Разлом Лазурных Небес 4

Губернатор Гавани, человек с лицом, похожим на печёное яблоко, встретил их на пристани со всеми положенными почестями и с плохо скрытым ужасом на лице.

— Ваша светлость... господа... — бормотал он, склоняясь в поклонах. — Всё, что прикажете. Корабль, команда, провизия. Только... — Он понизил голос, косясь на море. — Только вы знаете, куда идёте? За Штормовую стену не ходит никто. Последние три судна, которые рискнули, были лучшими на побережье. Ни обломка не вернулось.

— Нам нужен лучший капитан, — сказал Йе Хань. — Тот, кто не побоится пойти туда, откуда не возвращаются.

Губернатор вздохнул.

— Это... довольно опасная просьба.

— Мы необычная экспедиция, — любезно сказал Чэнь Лэй.

В конце концов губернатор развёл руками и, понизив голос ещё сильнее, назвал имя, которое явно не любил произносить вслух:

— Солёная Хэ. Только она. Больше никто.

* * *

Солёная Хэ оказалась женщиной лет шестидесяти, низкорослой, плотной, с лицом цвета старой кожи и руками, на которых не хватало двух пальцев. Она сидела на перевёрнутой бочке на самом краю самого дальнего причала, чинила сеть, и когда они подошли, даже не подняла головы.

— Знаю, зачем вы пришли, — сказала она вместо приветствия. — Весь порт знает. Девочка из-за стены. Говорят, там остров. Говорят, вы собираетесь на него.

— Собираемся, — подтвердил Йе Хань.

— Хорошо. — Она перекусила нитку зубами. — Я отведу вас. Не за деньги. Деньги мне ни к чему: у меня трое сыновей, все на берегу, и три внука, и оба зятя тоже ворчат. — Она наконец подняла глаза, и они оказались цвета морской воды в пасмурный день — серо-зелёные, холодные, невозмутимые. — За одно условие.

— Какое?

— Если вы не вернётесь — я не вернусь тоже.

Су Юэ нахмурилась.

— Мы не можем просить вас...

— А вы и не просите. — Хэ смотрела на неё так, как смотрят на ребёнка, который собрался переплыть реку. — Я хожу по морю сорок один год. Тридцать из них — вдоль берега, десять — туда, где вода меняет цвет. Один — за стеной.

Наступила тишина. Даже чайки на причале, казалось, замолкли.

— Вы были за стеной? — медленно переспросил Лин Фэн.

— Двенадцать лет назад. — Хэ положила сеть на колени. — Не по своей воле. Нас унесло штормом. Мы шли за косяком, а потом море встало дыбом, и пошла вода такой высоты, что я думала — умру. Очнулась уже внутри. — Она помолчала. — Там тихо. Невозможно тихо. Небо — такое синее, что глаза болят. Я видела остров. Белый. Далеко. Пока думала, подходить или нет, подул ветер. Не наш — чужой. Холодный. И он выдул нас обратно, как пыль. Все, кто был на борту, вернулись. Только вот ни один из них потом не мог спать. Я сама первые года три видела это небо каждую ночь. И знаете, что я поняла?

— Что? — спросила Цин Мяо — тихо, но так, что все повернулись к ней.

Хэ посмотрела на девушку, и в её лице что-то смягчилось, как смягчается соль на ветру.

— Что такое небо не бывает довольным просто так, — сказала она. — Его кто-то кормит.

Цин Мяо побледнела.

— Прошу вас, — прошептала она. — Не говорите этого вслух.

— Почему?

— Потому что в Доме Лазури за такие слова... — Она не договорила.

Солёная Хэ кивнула, словно получила ответ на давно мучивший вопрос.

— Значит, оно того стоит, — сказала она и встала. — Отплываем завтра на рассвете. «Ласточка» — единственный корабль, который выдержит. У него тройная обшивка и киль из дерева, срубленного на юге Пустоши Пепла, когда ещё жили те, кто знал заклинания для дерева. Не спрашивайте. Просто не говорите моряку, что он плывёт на «Ласточке», он будет петь всю дорогу.

— Почему? — не удержался Чэнь Лэй.

— Потому что он в неё влюблён, — серьёзно ответила Хэ. — И никому не объяснишь, что это корабль, а не жена.

* * *

В ту ночь, последнюю перед отплытием, никто не спал.

Йе Хун долго стоял у борта «Ласточки» — низкого, широкого корабля с тремя мачтами и носом, вырезанным в форме морской птицы, — гладил рукой тёмное дерево и думал о чём-то своём. Чэнь Лэй, усевшись на бухту каната, уплетал жареных осьминогов, купленных на ночном рынке, и при этом умудрялся рассказывать Цин Мяо историю про своего дядю и сорняки. Су Юэ раскладывала по ящикам снадобья, на каждом аккуратно выводя название и срок годности. Лин Фэн, до сих пор не примирившийся с самой идеей моря, сидел на корме, вонзив меч в доски палубы, и смотрел на звёзды с видом человека, привязывающего себя к единственной неподвижной вещи.

Йе Хань поднялся на мостик, где в темноте горела одна-единственная лампа. Там, склонившись над картой — вернее, над куском выцветшей кожи, на котором чьей-то неумелой рукой были нанесены береговые линии, — сидела Солёная Хэ.

— Не спится, мастер Йе? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Тогда садитесь. — Она подвинула ему табурет. — Вот. Смотрите.

Карта была подробной до южного края, а дальше шла пустота — несколько линий, обозначавших течения, и в самом центре, очерченный жирным кружком, значок, похожий на крошечное зеркальце.

— Я нарисовала это по памяти, — сказала Хэ. — Двенадцать лет назад. Остров должен быть здесь. — Её палец с обрубком коснулся кружка. — Стена вокруг него — вот здесь, широким кольцом. Шторм вращается против солнца. Если идти против его хода, можно прорваться в центр за три дня. Если по ходу — в течение недели вас раздавит.

— Три дня?

— Три дня ада, — уточнила она. — Не обещаю, что все выживут.

— Значит, нужно, чтобы выжили.

Хэ посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.

— Знаете, мастер Йе, — сказала она наконец, — вы не похожи на тех, о ком говорят. Говорят, вы можете разбить небо. А вы сидите здесь, на моём мостике, и просите, чтобы все выжили. Это странный вид силы.

— Это единственный вид силы, который я умею.

Хэ улыбнулась — коротко, почти невидимо.

— Тогда, думаю, мы справимся.

Йе Хань вернулся на палубу. Над портом висела тёплая звёздная тьма, и где-то вдалеке, за линией волн, за границей видимого, ему показалось, что он различает тонкую, едва заметную нить света — не зарево, не отблеск, а именно нить, как трещинку на чёрном стекле. Она пульсировала.

Раз. Пауза. Раз.

Он положил ладонь на кольцо — и оно ответило ему ровным, глубоким теплом.

Ты тоже слышишь, — сказал дух, и в голосе его не было ни тени насмешки. — Хорошо. Значит, нам нечего скрывать друг от друга. Пойдём, мальчик. Посмотрим, что за небо там кормят.

Глава 3

Штормовая стена

* * *

Море оказалось именно таким, каким его описывала Солёная Хэ, — и всё же совсем другим.

Первые два дня «Ласточка» шла вдоль берега под тугими парусами, и это было даже приятно: тёплый ветер, брызги, чайки, провожавшие корабль до самого горизонта, запах водорослей и нагретой смолы. Чэнь Лэй облазил всё судно от киля до верхушки мачты, перезнакомился с командой — двадцатью тремя молчаливыми моряками, которых Хэ набирала годами и которые за это время ни разу не спросили, зачем им платят вдвое больше обычного, — и к вечеру второго дня уже научил боцмана игре в кости, в которой тот немедленно проиграл жалованье за месяц вперёд.

Лин Фэн всё это время лежал на палубе в тени грот-мачты, закрыв глаза, и тихо, по слогам, читал себе вслух первые наставления клана Ветра.

— «Меч — это не железо, меч — это намерение, — бормотал он. — Намерение не знает качки. Намерение не знает качки. Намерение...»

— Знает, — не выдержал Йе Хун, присаживаясь рядом на корточки. — Ещё как знает. Вот, возьми.

Он протянул мечнику маленький пузырёк из тёмного стекла. Лин Фэн приоткрыл один глаз.

— Что это?

— От Су Юэ. Она сказала, что это не лекарство, а «честное поражение на пять часов».

— Я не нуждаюсь...

— Лин Фэн. — Йе Хун вздохнул. — Я два года пытался перебить тебя в поединке. Я не хочу, чтобы тебя перебило море. Выпей.

Мечник молча выпил. Лицо его через несколько минут перестало быть зелёным и стало просто бледным, и он даже сумел сесть, прислонившись спиной к мачте.

— Благодарю, — сухо сказал он. — Это не умаляет моего права на реванш.

— Разумеется, — серьёзно согласился Йе Хун.

На третий день пейзаж за бортом потерял последние признаки суши. Не осталось ни чаек, ни дальних парусов, ни скал — только тёмно-синяя вода, поднимающаяся длинными, ленивыми, как дыхание великана, волнами. Небо над ними стало серым, ровным, будто натянутым, и ветер вдруг изменился: из тёплого превратился в тяжёлый, сырой, пахнущий чем-то чужим, вроде железа и озона.

Пепельный камень на поясе Йе Ханя начал темнеть.

Он не вспыхнул, как у Летнего Дозора, — потемнел медленно, как темнеет небо перед грозой. Серая поверхность наливалась багрянцем, пока тёмно-красная прожилка внутри не стала толщиной в палец. Йе Хань достал камень, разжал ладонь и показал Су Юэ.

— Это от шторма? — спросила она тихо.

— Нет, — ответил он. — Это от чего-то рядом со штормом.

От чего-то под ним, — поправил Тень Сюань. Дух сегодня проснулся рано и теперь внимательно, с несвойственной ему серьёзностью, вглядывался сквозь глаза Йе Ханя в горизонт. — Присмотрись. Чувствуешь, как стена вращается?

Йе Хань прищурился.

На северо-западе, на том месте, где серое небо смыкалось с серой водой, поднималась темнота. Не туча — она была слишком ровной, слишком вертикальной, слишком неподвижной в своей стремительной подвижности. Высокая, как гора, она уходила от моря до самого неба, и по её поверхности медленно, неуклонно, против хода солнца, шло вращение — как по поверхности исполинского колеса. Время от времени внутри этой стены вспыхивали молнии, но не обычные, зигзагами, а длинные дуги, сплетающиеся в одну светящуюся сеть.

— Штормовая стена, — коротко сказала Хэ, появляясь рядом с Йе Ханем. Она держала руки в карманах плаща и смотрела на тьму с тем особым спокойствием, с каким люди смотрят на старых врагов. — Последний день тихой воды. Завтра в это время мы будем внутри или на дне.

— Вы уверены, что это обычный шторм? — спросил Йе Хань.

— Обычные штормы не вращаются против солнца многие тысячи лет подряд, — сухо ответила Хэ. — Я не маг, мастер Йе, и о ваших печатях понятия не имею. Но я чувствую, когда море чем-то управляют. Эта стена — не природа. Это дверь, которую заперли и поставили стражу.

Цин Мяо, стоявшая чуть поодаль, вздрогнула.

— Вы правы, — прошептала она. — Это Стена Тишины. Её поддерживают Хранители каждое новолуние. Они поют ей. Десять тысяч лет, поколение за поколением. Я сама пела ей два года, как младшая послушница, пока меня не увели в Дом Девы.

— Поют? — переспросил Чэнь Лэй, оборачиваясь от поручня, у которого проверял крепление лодок. — Бурю?

— Не бурю. Тишину. Песня тишины заставляет шторм кружить вокруг острова, а не над ним. Без неё...

— Без неё остров лежит под открытым небом, — закончил Йе Хань. — И все его видят.

Цин Мяо кивнула.

— А снаружи видят только стену. И боятся.

Вот почему никто никогда не возвращался, подумал Йе Хань. Не потому, что остров прячет чудовищ. А потому, что его надёжно прячут от всего мира. И он спросил себя, чего так боятся Хранители, что десять тысяч лет подряд держат в океане вращающуюся стену.

* * *

Ночью, когда на «Ласточке» погасили все огни, кроме одного, на корме, Йе Хань долго стоял у борта и глядел на чёрную линию позади корабля.

Что-то в ней было не так. Он не сразу понял, что именно. Потом заметил: далеко-далеко за кормой, почти на пределе зрения, где небо едва отличалось от воды, горела крошечная красная точка. Неподвижная. Затем — исчезла. Через минуту вспыхнула снова — на три пальца левее.

— Огонь, — тихо сказал он.

Рядом возникла Су Юэ — бесшумно, как всегда, в ночной накидке поверх рубахи.

— Корабль?

— Не знаю. Лампа, которую то закрывают, то открывают.

— Сигнал?

— Или осторожность. Тот, кто идёт следом и не хочет, чтобы его видели.

Они постояли молча. Огонь за кормой не появился.

Хуэй Ша не мёртв, — сказал вдруг Тень Сюань, и обе руки Йе Ханя, лежавшие на планшире, сжались сами. — Я не знаю, он ли это. Но такие огни — их манера. Они любили смотреть издалека.

— Кси Юнь нашла его печать на теле.

Печать можно оставить на любом теле, мальчик. Особенно если у тебя есть лишнее.

Йе Хань стиснул зубы. Что-то давно знакомое — не страх, а раздражение человека, которому показали старую, уже сданную в архив ошибку, — шевельнулось в груди.

— Скажи остальным.

— Скажу, — кивнула Су Юэ. — Но нужно ли что-то менять?

— Нет, — после паузы признался он. — Они всё равно пойдут за нами. Если корабль в самом деле там — значит, он идёт туда же, куда и мы. И у Мо Чана хватило бы людей, чтобы продолжить дело, даже если сам он умер.

Су Юэ взяла его за руку и коротко сжала.

— Тогда сначала остров. Потом — они.

* * *

Утро встретило «Ласточку» пятью баллами шторма и мрачным лицом капитана.

— Закрепить всё! — гремела Хэ, расхаживая по палубе в вощёном плаще. Голос её, обычно ровный, теперь рубил воздух, как топор. — Всё, что не привязано, станет оружием! Мальчишки на рее — вниз, живо! Кто видит воду — докладывает! Кто видит землю — молчит! Не сообщать, чтобы не сглазить!

Стена росла на глазах. Теперь она занимала полнеба — тёмная, живая, с грохотом, от которого вибрировали рёбра. Волны перед ней поднимались всё выше, шли уже не ленивыми валами, а косыми острыми холмами с белыми гребнями, и «Ласточка» то взлетала на них, то ныряла вниз, оставляя желудок где-то на предыдущем гребне.

Лин Фэн на этот раз не лежал. Он стоял, привязанный к грот-мачте двойным узлом, с полузакрытыми глазами и мечом в руках, и шептал что-то беззвучное. Йе Хун держал руль вместе со старшим рулевым, упершись ногами в палубу так, что дерево под сапогами чуть прогнулось. Чэнь Лэй носился от борта к борту, подхватывая тех, кого сносило, — он единственный на корабле не расстался с шутками, но это были уже шутки-вопли, надрывные и бодрые:

— Держись! Это просто вода! Много воды! Очень много! Но вода!

Су Юэ обходила трюм, раздавая морякам пилюли — «Не героизм, а равновесие», как она их называла, — и по лицам тех, кто глотал, было видно, что страх в них гаснет, как свеча в закрытой банке.

Йе Хань стоял на носу вместе с Цин Мяо и Хэ.

— Стена не пропускает силой, — крикнул он, перекрывая рёв ветра. — Верно?

— Не пропускает вообще! — откликнулась Цин Мяо. Она схватилась за леер обеими руками, мокрые волосы облепили лицо, а синяя трещина на ладони горела так ярко, что свет пробивался сквозь пальцы. — Только если поёшь! Но я одна не спою... нужно всех Хранителей...

— Не надо песен, — сказал Тень Сюань.

Он проявился над кольцом, и на этот раз не прозрачным дымом, а чётче, плотнее — ветер не разметал его, словно дух был частью самой бури. Его одежда колыхалась, глаза горели звёздной пустотой.

— Песня тишины — человеческое изобретение, — продолжил он, и голос его, не заглушаемый грохотом, шёл прямо в разум каждого на носу. — Его придумали Хранители, чтобы управлять печатью, смысла которой не понимают. Но шторм держится не на песне. Он держится на том, что старше песни. На рисунке. Помнишь, мальчик, что мы видели на ладони у девочки?

— Узор.

— Он здесь. Вся стена — один узор. Видишь? — Дух указал на рвущуюся молниями тьму. — Эти дуги не случайны. Они повторяют каждую линию у неё на руке. Она — ключ. И ты, с кольцом, — ключ. Вместе вы — дверь.

— Что делать?

— Положи руку ей на ладонь. Обе вместе — на воду.

Йе Хань не задавал лишних вопросов. Он встал на колени у самого носа, где тяжёлые волны то и дело перехлёстывали через борт, протянул левую руку, и Цин Мяо, не колеблясь, вложила в неё свою. Кольцо вспыхнуло золотом, трещина — лазурью, и два света сплелись в одну дугу.

— Теперь вниз, — приказал дух. — К воде.

Они вдвоём опустили сцепленные руки за борт. Море лизнуло пальцы холодом, от которого свело кисть, — и в ту же секунду всё изменилось.

Грохот оборвался.

Не затих — оборвался, как нить. Где только что рвал воздух ураган, вдруг стало тихо до звона в ушах. Волны замерли. Молнии застыли в небе, как нарисованные. Корабль повис на водяном склоне, чуть накренившись, и каждая капля, летящая над палубой, остановилась, сверкая, в воздухе.

А потом тьма впереди разошлась.

Не рассеялась — именно разошлась, как занавес: две исполинские стены вращающегося мрака отодвинулись друг от друга, оставляя между собой коридор шириной в сотню чжанов. Внутри этого коридора вода была абсолютно ровной и абсолютно чёрной, как полированный обсидиан, а в конце его брезжил слабый, нежный свет.

— Ох, — только и смог выговорить Чэнь Лэй.

— На вёсла! — закричала Хэ, мгновенно придя в себя. — Все на вёсла! Ветра не будет! Давайте!

«Ласточка» двинулась вперёд — медленно, тяжело, на двадцати четырёх вёслах, которые разом легли в воду и пошли в такт. Капли, застывшие в воздухе, одна за другой начали падать на палубу, будто время, споткнувшись, решило догнать самого себя.

Коридор тянулся и тянулся. Стены шторма с обеих сторон вращались так близко, что было слышно, как внутри них шипит и трещит электричество; брызги летели на борт, но не мокрые, а холодные, как иголки льда. Йе Хань всё время держал руку Цин Мяо в воде, чувствуя, как её пальцы дрожат, а печать на ладони выкачивает из неё силы быстрее, чем она успевает их восстанавливать.

— Держись, — шептал он.

— Держусь, — отвечала она сквозь зубы. — Только... скажите... я сейчас упаду...

Су Юэ бросилась к ней и подхватила её сзади под мышки.

— Я здесь. Пей.

Они втроём стояли на коленях у самого носа, мокрые насквозь, и Йе Хань вдруг понял, что от напряжения у него идёт кровь носом.

И в этот момент Лин Фэн закричал.

— Человек за бортом!

Йе Хань обернулся.

Один из гребцов — молодой матрос Сяо Ци, тот самый, которого Чэнь Лэй обыграл в кости, — потерял равновесие, когда корабль качнуло на кромке коридора, и вылетел за борт. Он не упал в воду: его подхватила боковая волна из чёрного шторма, сорвала с борта и потащила прочь, в сторону вращающейся тьмы.

Лин Фэн даже не успел развязать узел на мачте. Он просто перерезал его мечом — одним коротким движением, вопреки всем наставлениям о том, что мечом режут только врагов, — и прыгнул.

Клинок рассёк воздух. Мечник на мгновение завис над водой, как будто сам ветер подхватил его — а потом в его руке оказалась верёвка с узлом, брошенная кем-то с палубы, и он, не оглядываясь, метнул её вперёд.

Верёвка обвилась вокруг запястья Сяо Ци.

— Тяните! — рявкнул Йе Хун, бросаясь к борту, и десять рук разом вцепились в канат.

Лин Фэн повис на самом краю, одной рукой сжимая борт, другой удерживая матроса за ворот. По его лицу текла вода, зелёное лицо стало белым, потом серым, потом вдруг — неожиданно для всех — он расхохотался.

— Я не чувствую качки! — прокричал мечник, перекрывая рёв. — Чэнь Лэй, ты слышишь?! Я не чувствую качки!

— Слышу! — ответил Чэнь Лэй, затаскивая Сяо Ци через борт. — Поздравляю! Теперь тебе осталось только перестать быть мертвенно-бледным, и мы вернёмся к приличиям!

Лин Фэн вскарабкался на палубу, с трудом стоял на ногах, но в глазах его горело что-то новое — азарт, смешанный с облегчением.

— Страх воды — как страх клинка, — выдохнул он. — Пока ты избегаешь — он растёт. Стоит шагнуть навстречу — исчезает.

— Запиши, — предложил Йе Хун. — Для учеников клана Ветра. «Лечение морской болезни: прыгни за борт».

— Только если перед этим тебя спасает рулевой, — усмехнулся Лин Фэн, и эта усмешка, мимолётная, настоящая, показалась Йе Ханю самой тёплой, какую он видел на лице мечника за все годы.

* * *

Они прошли коридор за три часа.

Когда нос «Ласточки» наконец пересёк последнюю линию вращающейся тьмы, а стены шторма сомкнулись позади с глухим выдохом, словно огромный зверь закрыл пасть, Йе Хань вынул руку из воды и почувствовал, что едва может согнуть пальцы.

Цин Мяо лежала на палубе, закрыв глаза. Су Юэ склонилась над ней, считая пульс.

— Она в порядке. Просто истощена. Печать... — Алхимик нахмурилась, рассматривая мерцающую трещину на ладони девушки. — Печать как будто жрёт её изнутри. Каждый раз, когда она ею пользуется. Это ненормально. Это значит, что на острове с ней что-то делают постоянно, не только в день ритуала.

— Потом, — сказал Йе Хань. — Сначала посмотрим, что там.

Он выпрямился, опираясь на мачту, и поднял голову.

Над «Ласточкой» не было больше ни туч, ни ветра, ни дождя. Над ними раскинулось небо — совершенно чистое, до боли яркое, абсолютно синее. Такого цвета не бывало ни на западе, ни на востоке, ни над самыми высокими перевалами Ледяных хребтов. Это был не цвет — а состояние: густое, бархатное, глубокое, как вода в бездонном колодце. Лазурь. Подлинная лазурь, о которой он слышал только в песнях.

Ни облачка. Ни птицы. Ни тени.

И от этой красоты у Йе Ханя по коже побежали мурашки.

Довольное небо, — тихо сказал Тень Сюань. — Она была права.

Пепельный камень на поясе Йе Ханя, чёрный, как уголь, внезапно потеплел в ладони — так, будто сердце его билось.

Глава 4

Лазурное Зеркало

* * *

За Штормовой стеной не было ветра.

Совсем.

«Ласточка» шла на вёслах уже шестой час, и вода под килем — гладкая, густая, цвета тёмного нефрита — расступалась перед носом так бесшумно, что слышны были лишь скрип уключин и тяжёлое дыхание гребцов. Парусам делать было нечего: они висели безжизненными белыми тряпками, и когда Хэ приказала их убрать, никто не возразил.

Тишина давила на уши. Не пустая — густая, плотная, как вата. Чэнь Лэй, пытавшийся было напевать себе под нос, умолк на втором куплете и потом объяснил полушёпотом, что звук здесь «будто гаснет, не долетая до слушателя».

— Как в Пустоши Пепла, — заметил Йе Хун.

— Хуже, — возразила Су Юэ. — Там тишина была от пепла. А здесь... — Она опустила пальцы в воду, подержала и вынула. — Здесь вода полна. Слышишь, Йе Хань? Это не пустое место. Ци в этом море столько, что она почти густеет. Но она спокойна, как ребёнок после кормления. Ни течения, ни пульса. Только сытость.

— Сытость, — повторил Йе Хань.

— Ты понимаешь, о чём я.

Он понимал. Меридиан Поглощения внутри него, всегда жадный до любой ци, сейчас не просил ничего — лежал смирно, как зверь в тёплом логове. И это спокойствие было неправильным. Как если бы голодный, привыкший драться за кусок хлеба, вдруг очутился в доме, где на столе стоит нетронутый пир, но никто ни разу не пригласил к нему сесть.

Цин Мяо сидела на носу, подтянув колени к груди, и молча смотрела вперёд. За последний час она не произнесла ни слова. Когда Су Юэ осторожно села рядом и протянула ей чашку тёплого отвара, девушка машинально взяла её двумя руками, отпила глоток и тихо сказала:

— Скоро.

Йе Хань вгляделся в горизонт.

На самой линии, где зеркальная вода сливалась с зеркальным небом, возникла белая точка. Сначала крошечная, как зерно риса. Потом растущая — вытягивающаяся в полоску, в зубчатый контур, в силуэт, от вида которого у Лин Фэна, стоявшего у борта, дрогнула рука на рукояти.

Остров лежал на воде, как драгоценность на подушке.

Белый — не снежный, не меловой, а сияющий белый, как выбеленная солнцем кость или раковина, в которой застрял жемчуг. Он был невелик — не больше пары ли в длину — и поднимался из моря террасами, каждая выше предыдущей, соединёнными лестницами из того же белого камня. На террасах стояли здания: башни без окон, увенчанные куполами, сквозные галереи с изогнутыми арками, храмы с вытянутыми крышами. И над всем этим, в самом центре, на вершине острова, сиял круг — гигантский диск воды, зажатый кольцом белых стен.