Метро "Свобода"

Соня достала из кармана формы одноразовые перчатки, которые машинально сунула туда перед сменой. Они были мятные, с запахом лаванды — какой-то идиот из снабжения закупил их для «повышения лояльности персонала». Сейчас этот запах казался насмешкой над концом света. — Светите сюда, — скомандовала она Майору.

Первый пациент. Мужчина лет пятидесяти. Спина представляла собой один сплошной багрово-черный струп. Кожа лопнула. — Пить… — просипел он. — Нельзя, — Соня проверила пульс. Нитевидный. — У вас пробито легкое. Если дать воду, захлебнетесь. Она перешла к следующему. Девушка, почти подросток. Лицо чистое, но руки… Руки сгорели до мяса, до обнажившихся сухожилий. — Как тебя зовут? — Лена… — Лена, смотри на меня. Дыши со мной. Вдох… выдох…

У нее не было ничего. Ни обезболивающего, ни даже чистой воды, чтобы промыть раны. В рюкзаках у военных оказались только армейские сухие пайки, бутылки с минералкой и водка. Соня взяла водку. — Будет больно, — предупредила она Лену. — Очень больно. Но если не сделать это, ты умрешь от заражения крови. Она открыла бутылку. Девушка зажмурилась. Соня лила ледяную жидкость прямо на обнаженное мясо. Лена закричала так, что, казалось, дрогнули своды тоннеля. Она выгибалась, пытаясь вырваться, но Майор и еще один боец крепко держали ее за плечи. — Терпи, девочка, терпи, — шептала Соня, срезая ножницами клочья сгоревшей одежды. — Дыши.

Она работала два часа. Время потеряло смысл. Она превратилась в автомат. Найти пульс. Остановить кровотечение (там, где оно было артериальным — жгут из ремня). Обеззаразить водкой. Перевязать. Следующий. Медикаменты закончились через сорок минут. Она перешла на чистые куски своей собственной формы, разрывая штанины.

Когда она закончила, в камере осталось двенадцать человек. Восемь она проводила в лучший мир, просто накрыв им лица своими куртками, потому что у нее не было сил смотреть в их стекленеющие глаза. Соня вышла в тоннель и села прямо на шпалы. Ее трясло. Руки, несмотря на перчатки, были в волдырях от ожогов и липкие от чужой крови. Желудок сводило спазмом, но во рту было сухо.

— На, — Майор протянул ей флягу. — Глотни. Соня сделала жадный глоток и тут же пожалела. Дешевая водка обожгла пищевод. Она закашлялась. — Выживут? — спросил Майор. — Трое, — хрипло ответила Соня. — Если не начнется гангрена. У вас есть антибиотики? Пенициллин? Хоть что-нибудь? Майор покачал головой. — В аптечках только жгуты и ИПП. Мы не госпиталь. Мы — заградотряд.

— Где Игорь? — На нижнем ярусе. Говорит, нашел щит. Гонит воду в технические баки.

Игорь в это время действительно был на нижнем ярусе. «Свобода» оказалась куда сложнее, чем он помнил по чертежам. За годы автономного существования станция обросла наростами из человеческой нужды. В служебных помещениях, где должны были стоять пульты связи, теперь были нары из досок. В комнате отдыха персонала — склад консервов, явно вынесенный с какого-то продуктового.

Игорь спустился по ржавой лестнице в кабельный коллектор. Здесь было сыро и пахло озоном сильнее. Гул вентиляции здесь превращался в настоящий рев. Щит управления находился за массивной стальной переборкой. Игорь сорвал пломбу — пломба висела для виду, замок был сбит кувалдой еще лет десять назад. Внутри пахло озоном и озоном. Высоковольтное оборудование гудело.

Игорь надел резиновые перчатки, висевшие на гвозде, и подошел к панели. Тумблеры. Реле. Амперметры. Система жизнеобеспечения станции была рассчитана на автономность в течение тридцати суток для роты солдат. Сейчас здесь было около пятисот гражданских. Математика была простой и безжалостной.

Он включил резервный насос. Где-то внизу, под многотонным слоем бетона, в дренажных резервуарах, куда стекала грунтовая вода, загудело. Игорь открыл вентиль. Вода пошла по трубам вверх, в баки-накопители, расположенные под потолком платформы. — Хоть мыться будет чем, — пробормотал он.

Он перешел к пульту вентиляции. Красная лампа мигала над надписью «Фильтры ФП-300. Ресурс 15%». Пятнадцать процентов. Это означало, что угольные кассеты, способные задерживать радиоактивную пыль, забиты. Еще пара часов работы на полной мощности, и пыль пойдет в общий контур. Игорь переключил режим. Теперь вентиляция работала на тридцать процентов мощности. Воздух на станции стал ощутимо тяжелее, но лампы «Радиационный контроль» на стенах пока молчали.

Он посмотрел на расходомер воды. Баки наполнялись медленно. Слишком медленно. Игорь вышел из щитовой и пошел вдоль труб. Он шел, касаясь металла ладонью. Вибрация. Звук. В тупиковом ответвлении, за гермодверью с надписью «Не входить. Опасно для жизни», он нашел источник. Труба была разорвана. Не взрывом — коррозией. Из трещины толщиной с палец хлестала вода, уходя прямо в грунт, в дренаж. Расчет расхода: примерно сто литров в час. За сутки они теряли две с половиной тонны питьевой воды.

Игорь вернулся на платформу, когда красный аварийный свет сменился тусклым желтоватым. Кто-то нашел дизель-генератор и запустил штатное освещение. Станция «Свобода» предстала во всей своей ужасающей красе.

Это был Ноев ковчег, набитый крысами. Люди разделились на касты. У края платформы, заняв лучшие места — сухие, подальше от вентиляционных решеток, откуда тянуло холодом из тоннелей, — расположились «местные». Те, кто работал на станции: обходчики, слесари, полицейские из отдела метрополитена. Они уже успели организовать оборону из перевернутых лотков «Печать» и колючей проволоки, смотанной где-то в технических помещениях.

В центре, прямо на путях, где бетон был чище, разбили лагерь «беженцы» — те, кто спустился в панике. Они сидели семьями, прижимая к себе узлы с вещами, которые спасли из горящих квартир. Среди них уже шныряли темные личности. Соня видела, как у женщины с ребенком отобрали сумку с детским питанием. Двое парней в спортивных костюмах просто подошли, один приставил к горлу женщины заточку, а второй забрал пакеты. Женщина заплакала, прижимая к себе младенца, но кричать не посмела.

— Эй, док! — окликнул ее Хмурый. Он сидел на ящике, разбирая автомат. — Там в южном тоннеле опять орут. Иди разберись. — Я не могу разбирать конфликты, — устало ответила Соня. — Я могу только штопать дыры. — А придется, — Хмурый клацнул затвором. — Майор сказал, ты теперь в штате. Медслужба. А медслужба подчиняется коменданту.

Игорь подошел к ним бесшумно. — Комендант — это вы? — спросил он Хмурого. — Майор — комендант. Я — начальник службы безопасности, — с нажимом произнес Хмурый. — Безопасности? — Игорь усмехнулся. — Вижу, как вы обеспечиваете безопасность. Вентиляция забилась, вода уходит в трубу, на платформе грабежи.

Хмурый вскочил. В его руке мгновенно оказался пистолет. — Ты на кого тянешь, очкарик? Игорь даже не моргнул. Он сделал шаг вперед, входя в личное пространство Хмурого. — Опусти ствол, — тихо сказал Игорь. — Если ты выстрелишь здесь, пуля может срикошетить от свода. Пробить кабель высокого напряжения. Свет погаснет. Начнется давка. Твои люди затопчут друг друга. Твоя власть закончится через три секунды после вспышки. Опусти. Оружие.

Хмурый побелел. Он был убийцей, он привык решать вопросы силой, но он не привык, чтобы с ним разговаривали на языке причинно-следственных связей. Он не понимал, как работает этот мир, где угроза смерти математически обоснована. Пистолет дрогнул и опустился.

— Док, — Игорь повернулся к Соне. Его голос снова стал мягким, почти заботливым. — Иди в северный тоннель. Там, где дренажная камера, есть ниша. Перегороди ее коробками. Это будет лазарет. Никто не имеет права заходить туда без твоего разрешения. Даже Майор. Я поговорю с ним. — А вы? — А я буду считать, — он кивнул на толпу. — У нас проблема.

Ночь наступила для них, когда выключили резервное освещение, чтобы сэкономить дизель. Станция погрузилась в багровую полутьму аварийных плафонов. Соня сидела в своей нише. Она переделала ее, отгородив угол списанными рекламными щитами. Внутри пахло хлоркой — Игорь где-то нашел ведро и порошок — и смертью. Она не спала. Она слушала. Станция не спала. Она жила своей жуткой ночной жизнью.

Плакали дети. Кричал мужчина в дальнем конце платформы, которого ломала лучевая болезнь — его кожа уже начала покрываться красными пятнами. Никто к нему не подходил. Где-то в тоннелях, в перегонах, что-то скреблось. Металл о бетон. Возможно, деформация конструкций от температуры наверху. Возможно, крысы размером с собаку, которые всегда жили в подземельях.

К Соне подсел Игорь. Он принес две банки тушенки и бутылку воды. — Ешь, — он протянул ей открывашку. — Я не могу. — Ешь, — повторил он без угрозы, но с такой непреклонностью, что Соня взяла банку. Тушенка была холодной, безвкусной, но желудок, вспомнив, что такое еда, свело спазмом.

— Сколько? — спросила она, облизывая ложку. — Что «сколько»? — Сколько мы продержимся? Игорь посмотрел наверх, на бетонный купол станции. — Если ничего не изменится — двадцать два дня. Это если урезать пайки до восьмисот калорий и пить по кружке воды в день. — А вентиляция? — Фильтры сдохнут через сорок восемь часов. После этого мы сможем открывать гермодвери только в костюмах химзащиты, которых у нас три штуки на пятьсот человек. — Мы все умрем, — констатировала Соня. — Все умирают, — пожал плечами Игорь. — Вопрос в сроках и условиях. Наверху смерть была быстрой. Или от жара в пять тысяч градусов, или от ударной волны. Здесь она будет медленной. От жажды. От радиации. От ножа Хмурого за банку тушенки.

— Зачем вы мне помогаете? — вдруг спросила Соня. — Вытащили из толпы, лечите, кормите. Вы же меня не знаете. Игорь долго молчал. Он смотрел на багровый свет плафона, и тени плясали на его изможденном лице. — Потому что ты единственный человек на этой станции, который не сошел с ума, — сказал он. — Майор держится на остатках устава. Хмурый — на инстинктах хищника. Остальные — на страхе. А ты… ты просто делаешь свою работу. В мире, где работа закончилась, это единственная константа. Мне нужен хотя бы один константный элемент в уравнении, Соня. Иначе я тоже сойду с ума.

Он поднялся. — Я попробую пройти по кабелю до соседней станции. «Тверская». Если гермодвери там выдержали, там могут быть склады. — Это самоубийство. В тоннелях радиация. — Радиация в тоннелях открытого типа. А здесь кабельный коллектор. Герметичный короб. Риск приемлемый. Потеря одного инженера — это минус два процента эффективности. Потеря надежды на внешние ресурсы — это минус сто процентов выживаемости группы.

Он ушел в темноту служебного ходка. Соня осталась одна. Она допила воду, свернулась калачиком на картонке, пахнущей типографской краской, и закрыла глаза. Сон не шел. Внезапно станция вздрогнула. Это был не взрыв. Это был глухой, тяжелый удар, пришедший откуда-то снизу, из самых недр земли. С потолка посыпалась крошка. Где-то в толпе истерически завыла женщина. Игорь говорил о деформации конструкций. Земля наверху остывала. И она трескалась.

Соня подтянула колени к груди. Впервые за весь день она позволила себе заплакать. Тихо, беззвучно, вжимаясь лицом в рукав, чтобы никто в багровой полутьме не увидел слабость терапевта, на котором теперь держались жизни двенадцати обожженных людей. Она плакала не от страха смерти. Она плакала от понимания, что ад только начинается, и в этом аду нет ангелов. Есть только инженеры, считающие литры воды, и врачи, моющие гной водкой.