Не оборачивайся

И тут — шаги.

Тяжёлые. Когтистые. По камню. Цок-цок-цок. Как каблучки, если бы каблучки были сделаны из когтей размером с палец.

Из-под моста, из темноты, вышло оно.

Вервульф.

Два метра ростом. Шерсть — серая, мокрая, слипшаяся. Морда — как у волка, если бы волк три недели не спал, питался исключительно людьми и смотрел только плохие российские сериалы. Глаза — жёлтые. Зубы — белые. Когти — как у медведя, который ходит на маникюр.

Он посмотрел на них.

Они посмотрели на него.

— Ну, — сказал Виктор. — Привет.

Вервульф зарычал. Слюна полетела. Одна капля попала Аллерии на куртку. Она посмотрела на каплю. На вервульфа. На каплю.

— Ты мне на куртку плюнул, — сказала она.

Вервульф зарычал ещё раз. Шагнул вперёд.

— Витя, — сказала Аллерия очень спокойным голосом. — У тебя есть план?

— Есть.

— Какой?

— Ты отвлекаешь, я бью.

— Чем бьёшь?

— Серебряным ножом.

— Где серебряный нож?

Виктор похлопал по карманам. По одному. По другому. По третьему.

— ...В сумке.

— В какой сумке?

— В твоей.

Аллерия посмотрела на свою сумку. На конспект по магической этике сверху. На соль. На воду. На серебряный нож, который лежал на самом дне, под бутылкой, под конспектом, под запасной резинкой для волос.

— Витя.

— Что?

— Ты серьёзно?

— Я торопился!

Вервульф зарычал в третий раз. Ему, очевидно, надоело ждать. Он присел. Задние лапы напряглись. Как у кота перед прыжком на ёлочную игрушку.

— ЛАДНО, — крикнула Аллерия. Она сунула руку в сумку. Не нашла нож. Нашла соль. Вытащила пачку. Разорвала. И швырнула вервульфу в морду.

Соль попала в глаза.

Вервульф заорал. Не зарычал. Не завыл. Заорал. Как человек, которому насыпали песок в глаза на пляже. Высоко. Тонко. Обиженно.

— АААААААААААААА!

Он замахал лапами. Попятился. Врезался спиной в перила моста. Перила — те самые, до бедра, хлипкие, каменные, 1847 года постройки — хрустнули.

Вервульф перевалился через них.

Вниз.

В реку.

БУЛТЫХ.

Тишина.

Виктор и Аллерия подошли к краю. Посмотрели вниз. Тёмная вода. Пузыри. И — тишина. Потом — всплеск. Вервульф вынырнул. Закашлялся. Посмотрел на них снизу вверх. С выражением лица побитой собаки.

— Ты... ты серьёзно? — сказал Виктор. — Мы его... солью? С моста?

— Он сам упал, — сказала Аллерия. — Технически.

— Технически, да.

— Значит, мы его не убивали. Мы его сбросили. Как он людей сбрасывал. Кармическая справедливость.

— Аллерия, это не кармическая справедливость, это пачка соли из «Пятёрочки» за тридцать девять рублей.

— Тем более. Дешёвая кармическая справедливость. Лучший вид.

Вервульф внизу пытался выбраться на берег. Лапы скользили по камням. Он рычал. Кашлял. Плевался водой. Выглядел жалко. Как мокрый кот, которого застали за поеданием сметаны.

— Ну что, — крикнул Виктор вниз. — Как тебе? Нравится? Это ты людей сбрасывал, да? А теперь сам? Каково это, а? Каково это, когда тебя сбрасывают?

Вервульф зарычал. Но как-то неуверенно. Без энтузиазма.

Аллерия достала из сумки серебряный нож. Наконец-то. Блеснул в свете фонаря.

— Витя. Держи.

Она бросила нож. Виктор поймал. Посмотрел на вервульфа внизу. Посмотрел на нож. Посмотрел на мост. На перила. На высоту.

— Я не буду прыгать за ним, — сказал он.

— А не надо.

— Тогда как?

Аллерия забрала у него нож. Присела. Прицелилась. Как в дартс. Как в тире. Как в том аттракционе, где надо попасть в уточку и выиграть плюшевого медведя.

— Лови, — сказала она.

И бросила.

Нож полетел. Красиво. С блеском. С вращением. Как в кино. Как в том самом кино, где герой бросает нож и попадает точно в цель под эпичную музыку.

Нож попал вервульфу в плечо.

Не в сердце. Не в голову. В плечо.

Вервульф взвыл. Но не умер. Посмотрел на нож в плече. На Аллерию. На Аллерию. На нож.

— ...Ты промахнулась, — сказал Виктор.

— Я не промахнулась. Я попала. Просто не туда.

— Ты целилась в сердце.

— Я целилась примерно в район сердца.

— «Примерно в район» и «сердце» — это, блядь, разные вещи!

Вервульф внизу, воспользовавшись тем, что наверху шла семейная ссора, вырвал нож из плеча и побежал. В темноту. В кусты. В ночь. С воем. С плеском. С достоинством раненого животного, которое решило, что с него хватит.

Тишина.

Виктор и Аллерия стояли у сломанных перил. Смотрели в темноту. Ветер дул. Река шумела.

— Мы его упустили, — сказал Виктор.

— Мы его ранили.

— Мы его поцарапали.

— Серебром. Для вервульфа это как... как для тебя — наступить на лего.

— Это не убивает.

— Но бесит. А бесить — тоже стратегия.

Виктор посмотрел на сестру. Аллерия посмотрела на брата.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Мы его найдём. Завтра. По следу. Серебро в ране — он далеко не уйдёт.

— А зачёт?

— Твой зачёт в пятницу. Сегодня вторник. У нас три дня.

— Три дня на то, чтобы поймать вервульфа, который бегает по лесу с серебряным ножом в плече.

— Да.

— Звучит как план.

— Звучит как наш план.

Они нашли его на рассвете. В овраге за мостом. Вервульф лежал, свернувшись калачиком, как огромная, мокрая, жалкая собака. Нож торчал из плеча. Кровь — тёмная, густая — капала на траву. Он дышал. Тяжело. Хрипло.

Виктор подошёл. С новым серебряным клинком. Коротким. Заточенным.

Вервульф поднял голову. Посмотрел. Жёлтые глаза. В них — не злоба. Не ярость. Усталость. Глубокая, вековая, блядь-я-так-устал усталость.

— Прости, дружище, — сказал Виктор.

И ударил. В сердце. Точно. Без «примерно в район».

Вервульф дёрнулся. Выдохнул. И затих.

Аллерия отвернулась. Не от жестокости. От усталости. От того, что в восемнадцать лет ты должна сидеть в аудитории и рисовать котиков в тетрадке, а не стоять в овраге, пока твой брат добивает оборотня.

— Готово, — сказал Виктор. Вытер клинок о траву. — Поехали домой.

— Поехали домой, — согласилась Аллерия.

Они ехали в «Импале». Виктор за рулём. Аллерия на пассажирском. Окна опущены. Ветер в волосах. Радио играет что-то тихое. Не «Арию». Слава богу. Не «Арию».

— Папа в Восточном Кряже, — сказал Виктор. — Или дальше. Мы найдём его. Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласилась Аллерия.

— Ты вернёшься в институт?

— Вернусь. Зачёт. Курсовая. Нормальная жизнь.

— А я поеду дальше. Искать.

— Я знаю.

Они помолчали. Мелькали деревья. Столбы. Заправки. Жизнь.

— Витя?

— М-м?

— Спасибо, что приехал.

Он кивнул. Не сказал «не за что». Не сказал «всегда». Просто кивнул. И этого было достаточно.

Стигия. Вечер. Аллерия вернулась в свою квартиру. Маленькую. Однушку. На пятом этаже. С видом на стену соседнего дома и кусочек неба, если высунуться из окна по пояс.

Она открыла дверь. Бросила сумку. Скинула куртку. Ту, со слюной вервульфа. В стирку. В мусорку. В пизду.

На кухне сидел Он.

Он. Её парень. Наклейки от жвачек. Коэльо. Глубокая личность. Он сидел за столом и ел... кашу. Овсяную. С изюмом. Ложкой. С выражением лица человека, который познал дзен.

— Привет, зай, — сказал Он. — Как съездила?

— Нормально, — сказала Аллерия. — Вервульф мёртв. Мост цел. Зачёт в пятницу.

— Круто. Кашу будешь?

— Буду.

Она села. Взяла ложку. Ела кашу. Овсяную. С изюмом. И думала: «Нормальная жизнь. Вот она. Каша. Изюм. Зачёт. Нормальная жизнь».

А потом окно лопнуло.

Не разбилось. Лопнуло. Как мыльный пузырь. Как терпение. Как надежда на то, что вечер будет нормальным.

Жар. Свет. Оранжевый, густой, живой свет, который лез в комнату, как незваный гость на свадьбу.

Аллерия вскочила. Он вскочил. Ложка упала. Каша — на пол. Изюм — на кашу. Хаос.

И в окне — он.

Керрот.

Янтарные глаза. Ухмылка. Та самая. Та, которую Аллерия не видела восемнадцать лет, но узнала мгновенно. Как узнают шрам. Как узнают голос в толпе. Как узнают страх.

Он не вошёл. Не влетел. Просто был. В окне. В огне. В свете. Как будто всегда тут был. Как будто ждал. Восемнадцать лет. Терпеливо. С ухмылкой.

— Привет, малышка, — сказал он. Голос — гравий в блендере. — Ты выросла.

Аллерия открыла рот.

А потом — взрыв. Огонь хлынул в комнату. Не по полу. По стенам. По потолку. По мебели. По занавескам. По наклейкам от жвачек. По книге Коэльо на полке. По всему. По всему.

Он закричал.

Не Аллерия. Он. Её парень. Глубокая личность. Коллекционер наклеек. Он закричал, отпрыгнул от стола, поскользнулся на каше — на каше, на овсяной каше с изюмом, блядь, — и полетел.

И начал делать сальто.

Не одно. Не два.

Пятнадцать.

Пятнадцать сальто. Назад. Вперёд. Вбок. Через стол. Через стул. Через холодильник. Через кошку, которой у них не было, но которая, казалось, появилась просто чтобы на него посмотреть. Тело его крутилось, вертелось, изгибалось с грацией пьяного голубя на проводах. Руки махали. Ноги мелькали. Рот был открыт.

На четырнадцатом сальто он вдохнул. Глубоко. Судорожно. И подавился.

Чем?

Изюмом.

Одним. Единственным. Маленьким, сморщенным, сушёным изюминкой, которая лежала на полу среди каши и которая каким-то немыслимым, абсолютно идиотским образом залетела ему в горло на четырнадцатом сальто.

Пятнадцатое сальто он не закончил. Упал. На спину. На пол. На изюм и кашу. Глаза — открыты. Рот — открыт. В горле — изюм. В глазах — удивление. То самое. Элизинское. «Ах, я, кажется, умираю, и это очень нелепо».

Хрип. Два. Три.

Тишина.

Аллерия стояла у стены. Огонь лизал потолок. Жар обжигал лицо. Она смотрела на Него. На Его тело. На изюм в Его горле. На кашу на Его рубашке.

Керрот в окне рассмеялся.

Не зарычал. Не зашипел. Рассмеялся. Тихо. Глубоко. Как человек, который смотрит комедию и не может удержаться.

— Пятнадцать, — сказал он, вытирая янтарный глаз. — Пятнадцать сальто и изюм. Восемнадцать лет я ждал, чтобы убить кого-то рядом с тобой, и такое. Это... это даже мне неловко.

Аллерия не ответила.

— Но дом я сожгу, — добавил Керрот. — Дом — это принципиально. Дом — это традиция.

Огонь взревел. Стены застонали. Потолок затрещал.

Керрот исчез.

Аллерия схватила тело. Его тело. Лёгкое. Тощее. Пахнущее кашей и гелем для душа «Акс». Она потащила его к двери. Через огонь. Через дым. Через горящие наклейки от жвачек.

Выбежала. В коридор. По лестнице. Вниз. На улицу. На холодный октябрьский асфальт.

Положила тело. Посмотрела в открытые глаза. В рот, из которого торчал кончик изюма.

— Ты серьёзно, — сказала она. Тихо. Не вопрос. Утверждение. — Ты серьёзно умер от изюма.

Тело не ответило. Тело было занято тем, что было телом.

Аллерия подняла голову. Посмотрела наверх. Пятый этаж. Её квартира. Огонь в окнах. Языки пламени лижут ночное небо. Стекло лопается. Шторы горят. Всё горит. Всё, что было нормальной жизнью. Зачёты. Конспекты. Котики в тетрадке. Каша с изюмом.

Всё.

Горит.

Аллерия встала. Медленно. Вытерла лицо. Рукавом. От сажи. От слёз. От каши.

Достала телефон. Набрала номер.

— Витя.

— Аллерия? Ты чего, мы же только...

— Он здесь. Керрот. Он сжёг квартиру. Он убил... — Она запнулась. Посмотрела на тело. — Он убил моего парня.

Пауза.

— Как?

— Пятнадцать сальто и изюм.

Долгая пауза.

— ...Что?

— Пятнадцать сальто, Витя. Он подавился изюмом. На четырнадцатом сальто.

Ещё пауза.

— Аллерия. Ты пьяная?

— Я не пью.

— Ты уверена, что ты не...

— Витя. Послушай меня. — Голос Аллерии изменился. Стал тише. Ровнее. Холоднее. Как металл, который положили в морозилку. — Я еду к тебе. Сейчас. Сегодня. Прямо сейчас.

— Аллерия...

— Я не буду сдавать зачёт. Я не буду писать курсовую. Я не буду сидеть в аудитории и рисовать котиков. Я буду охотиться. С тобой. На него. На Керрота. Пока он не сдохнет. Или пока не сдохну я.

Тишина в трубке. Ветер. Треск огня на заднем плане.

— ...Ладно, — сказал Виктор. — Приезжай.

— Выезжаю.

Она положила трубку. Посмотрела на тело. На изюм. На кашу.

— Прощай, — сказала она. — Я не знаю твоего имени. И, честно говоря, не уверена, что хочу знать. Но ты умер от изюма. Пятнадцать сальто и изюм. Я это запомню. Навсегда.

Она повернулась. Пошла. К дороге. К автобусной остановке. К Стигии. К брату. К «Импале». К охоте.

За спиной горел дом.

Впереди ждал демон.

А в горле мёртвого парня, которого мы не забудем, торчал изюм.

Один. Маленький. Сморщенный.

Сука.

Конец второй главы.

Продолжение следует. К сожалению для Аллерии. К счастью для нас.

Глава 3. Кровавые жуки, плюшевый мишка и справка формы 14-Б

Прошло четыре дня.

Четыре дня с тех пор, как Аллерия стояла на асфальте с мёртвым парнем на руках и изюмом в его горле. Четыре дня с тех пор, как квартира на пятом этаже превратилась в угольки и воспоминания. Четыре дня с тех пор, как она сказала: «Я буду охотиться».

И вот они. В «Импале». На трассе. Витя за рулём. Аллерия на пассажирском. Между ними — бумажный пакет из фастфуда, карта, три пустых стакана из-под кофе и один плюшевый мишка.

Мишку Аллерия подобрала на обочине. Не спрашивайте зачем. Она сама не знала. Просто увидела его — грязного, одноглазого, с оторванным ухом — и подобрала. Посадила на торпеду. Назвала Геннадием.

— Зачем тебе Геннадий? — спросил Виктор в первый раз.

— Он мой эмоциональный якорь, — ответила Аллерия.

— Это грязный плюшевый мишка с помойки.

— Это эмоциональный якорь, Витя. Не обесценивай Геннадия.

Виктор не обесценил. Больше не спрашивал.

Они ехали на восток. По следу отца. По обрывкам записей в блокноте. По наводкам, которые Виктор выбивал из охотничьих контактов — полубезумных мужиков, которые жили в мотелях, питались консервами и называли друг друга по позывным. «Дятел», «Шуруп», «Бухгалтер». Почему Бухгалтер — никто не знал. Бухгалтер не объяснял. Бухгалтер просто давал наводки и просил не звонить после девяти.

И вот — наводка.

Городок Тихий Брод. Сто сорок километров от Стигии. Население — восемь тысяч. Достопримечательности: один светофор, три церкви и психиатрическая лечебница «Покойный Уголок», закрытая в 2003 году из-за «инцидента с жуками».

— Какого ещё инцидента с жуками? — спросила Аллерия, читая блокнот отца на ходу.

— Буквально, — сказал Виктор. — Жуки. Кровавые. Из психушки. Папа написал: «Тихий Брод. Жуки из Покойного Уголка". Метод: телефон, измена, мишка. Семь жертв за месяц. Пары. Мужья мёртвы. Жёны в полиции. Ничего не помнят».

— Метод: телефон, измена, мишка, — повторила Аллерия. Медленно. По слогам. Как будто надеялась, что при повторении слова изменят смысл. — Витя. Это не метод. Это сюжет для ток-шоу на НТВ в три часа дня.

— Я знаю.

— «Муж изменял, жена забила его плюшевым мишкой». Это заголовок. Это буквально заголовок.

— Я знаю.

— И это сверхъестественное? Это не вампир. Не оборотень. Не демон. Это жуки, которые заставляют женщин убивать мужей плюшевыми мишками.

— Аллерия.

— Что?

— Мы охотимся на жуков, которые убивают плюшевыми мишками. Это наша жизнь. Это наша работа. Смирись.

Аллерия посмотрела на Геннадия. Геннадий смотрел на неё одним глазом. С укоризной.

— Геннадий, ты что думаешь? — спросила она у мишки.

Геннадий не ответил. Геннадий был плюшевый.

— Вот и я думаю, что это пиздец.

Тихий Брод встретил их дождём. Мелким, противным, тем самым, который не мочит, а раздражает. Как коллега, который жуёт жвачку с открытым ртом. Не больно. Но хочется убить.

Они остановились у мотеля. «Тихий Брод». Оригинально. На ресепшене сидел мужик лет пятидесяти, с усами, как у моржа, и бейджиком: «Аркадий. Не беспокоить. Вообще. Никогда».

— Комната, — сказал Виктор.

— Две кровати или одна? — спросил Аркадий, не поднимая глаз.

— Две.

— Три тысячи.

— За ночь?

— За ночь.

— А завтрак?

— Завтрак — это когда вы просыпаетесь и понимаете, что уже утро. Это бесплатно.

Виктор заплатил. Аллерия закатила глаза. Они поднялись. Комната. Две кровати. Телевизор, который показывал три канала, и все три — помехи. Ванная, в которой пахло так, будто кто-то умер. Давно. И не признался.

Аллерия села на кровать. Открыла блокнот отца.

— Ладно. Давай разберёмся. Кровавые жуки. Что мы знаем?

Виктор достал из сумки папку. Потрёпанную. С надписью «ЖУКИ» маркером. Под надписью — кто-то нарисовал жука. Криво. С подписью: «Примерно такой. Но страшнее. И с членом».

— Кто это нарисовал? — спросила Аллерия.

— Бухгалтер.

— У Бухгалтера проблемы.

— У всех охотников проблемы. Это профессиональное.

Виктор разложил папку на кровати. Вырезки из газет. Фотографии. Заметки.

— Кровавые жуки, — начал он. — Coleoptera Sanguis. Насекомые. Размер — с ладонь. Красные. С клешнями. Зубы. Живут в психушках. Не в обычных — в закрытых. В тех, где пациентов было больше, чем персонала. Где стены пропитаны... ну... эманациями.

— Эманациями.

— Папа написал «эманациями». Я не придумываю.

— Ладно. Дальше.

— В 2003 году «Покойный Уголок» закрыли. Пациентов перевезли. Персонал разогнали. А жуков — не тронули. Потому что никто не знал, что они там есть. Жуки остались. В подвале. В стенах. В вентиляции. Спали. Восемнадцать лет спали. А потом — стройка рядом. Вибрация. Шум. И они проснулись.

— И решили убивать людей.

— И решили убивать людей. Конкретным способом.

Аллерия взяла вырезку. Местная газета. «Тихо Бродский Вестник». Заголовок: «ЖЕНА ЗАБИЛА МУЖА ПЛЮШЕВЫМ МИШКОЙ: ОН ЗАСЛУЖИЛ"". Под заголовком — фото. Женщина. Сорок лет. Растрёпанная. В руках — плюшевый мишка. Розовый. С бантиком. На мишке — кровь. Много крови.

— Рассказывай метод, — сказала Аллерия.

Виктор сел. Скрестил ноги. Как ребёнок на ковре. Только вместо кубиков — фото мертвых мужей.

— Жуки проникают в дом. Ночью. Пока пара спит. Забираются в спальню. Берут телефон мужа. Разблокируют — они умеют. Не спрашивай как. Папа написал: «Жуки знают пароль. Возможно, считывают с подушки. Или с пота. Или они просто очень умные жуки». Дальше — жуки открывают мессенджер. И начинают писать.

— Писать кому?

— Всем. Бывшим. Коллегам. Случайным контактам. «Привет, малыш, скучаю по твоим губам». «Приезжай, я без тебя не могу». «Ты единственная, кто понимает мой внутренний мир». И фотки.

— Какие фотки?

— Никакие. Просто фотки. Селфи. Из ванной. С подписью: «Думаю о тебе». Жуки делают селфи телефоном мужа. Ночью. В темноте. Получается размытое, страшное лицо. Но со стороны выглядит как... ну...

— Как муж, который тайком фоткается в ванной для любовницы.

— Именно.

Аллерия моргнула.

— И жена это видит.

— Жена это видит. Утром. Берёт телефон. А там — тридцать семь сообщений. Десять фоток. И переписка с какой-нибудь «Светочкой из бухгалтерии». «Светочка, я без тебя не могу, жена — дура, а ты — богиня».

— И жена в ярости.

— И жена в ярости. А вот тут — вторая фаза. Жуки влезают в голову. Жене. Пока она спит. Или пока она в трансе от ярости. Влезают и усиливают. Не создают эмоцию — усиливают. Берут обычную «ну ты козёл» и превращают в «я тебя убью, ты, кусок дерьма, я тебя забью насмерть».

— И мишка.

— И мишка. Ближайший плюшевый мишка. Детская игрушка. Подарок на годовщину. Что угодно. Жуки направляют. Рука жены берёт мишку. И начинает бить. Не один раз. Не два. Пока не перестанет двигаться.

Тишина.

Аллерия посмотрела на Геннадия. Геннадий сидел на торпеде. Одноглазый. Одноухий. С набивкой, которая лезет из шва.

— Геннадий, — сказала она. — Если ты вдруг начнёшь мной управлять — я тебя сожгу.

Геннадий промолчал.

— Ладно, — сказал Виктор. — Вопрос: как убить?

— Серебро? Соль? Огонь?

— Нет. Нет. Нет. — Виктор достал ещё одну страницу. Почерк отца. Мелкий, кривой. «Жуки не убиваются. Не сжигаются. Не режутся. Единственный способ — ВЕРНУТЬ В ПСИХУШКУ. В Покойный Уголок". В подвал. В камеру 14. Запереть. Поставить печать. Форма 14-Б. Подпись главврача».

Аллерия перечитала. Ещё раз. Третий.

— Форма 14-Б.

— Форма 14-Б.

— Нам нужна форма 14-Б, чтобы убить жуков.

— Не убить. Вернуть. Мы их не убиваем. Мы их возвращаем в психушку. Как книгу в библиотеку. Как кота хозяину. Как...

— Как должника в тюрьму, — закончила Аллерия.

— Я хотел сказать «как кота», но ладно.

— И где нам взять форму 14-Б?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.