Особые привилегии

Маленькое вступление

Приключение, каким бы многообещающим и волнительным оно ни было, всегда с чего-нибудь начинается. С чего-то незамысловатого – наподобие заброшенного пустыря, приютившегося за околицей вашего дома, или с красивой бабочки, которая, при помощи взмахов изящных крылышек, заманит вас на солнечную поляну посреди дремучего и трескучего старого леса.

Началу могут посодействовать резиновые сапоги, бегущие вприпрыжку вслед уплывающему по вешнему ручейку кораблику из бумаги, или заляпанная страница увлекательной книги, обнаруженной на чердаке в ворохе старого хлама, покрытого толстой, как шаль, паутиной. Быть может, хорошим началом послужит достойный внимания кинофильм – история о том, как мужественный герой, снискавший доверие прекрасной дамы, одолевает воинственную свору жадных пиратов – эдаких, чуточку обаятельных, проходимцев и недотёп. В награду за смелость герой, как это заведено, получает лишь толику славы и поцелуй – неувядающие атрибуты всех романтических повествований.

Как бы там ни было, а начало всегда существует и в нашем случае – это таинственный голубой круг. Войдите в него… Если не боитесь.

И – добро пожаловать в сказку…

Глава первая

Я вернулся из Швейцарии в восемь вечера, в состоянии лосося отскакавшего десять каскадов против течения и готового отойти в мир иной. Летал туда в качестве своего рода экстренной помощи – выполнял задание сотрудника, сошедшего с дистанции раньше, чем это предусматривалось планом редакции – и, если бы не долетел, он мог бы рассматривать свой недуг в качестве сошедшего из нирваны пророческого чуда. Вообще-то, этот бодрячок и крепыш исколесил весь мир, зная не понаслышке, чем коварна лихорадка Денге или Чикунгунья, но обыкновенный апрельский грипп оказался ему не по зубам.

Пока я путешествовал по Швейцарским кантонам, собирая материал для большой статьи, – на родине отзвенели пасхальные колокола; пока я занимался наукой, отходил апрель и в Россию, наплевав на границы и таможенные посты, потянулись крикливые орды перелетных птиц. В то время когда уставший до чертиков в печенках, но преисполненный ликования по поводу приближающегося отбытия новоявленный журналист, уже и сам готов был расправить крылья и тронуться в путь, телефонный провод, пылящийся под кроватью в моем номере Цюрихского отеля, принес из России весьма дурную весть.

Тихий голос, абсолютно бесстрастно – без раздражающих помех и неожиданных прерываний, не всхлипывая и не дрожа, – донес до моих ушей простую вещь, которую понял бы с первого раза и человек с интеллектом блохи: моей семейной жизни (как и долгой российской зиме) наступил конец. По поводу зимы я никогда не сомневался, а вот семейная жизнь виделась мне в другом свете. Я переспрашивал раз за разом: кто это, мол, так неуместно шутит, но голос в трубке терпеливо внушал мне, что сказанное им следует воспринимать серьезнее, чем это на первый взгляд представляется, а когда я устал и сорвался на крик, она повесила трубку, оставив меня корпеть у подушки в полном недоумении. Этот мягкий убеждающий голос, кажется, принадлежал моей жене.

«Мне жаль, Матвей, но ты – не герой моего романа», – сказала она мне однажды вечером, когда, лежа в постели, мы шутливо болтали, посматривая вполглаза миллиардный по счету ромком из числа тех, что любят забираться в наши телевизоры по вечерам.

Это было шутливо, это было жестко, это было так по-ромкомски! Именно эти ее слова светились передо мной красным светом, когда самолет заходил на посадку, а вовсе не – «Пристегните ремни и молитесь».

По телефону она говорила, что мы тактичные разумные люди. Мы многое в этой жизни понимаем, мы готовы уступить: она мне все и я ей все, вот так – без лишнего шума и суеты, будто пришли из кафешки и разбежались. Словно не было двенадцати лет семейной жизни, словно не было детей. «Ты будешь видеться с дочерью, когда захочешь и сколько захочешь – ты хороший отец, Ниночка тебя обожает!» Когда захочешь, но не всегда.

Ты выбрала весьма подходящий момент, для того чтобы поставить точку: позвонить мне в Цюрих накануне отлета. «Я думала, что ты развлекаешься с коллегами-журналистами…», а я не знал как отделаться от занудного доктора Майера с его ненаглядными кварками и глюонами. «Я думала, у тебя там шампанское в коктейль-холле», а я думал о том, как убедить менеджера «Paradise Bank» вернуть мне карточку, которую слопал их треклятый банкомат. Ничего не скажешь: мы разумные, мы все понимаем…

Две недели брифингов и презентаций в компании непьющих Циглера и Розетти, и весьма пьющего Майера вкупе с его собутыльником Блаттом – профессоров, получивших полномочия от лица всего человечества, раскапывать тайны вблизи того места, которое именуют не иначе как «передовой край современного естествознания». Исписанный до корки путевой блокнот с заметками, впечатлениями, выводами. Статья почти завершена (я решил, что завтра заеду в редакцию и дам необходимые указания по поводу подготовки ее к печати, а заодно испрошу двухнедельный отпуск, пусть и за свой счет), наметки я обработаю сам и представлю в редакцию готовый обзор.

В Тулу я приехал около десяти, взял такси до Косой горы и, на корню пресекая любые попытки водителя меня разговорить, в угрюмом молчании добрался до дома. Когда расплатился и отпустил машину, встал столбом и минуты три смотрел на освещенные мягким зеленоватым светом полупрозрачные шторы нашего окна на втором этаже панельной пятиэтажки. То ли этот призрачный свет виноват, то ли я пресытился собственной злостью на Женю, но все негодование и обида испарились куда-то, а на их место ступила растерянность. Моя квартира, которую я сам выбирал, внезапно стала чудиться мне совершенно чужим местом. Комнаты, по которым деловито снует высокая женщина с каштановыми волосами, кудри которых настолько воздушны, что едва давят на ее плечи, – это разве мои комнаты? А сама женщина с задумчивым карим взглядом? Моя ли она? Что будет, если наши руки случайно соприкоснутся, почувствую ли я отторгающий холод, увижу ли отвращение в ее взгляде, когда нежные некогда пальцы, отпрянут, словно от прикосновения к стеблю колючего чертополоха. Что я скажу ей, когда позвоню в дверь? У меня даже злости не осталось.

Я вошел в подъезд, медленно с неохотой поднялся на свой этаж, и, вместо того чтобы позвонить, сел на холодную ступеньку, подогнув колени; пальцы мои рассеяно теребили дорожную сумку, тихая мелодия из-за двери соседней квартиры убаюкивала, разрушая волю к сопротивлению обстоятельствам. Глаза, словно магнитом, притянуло к какому-то фантику или лоскутку, лежащему себе неприкаянно подле моей двери. Я протянул руку и подхватил это. Несколько секунд рассматривал, гладил бархатистую на ощупь структуру, а потом раздавил, окрасив подушечки пальцев красным соком.

Я любил свою жену, не сказать, как любил. Она сделала меня счастливым в мои тогдашние тридцать три года, в тот момент, когда я уже думал, что холостяцкая жизнь – мой удел. Она согласилась стать супругой человека на девять лет старше себя, вместо того, чтобы выбрать в спутники более молодого кандидата. Родила чудесную дочь, но еще одного ребенка рожать не захотела – это послужило для меня маленьким сигналом, намекнувшим, что она в чем-то не уверена. Тогда я подумал, что жена сомневается насчет собственных сил, а теперь видел в ясном свете, что главным источником ее колебаний являлся человек, от которого предстояло родить, другими словами – ее собственный муж.

Становились неожиданно ясными и многие другие вещи, которые по незнанию я относил то к усталости, то к капризам взрослеющей женщины, а то и к шуткам-прибауткам. (Мне жаль, Матвей, но ты – не герой моего романа.) Мы оба с ней любили хороший юмор, но судя по ее звонку в Цюрих, она в этом деле преуспела больше.

Я приложил ладони к глазам и заплакал, моя бабушка часто делала так, чтобы снять с души накопившийся стресс. Наверное, повышенная сентиментальность передалась мне именно от нее, а может, и нет – если брать во внимание, что последний раз я плакал в третьем классе, отбив коленку на уроке физкультуры. Плакал со слезами, но почти без звука, что давалось мне довольно легко – хорошо плакать под тихую приятную музыку, особенно, когда оплакивать было что. Вскоре мне полегчало, бабушка оказалась права: теплые слезы – в соответствующий момент – смывали стресс не хуже, чем контрастный душ.

Закончив хлюпать, я принялся вытирать щеки рукавом пальто, стараясь не прикасаться к ним пальцами измазанными соком одного из представителей семейства Rose, лепесток которой я подобрал у двери своей квартиры. Кто бы ни был тот мужчина, что приносил сюда букет, он явно соображал в таких вещах – я-то дарил ей в основном шоколад.

***

Минут через сорок, переодетый в теплую вельветовую куртку, я вышел из дома в прохладную апрельскую ночь. В руках нес набитую выше положенного нейлоновую сумку, которую мы обычно использовали для выездов. (Ту, с которой приехал из Цюриха, – кожаную и дорогую – оставил в квартире, предварительно очистив ее отделения от документов, денег и записей со статьей.)

Достал брелок и на ходу открыл дверцу своего авто – у меня серо-стальная Камри – «сорока» – старая, но весьма толковая машина, с которой я всегда обращался почтительно, чем и объяснялось, по-видимому, ее превосходное самочувствие, а значит и вполне умеренный аппетит в отношении всевозможных ремонтов и запчастей.

Бросил сумку на заднее сиденье, стараясь не вспоминать сейчас, как моя дочь Ниночка, когда была еще совсем крохой, выделывала кульбиты на его мягком ложе, разбрасывала кукол и всякие мелкие безделушки, которые девочки обычно таскают в своих саквояжиках и рюкзаках. Уселся за руль, завел двигатель и аккуратно, задним ходом, дополз до выезда, поглядывая на удаляющееся от меня окно. Потом развернулся и устремил машину к шоссе. Спустя пару минут лабиринты улиц, отороченные столбами светящихся в ночи фонарей, выпустили меня на свободу. Прибавив газу, я помчался по скоростной трассе, словно ракета, летящая под светом бледных звезд к новому миру, который предстояло исследовать и покорить.

Вот что впереди меня ожидало: отмотать двадцать семь километров по шоссе, далее – три километра по извилистому грунту – в общем-то, не ахти какой путь, особенно если глаза слипаются, а до полуночи рукой подать. К тому же я малость проголодался – короткая схватка с женой вытрясла из меня последние силы, а в самолете я только поковырял котлету и переложил горошины из гарнира с правого края тарелки на левый, зато поглощал «Перье» с лошадиным чувством жажды – наверное, так мой затронутый стрессом организм подкреплял себя. Мне пришла в голову мысль, что, возможно, обыкновенная минералка обладает свойством куриного бульона, который, как известно, первая помощь при всякого рода недугах. «Надо будет взять на заметку, – рассеяно подумал я. – Может, обалденная статья получиться ». Спустя некоторое время экранчик моего навигатора показал маленькую картинку, которую я замечал многократно на протяжении двух лет, но всякий раз игнорировал: придорожное кафе «Яблочная пицца» работающее круглосуточно. На этот раз странное название пробудило во мне не только интерес, но и аппетит. Конечно, рассудил я, никакой пиццы там и в помине нет, просто люди кинулись нынче, как один, придумывать чудные наименования, чтобы в глаза бросалось и дольше оставалось в памяти.

Стоянка перед заведением выглядела мокрой, кое-где – как овальные зеркала без обрамлений – поблескивали лужи. «Наверное, здесь прошелся мимолетный местный ливень, чтобы вычистить грязь к моему приезду», – подумал я, паркуя Камри. Стоянка, впрочем, не пустовала: на другой ее стороне – у бордюра – прилепилась замызганная Рено, модель, по сравнению с которой моя «сорока» была молоденькой первокурсницей. (Скорее всего, эту груду металла пригнали откуда-то из восточной Европы, и к моменту путешествия машина уже являлась глубокой пенсионеркой.)

Когда я закрывал авто, то обратил внимание, что сбоку заведения существовало некое продолжение стоянки плавно перетекающее в пустырь. Закрепившись в этой нише, словно гигантское инородное тело, посапывая во тьме и с ужасом вспоминая во снах Сибирь, расположился необъятных размеров дальнобойный фургон. Красно-синие всполохи, отрываясь от светящейся вывески, падали на мостовую.

– Яблочная пицца,– произнес я. – Так и есть, навигатор не врет.

Звонкий колокольчик возвестил о моем приходе, и мне, почему-то, стало стыдно за произведенный шумовой эффект. Уголком глаза, я заметил, что за столиками находилось несколько персон, однако не стал на них смотреть, меня же пускай разглядывают сколько вздумается. Я прошествовал к молодому человеку за стойкой – он уже начал бриться, но возможностью этой опрометчиво не пользовался, ибо его жидкие усики казались остатками театрального грима, а когда он дежурно заулыбался, оттопырились в моем направлении, вызвав в голове образ плешивой обувной щетки усердно натирающей чей-то башмак ваксой.

Никакой пиццы, бургеров, шаурмы, роллов и нагетсов у них не было, зато отыскался неожиданно вкусный и вполне свежий яблочный пирог, знаете, такой – с сеточкой из теста поверх начинки. Я добавил к пирогу чуток взбитых сливок (от которых меня не затошнило, к моему удивлению, – хорошие сливки не часто теперь попадаются), погрузил вилку в свое лакомство и принялся жадно поглощать кусок за куском, подливая в рот смазку в виде ароматного экспрессо – горячего и крепкого. (Я был фанатиком кофе, без этого писателю – все же выпускающему редактору тоже приходиться иногда писать – оставались в качестве энергетической подпитки лишь табак да алкоголь.)

Я пристроился поближе к выходу – возле окна, из которого просматривался мой автомобиль. С этого места было видно весь зал, но я туда почти не смотрел, иногда сосредотачивался на телеэкране, который висел за стойкой у самого потолка. Паренек-кассир вперился в него взглядом и с видом знатока растворился в ночной передаче, рассказывающей о том, как следует с толком ловить серебристую рыбу (похожую на плотву переростка), вытягивая последнюю из мутных вод захудалой с виду речушки, обложенной наглухо штакетником из прошлогоднего тростника. Мне плохо было слышно голос за кадром, однако присмотревшись внимательно, я определил название рыбы: Squalius cephalus – или, говоря по простому, обыкновенный голавль. Наш журнал временами – когда интерес читателей к физическим экспериментам притуплялся или сама эта область испытывала период затишья – открывал рубрику, посвященную биологии разнообразных форм жизни, безотносительно к тому, ныне живущие ли это классы, или же давно вымершие ископаемые; был даже раздел посвященный несуществующим официально биологическим созданиям, к коим относились всевозможные йетти, плезиозавры типа лохнесского чуда и менее известные – зифиус и бондегезу. Криптозоология, так называлась, якобы, наука, описывающая и классифицирующая этих неуловимых персонажей соответствующих эпопей и монографий. Про себя скажу, что я бы с радостью прикрыл этот раздел, ибо с самого детства почитал лишь такую науку, углубившись в которую, маленький мальчик мог взять парочку ниток, пружинку, добавить одну-две дощечки и, погрузив все это в таз с водой, воочию наблюдать эффект реактивной тяги; то, что нельзя было измерить, понюхать или прощупать – оно как бы и не существовало, и серьезно рассуждать о таких вещах было для меня мучением, но для моего шефа важнее всего было постоянно находиться в тренде, а это обстоятельство, в конечном счете, определяло журнальные рейтинги. Он даже всерьез рассматривал возможность давать материал про гоблинов, троллей и остальную нечисть, оправдывая это тем, что про них когда-то писал сам Саймак, бывший при этом научным фантастом, но я встал в позу: дескать, этим уже много лет занимается Нил Гейман, а наш журнал не резиновый, да и куда скатится, добытый тяжким трудом, престиж, коли мы начнем втискивать на страницы откровенную чепуху. Слава Богу, он выспался и отказался от подобной затеи. Исключением в этом плане являлась для меня страничка, посвященная теоретическим обитателям неоткрытых планет, томящихся без нашего внимания, где-нибудь на задворках Андромеды. Да и то, штатный художник журнала выделывал таких уродов (лучше всего ему удавались изображения молекул, графиков и физических установок), что я бы предпочел позвать иллюстратора сказок про троллей, вместо его голливудских зарисовок.

Ужиная, я вполне освоился в помещении. Здесь было очень уютно и простора хоть отбавляй – никто не снует мимо тебя, рассеивая микробов по тарелке. Мне особенно понравилась отделка стен под матовую древесину. Развешанные по периметру круглые плафоны, наполненные желтым светом, превосходно смотрелись на коричневых панелях. Несколько прелестных картин бросались в глаза своей необычностью: не скажу, в какой технике они были выполнены, но изображения под стеклом переливчато вспыхивали, если смотреть на них под разными углами.

Два дальнобойщика, один из которых обликом походил на меня, – высокий и худощавый (хотя я худощавее, Евгения – так, кстати, родительница назвала мою, пока еще жену, – в шутку окрестила меня «фанерным листом в профиль»), про цвет глаз говорить не берусь, но, вполне возможно, что они также копируют мои собственные: голубовато-серые и чуточку строгие. (На самом деле про строгость – это Нина придумала, сравнивая мой взгляд с таковыми у собственных школьных учителей. В моем же случае, это скорее была некая требовательность присущая выпускающим редакторам – а чем же еще стимулировать людей к работе, если одной зарплаты вечно всем не хватает, сколько не дай.) Второй дальнобойщик – упитанный низкорослый крепыш – показывался на глаза лишь изредка, поскольку приятели расположились, вопреки мне, в самом дальнем углу кафе – в потайном закутке, где колокольчик над дверью не так сильно бил по нервам. Долговязый что-то показывал своему другу на экране мобилки, размер которой едва не догонял телевизор над стойкой, тот, выныривая из-за простенка, не переставая жевать, делал вид, что сосредотачивается на картинке, кивком выражал одобрение и снова пропадал за стеной. Помимо рыцарей дороги, за три столика от меня, словно деля помещение надвое – мир в котором обитал я и полутемную клеть с дальнобойщиками – расположилась молодая пара. Это были с виду студенты или старшеклассники: среднерослый блондинистый паренек и чуть проигрывающая ему в росте черноволосая девица. Парень сидел ко мне лицом, его спутница располагалась спиной, но когда я со своим подносом шел к столику, девчонка обернулась, показав при этом, что не дурна собой. В правой ее брови серебрился кликер, нос тоже был поражен «серебряной болезнью», мельком взглянув на ее спутника, который чуть с вызовом ответил мне тем же, я обнаружил кликер и в его брови. Боже мой! Подумал я, падая на сиденье, не долог срок, когда и моей дочери захочется себя так приукрасить, надо бы как-то к этому подготовиться, потому что, судя по сегодняшнему дню, женщины в моей семье явно обожали делать сюрпризы.

Поглощая пирог, я несколько подзабыл, что фактически пребываю на грани развода, теперь же насытившись и немного отойдя от нанесенного мне удара, раздумывал над тем можно ли худо-бедно, а как-то выправить ситуацию? Выгнать из жены того беса, который надоумил ее вытолкнуть меня с лодки семейной жизни? Я поднял идеально белую чашку и сделал глоток, полный терпкой горечи, рожденной под жарким бразильским солнцем. В целом я не большой любитель спиртного, но в данной неоднозначной ситуации, выпил бы капельку для расслабления мозговых извилин, быть может, какой-нибудь план родиться.

– Эй, парень! – позвал я вполголоса. – Такое дело. У вас тут спиртное не продают?

– Какое спиртное?! – вылупился на меня кассир. – Это кафе у дороги, у нас пока еще запрещено глыкать за рулем. Тут, знаешь ли, много любителей покататься в темноте на великах без катафотов. В том году, вон, сбили одного. Да и подростки колесят на питбайках посреди ночи, так что не обессудь, спиртного не держим… Но, если тебе с собой, могу притащить медовуху из личных запасов.

– Нет, спасибо. Я имел в виду какое-нибудь слабое пиво.

– Ну, тогда извини, погребок пуст, – с легким пренебрежение молвил усатик, отворачиваясь к экрану, на котором из озера с затхлой водой вытягивали покрытых налетом щук.

«Гребаный крокодил», – подумал я, уязвленный его фамильярностью. И тут же вспомнил про свою привычку покупать к новогодним праздникам маленькие бутылочки с дорогим коньяком и виски. Я выпивал из очередного бутылька максимум половину, завинчивал пробку и ставил на полку серванта. Потом наступал очередной новый год, и покупалась другая бутылочка… Со временем на полке образовался приличный запас дорогого алкоголя. Жена потребовала однажды, чтобы полка была очищена от этих наполовину опорожненных сосудиков, и, немного покочевряжившись, я сгреб весь запас и транспортировал в наш загородный дом, куда я в данный момент, кстати, и держу курс. Доеду до дома, а там разгуляюсь, резонно заключил я, но подниматься на ноги не хотелось: пища во мне и теплая атмосфера зала опутали конечности паутиной лени. Всматриваясь в окно, по ту сторону которого, играли в догонялки красно-синие всполохи, я силился придать образности хотя бы одному из бесчисленных сочетание этих цветов, но мне не удавалось – они, то ложились крестами, то превращались в кривые замкнутые линии, то красное превалировало над синим, а мгновение спустя все было наоборот, и сквозь эти игривые порывистые движения, мягкой поступью – как бы незримо – утверждала себя темнота, заставляя поверить, что именно она – дирижер этого полуночного представления.

«Боже мой, Женя, меня не было всего две недели! Неужели это не шутка?! Скажи, что ты не серьезно!»

«Прости, что по телефону это показалось тебе какой-то игрой…»

«Злой, бессердечной, но все-таки…»

«Не шуткой».

«Не откидывай так волосы, не откидывай так волосы!!»

«Почему?»

«Потому что, когда ты так делала, ты была моей. А теперь ты говоришь, что тебе неуютно со мной! Двенадцать лет, дочь… у нас могли бы быть еще дети!»

«Которых не будет. Положи тарелку, не мужское это дело посуду бить, к тому же мне убирать, а я так устала».

«Боже, до чего она красная, до чего синяя!»

«Что – синяя, что – красная?»

«Злость на тебя, Женя, злость на тебя. Синяя, как эта тарелка, красная – как этот букет. Шикарные розы он тебе дарит, и завтракаете, наверное, в постели?» «Ты бредишь, Матвей: навоображал всякого! Эти цветы подарили твоей дочери, она вчера выиграла второе место на областной математической олимпиаде»

«Ну, конечно…» «Завтра сам у нее спроси, Ниночка ночует у подруги. Вон, на камине диплом»

«А что она думает по поводу твоих выходок?»

«Что же может думать одиннадцатилетняя девочка, которая любит маму и папу. Конечно, она не понимает, конечно, расстроена. Но Матвей, не она замужем за тобой, а я. Если я останусь с тобой вопреки своему желанию, если сделаю так ради ее счастья, тебя это совсем не утешит!»

– Среди синего мрака и красной воды, мы гуляем неприкаянно – заблудшие души…

Я резко обернулся, перед моим столиком стояла девица с проколотым лицом. Я мог сейчас обозреть ее всю с головы до ног: одежда – потрепанные черные джинсы трубами, такая же цветом джинсовая куртка, надетая поверх серо-зеленого свитера с претензией на кашемир (а на деле – дешевая смесь из полиэстера, акрила и эластана), на стопах – ношенные переношенные – грязноватые кеды, просто отлично, что преобладающим цветом в них был так же черный, ибо девица, судя по всему, презирала уход за обувью.

– Это стихи. Сама сочинила, – улыбнулась она неуверенно и слабо.

– Да я понял, что не Гете, – произнес я, и тут же пожалел: не было причины ее обижать. Поэтому, спохватившись, добавил: – Хотя я еще не слышал конец…

Она улыбнулась шире и увереннее:

– А вот конец лучше не знать, – промолвила девушка и подмигнула, отчего крохотный лучик, отразившийся от кликера, уколол мои глаза.

В это же время позади нее показался один из дальнобойщиков – тот, что повыше, подойдя к стойке, мужчина осведомился, где у них туалет. Кассир приподнялся и показал рукой:

– Да вон, в том углу, где вы сидите, коричневая дверь.

– Мы сидим возле туалета?

– Не я выбирал…

– Тогда мы пересядем.

– Как угодно.

Когда он отчалил, я снова воззрился на девушку, которая явно что-то хотела от меня, но пока я не знал – что.