моим именем и так связано несколько скандалов. Ещё один мне ни к чему. Он написал адрес на обороте рецепта.
Рен потёр основание большого пальца, там, где под кожей теплилась её руна.
— Любопытно. Где ваш лекарь его взял?
— Я не спрашивала.
Где он живёт, не знал почти никто. Может, адрес нашли в участке, в старых бумагах? Добраться до них мог любой аристократ, были бы деньги и связи. Но кому это понадобилось?
По аллее протрусила тощая бродячая собака с порванным ухом. Остановилась, оглядела их, прикидывая, не перепадёт ли чего. Не перепадало. Собака повела носом в сторону Рена, прижала уши и поскорее убралась.
— Обычная собака, — едва слышно сказала Ника. — Лик в звере весит столько же, сколько в человеке. Эта слишком мелкая. — Она подняла глаза на Рена. — Детектив, а какой у вас зверь?
Рен хмыкнул. За зверя его всё детство дразнили, и он до сих пор не любил, когда об этом спрашивали. Хотя сыщиком он стал как раз из-за зверя.
— Большой у меня, — буркнул он и осёкся. — Зверь, в смысле.
— Ну, размер я примерно прикинула, он же не меняется, — кивнула рыженькая. — И всё же, кто вы?
— Детектив. И осмотр я закончил, — отрезал Рен и поднялся. — Провожу вас домой, леди.
Глава 5
Ника. Сереника Амбри.
Рен вывел её имя на клочке бумаги и приколол к стене, чуть в стороне от листка с именами погибших.
Где-то он уже слышал эту фамилию... Амбри. На старом наречии, которым пишут на гербах, это значит «янтарь». Глаза у неё были ореховые с золотом. Почти янтарные. Семейное, что ли?
С её именем и так связано несколько скандалов, сказала она. Надо разузнать каких.
Двадцать три. Рыжая. Веснушки, которые она прячет под пудрой. И едва заметные шрамы после встречи с маньяком, которые прячет под кружевом. Пять лет боевого факультета. Зачем она вообще туда поступила?
Девушки её круга учат руны на удачу и румянец, танцуют и выходят замуж. Боевой факультет — это синяки, казармы и насмешки. Туда не идут из прихоти. Капризная барышня сбежала бы в первую же неделю, после первого сломанного ногтя.
Пять лет. В студенты берут с восемнадцати, ей двадцать три. Значит, пошла сразу, как только разрешили. Будто давно всё решила и считала дни.
И опекун. Не отец, не мать, опекун. У девушки из такого дома.
Что случилось с Сереникой Амбри до восемнадцати?
Впрочем, к делу это не относится.
Надо навестить её лекаря.
* * *
Ника заперла дверь на ключ, подумала и подпёрла её стулом. Ключ был и у горничной, а Бетти вечно входила без стука. Объяснять, почему леди стоит перед зеркалом раздетая, с карандашом в зубах, Нике не хотелось.
Она спустила сорочку с плеч.
Три недели она старалась не смотреть. Одевалась, не поворачиваясь к зеркалу, мылась, притушив светильник. Лекарь свёл шрамы до тонких белых линий, почти красивых, если не знать, откуда они.
С руками было проще всего. Она присела на край кровати, положила на колено лист, вырванный из старой тетради по рунологии, и перерисовала цепочку рун с левого предплечья. Потом с правого. Отток, отток, русло. Отток, русло, отток. Одни и те же, только в разном порядке.
С горлом пришлось повозиться. Она запрокинула голову, скосила глаза в зеркало, и отражение уставилось на неё с тем же выражением, с каким тётушка проверяла счета. Руна у ямки между ключицами была короткая, в три черты. Ника такую не знала.
Смотреть на ту, что вырезали ей над сердцем, было страшнее всего.
Самый большой знак. Похожий на отток, но не совсем, будто кто-то взял знакомую руну и вывернул наизнанку. Она перерисовывала, стирала, рисовала снова. Линии путались. В зеркале всё было наоборот: правое становилось левым, а направление черт...
Ника замерла с карандашом над бумагой.
Направление. Руна оттока показывает, куда течёт сила. Из сосуда наружу. А она-то всё это время думала, что из неё силу выкачивали.
А вдруг руна у сердца не выкачивала силу, а закачивала?
В дверь постучали. Ника дёрнулась, и карандаш чиркнул через весь лист. Она сгребла рисунки под подушку и натянула сорочку на плечи.
— Леди Сереника, вас ждут к ужину!
— Иду! — отозвалась она как можно беззаботнее.
Столовая в доме Амбри не менялась лет сорок. Рунных светильников дядя здесь не терпел, и на столе, как в старину, горели свечи. Те же тёмные панели, тот же прадед на портрете над камином. Он смотрел на домочадцев так, будто подозревал каждого в краже серебра. Тот же длинный стол, за которым могли бы усесться двадцать человек, но садились трое.
Их должно было быть четверо.
Дядя уже сидел во главе, прямой, как спинка собственного кресла. Теперь совсем седой, а ведь когда-то был таким же рыжим, как её отец на портретах. Тётушка по правую руку от него расправляла салфетку так, словно от каждой складки зависела судьба Совета.
— Ты опоздала, — сказал дядя, не отрываясь от «Городских ведомостей».
— Простите, дядя. Зачиталась.
Ника села на своё место, по левую руку. Мамин стул рядом с ней давно убрали, и никто ни разу об этом не заговорил. Наверное, так же когда-то убрали и папин. Папа был младшим братом дяди и умер от сердечного удара, когда Нике было пять. Его она почти не помнила.
У дяди с тётушкой так и не появилось своих детей. Когда папы не стало, они забрали в дом его вдову и маленькую дочь, и всё, что тётушка берегла для своих детей, досталось Нике: кружевные чепчики, гувернантки, правила. Леди не бегает по лестницам. Леди не перебивает. Леди не вертится на стуле и не начинает десять дел, не закончив ни одного. Тётушка любила её, в этом Ника никогда не сомневалась. Но любила так старательно, что иногда было нечем дышать.
Мама первые годы почти не выходила из комнаты. А потом однажды весной ожила: снова смеялась, громко, не по-тётушкиному, и бегала с Никой наперегонки по лестнице, по которой леди не бегают.
— Ты вылитый папа, — говорила мама и ерошила её рыжие вихры.
Подали суп. Тётушка дождалась, пока лакей отойдёт, и промокнула губы салфеткой, хотя к супу ещё не притронулась.
— Бетти сказала, ты уезжала сегодня на рассвете.
Бетти, разумеется, сказала. Бетти рассказывала всё и всем. Особенно то, о чём её просили молчать.
— К модистке, — ответила Ника. — Хотела успеть до очереди.
— На рассвете?
— Это очень хорошая модистка.
Дядя поднял глаза от газеты. Ника выдержала его взгляд. За эти годы она научилась ему врать.
— В городе неспокойно, — сказал дядя и снова зашуршал газетой. — Вторая девушка за три недели. А Совет всё обсуждает, не ущемит ли петиция чьих-нибудь прав.
— Каких прав, дорогой? — вздохнула тётушка.
— Вот и я спрашиваю. Сто лет назад ликов держали там, где положено, и никого не находили растерзанным. Распустили зверей, вот и доигрались.
Дядя ликов не выносил. Не так, как остальные в Совете, по долгу и по привычке, а как-то лично: стоило при нём сказать «лик», и пальцы на ножке бокала белели. Почему, ей никто не объяснял.
Она представила, как детектив Рен Хейл сидит рядом с ней за этим столом в своей мятой рубашке и вежливо просит передать соль. Дядя, наверное, уронил бы газету в суп.
Интересно, сколько ему? Лет на пять старше неё, не больше. Но рядом с ним она почему-то чувствовала себя совсем девчонкой.
— Бедный лорд Торн. — Тётушка покачала головой. — Каково ему сейчас, после смерти сестры... Говорят, на нём лица нет.
— Прощание с леди Аделиной будет в субботу, у Торнов, — сказал дядя. — Мы приглашены.
— Там будет всё общество, — оживилась тётушка и тут же спохватилась, поправила салфетку. — Траур, конечно, траур. Но будут и молодые люди из хороших семей. Сезон на исходе, дорогая, а ты всё отказываешь.
— Я не отказываю, тётушка. Мне просто никто не нравится.
— Тебе никто не нравится третий год подряд.
— Мне надо было закончить академию.
Тётушка поджала губы. Ника уткнулась в тарелку. Окна стояли открытыми, и в тишине было слышно цикад в саду.
Но сдаваться тётушка не собиралась. Отложила ложку и заговорила снова, мягко и терпеливо, тем самым тоном, каким когда-то объясняла, почему леди не бегает по лестницам.
— Пойми, дорогая, дело не в том, нравится тебе кто-то или нет. Тебе нужен сильный муж. С настоящей, хорошей магией. Магию нужно сохранить в роду.
Магию. Ника вспомнила руну над сердцем, вывернутую наизнанку, и поморщилась. Сильных магов среди женихов этого сезона можно было пересчитать по пальцам, и ни с одним ей не хотелось оказаться даже за одним столом, не то что в одной постели. Они говорили о своих рунах так, будто сами их изобрели, а на неё смотрели, прикидывая, сколько магии получат в приданое.
Уж лучше за голубоглазого детектива. Тот хотя бы красив.
— Пусть выходит за кого хочет, — вдруг сказал дядя.
Ника и тётушка разом посмотрели на него.
— Лишь бы у него была магия. И чтобы он не был наследником. Серенике нужен муж, который войдёт в род Амбри и примет наше имя. На это согласится любой второй сын. — Он сложил газету. — Торны ждут ответа с весны, Сереника. Присмотрись наконец к Китфорду.
Ника мысленно застонала. Опять. Дядя завёл этот разговор ещё весной, задолго до той ночи в парке, и с тех пор заводил его исправно, как часы.
Лорд Максимилиан Торн когда-то должен был стать ей отчимом. Ей было пятнадцать. Он единственный из маминых знакомых разговаривал с ней как со взрослой, и это её подкупало. Но мама улыбалась ему вежливо и сухо, и Ника уже понимала: маме он не нравится.
Нике же лорд Торн нравился. Ещё ей нравился его старший сын, Августин. Сдержанный и внимательный, он слушал её болтовню так серьёзно, будто она говорила что-то важное. А вот младший, Китфорд, бесил её одним своим видом. Они были ровесниками, но уже тогда, в пятнадцать, он смотрел на всех как на просителей. Напыщенный смазливый блондинчик, сноб до кончиков ногтей.
Тогда ей казалось, что хуже такого сводного брата с ней ничего случиться не может.
А потом мама исчезла.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов