Свет в ночи, или Ты ли это?
Веста Вереск
Свет в ночи, или Ты ли это?
Веста Вереск
Свет в ночи или
Ты ли это?
Пролог
Между сном и явью она видит дерево. Не обычное, не живое — шкала дат, уходящая корнями в никуда, ветвящаяся веками. На нем светятся цифры. Одни мерцают еле-еле, другие горят ровно и холодно. А одна — 1549 год — пульсирует, словно живая. Девушка смотрит на неё и чувствует: туда.
Она — небольшой светящийся шар, теплый, будто уголек, бережно укутанный в собственную оболочку, — влетает в эту цифру. И мир затягивает её, как воронка, выворачивая наизнанку.
---
Глава 1. Утро Марфы
Серый свет сочился сквозь высокие окна-арки, прорезанные почти под самым потолком. Их не закрывали ставнями, и северный день, какой бы он ни был, безжалостно высвечивал каждую царапину на половицах, каждое пятнышко на тяжелых дубовых столах. В зале их было четыре, и за каждым — лавки, грубо сколоченные, но крепкие. Никаких тебе стульев. Здесь не ждали неженок.
Пахло старой древесиной, впитавшей в себя десятки зим, воском, которым натирали полы, и чем-то сладковато-пряным — травами, что развешивала Марфа по углам, чтобы дух перегара и чужих страстей не въедался в стены. Каждое утро она сама обходила залу, проводила пальцем по столам, заглядывала под лавки. Если находила пятно — служка летел в кухню, а оттуда — на конюшню, чистить стойла. В доме Марфы было чисто. Это знали все.
Барная стойка стояла особняком — гордость хозяйки. Её сделали год назад по её заказу в столярной мастерской при порте. Гладкое дерево, отполированное до маслянистого блеска, пахло смолой и мастерской, как новая лодка, только что спущенная на воду. За этой стойкой Марфа принимала плату, хранила лучшие настойки и следила за порядком.
Сейчас хозяйка стояла у стойки, оперешись на неё тяжелой ладонью. На женщине была черная приталенная блузка с рукавами-фонариками — память о временах, когда муж был жив и в доме водились другие деньги, — и длинная юбка до полу. Волосы убраны, лицо строгое, глаза — серые, с холодцой, как невская вода в ноябре.
Спала она сегодня плохо. Снилось что-то странное — свет и числа, и чувство полета, от которого до сих пор слегка кружилась голова. Но Марфа не привыкла жаловаться на хворь или дурные сны. Она вздохнула, взяла тряпицу и принялась протирать стойку, хотя та и так сияла.
В залу влетела Агафья — молодая, бойкая, одна из тех, кого Марфа взяла три года назад из голодной семьи.
— Хозяйка, а хозяйка! Степан ваш... того... — девка замялась, теребя край фартука.
— Чего — того? — Марфа не повысила голоса, но Агафья съежилась.
— В кухне он. Сидит на лавке, бледный. Требует, чтоб вы к нему вышли.
Марфа медленно положила тряпицу. Расправила плечи. И пошла на кухню тяжелым, размеренным шагом, от которого половицы слегка поскрипывали.
Степан сидел за столом, подперев голову руками. Его русые волосы слиплись, рубаха мятая, сапоги в грязи. Небритый, с красными глазами, он походил на пса, которого кто-то знатно потрепал.
— Мать, — прохрипел он, не поднимая головы. — Дай денег.
— Здравствуй, сынок, — ровно ответила Марфа. — С возвращением. Где пропадал три дня?
— Дела. Дай денег, я говорю.
— Какие дела у тебя, Степан? В кабаке пил да в кости играл? Или снова к ростовщикам ходил?
Он поднял голову. Глаза — злые, но в них же — детская беспомощность, которую Марфа знала слишком хорошо.
— Проигрался. Они сказали — если не отдам к вечеру, руки переломают. Мать, ты же не хочешь, чтоб твой сын калекой стал?
Марфа молчала. Смотрела на него — на этого мужчину, которому давно перевалило за двадцать, который был выше её на голову и шире в плечах, но так и остался мальчишкой, ждущим, что мать разгребет его дерьмо.
— Денег не дам!, — сказала она.
Степан вскочил. Лавка заскрежетала по полу.
— Ты! — закричал он. — У тебя сундуки ломятся от серебра, а родному сыну копейки жалко! Кому ты всё это оставишь? Мне! Всё равно мне!
— Тебе? — Марфа усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Степан на миг опешил. — Ты пропьешь всё, Степан. Недели не пройдет. Я знаю.
— Тогда не проси потом, чтоб я тебя защищал! — он ударил кулаком по столу, так что кружка подскочила. — Придут чужие, спросят, откуда у бабы такой дом, что скажешь? Кто за тебя вступится?
Марфа шагнула к нему. Не быстро, но так, что Степан невольно отступил.
— В этом доме, — сказала она тихо, почти шепотом, — я сама за себя стою. Двадцать лет стою. И без тебя стояла, и с тобой, и вопреки. А теперь — убирайся.
Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Слышала, как он выругался, как ударил сапогом в дверной косяк, как вылетел за высокий порог, хлопнув дверью. Слышала, как Агафья испуганно охнула где-то в коридоре.
Марфа вернулась в залу. Подошла к стойке. Взяла тряпицу. И продолжила протирать то, что и так сияло.
Через час дом зажил своей обычной жизнью. Девки мыли полы, меняли постельное белье, перебирали запас свечей. На кухне гремели горшками. С улицы доносился шум портового города — крики грузчиков, скрип телег, редкие удары колокола. Марфа раздала указания, проверила кладовую, поговорила с ключницей о завтрашних поставках рыбы.
К вечеру, когда в доме начали зажигать свечи, она на минуту остановилась у окна. За высокими арками темнело небо, низкое, свинцовое. Где-то там, за портом, начинались чужие земли, чужие города. Там люди жили иначе. Может быть, легче. А может, и нет.
Марфа провела ладонью по гладкой стойке, чувствуя под пальцами прохладу отполированного дерева.
— Начинаем, — сказала она тихо, себе. И подняла голову, расправив плечи.
Сегодняшний вечер обещал быть шумным. В порт пришел большой корабль из-за моря, и с ним — новые лица, новые деньги. И новые слухи. Марфа чувствовала это нутром — так чувствуют звери приближение урагана.
Она ещё не знала, что среди этих новых лиц окажется тот, кто перевернет её мир. И что сын её, Степан, уже придумал, как сыграть на этом.
Но это будет вечером. А пока — Марфа стояла за своей стойкой, прямая, строгая, и смотрела на дверь, в которую вот-вот начнут входить гости.
Свет падал на её лицо, и в нем не было ни тени мягкости. Только усталость. И воля. Та самая, что двадцать лет держала этот дом на плаву, а её саму — на ногах, когда всё вокруг пыталось только сломать.
За дверью уже слышались голоса. Марфа поправила рукав, коснулась рукояти плети, висевшей под стойкой, и улыбнулась уголком рта. Не гостеприимно — скорее, предвкушая, как всегда, когда вечер обещал быть жарким.
— Ну, — сказала она невидимому собеседнику, — посмотрим, кто сегодня пожалует.
И первый гость распахнул дверь.
Глава 2. Те, кто приходит в сумерках
К вечеру дом наполнился голосами.
Свечи в тяжёлых подсвечниках горели ровно, бросая жёлтые пятна на лица, на столешницы, на гладкую стойку. В воздухе висели запахи жареного мяса, хмеля, дешёвых духов и дорогого воска — для особых гостей Марфа зажигала свечи из пчелиного воска, не жалея. На таких мелочах и держалась репутация.
Девки сновали между столов — кто с подносом, кто с кувшином, кто просто так, чтобы видели, улыбались. Марфа стояла за стойкой, прямая, как колода, и цепким взглядом окидывала залу. Всё шло своим чередом. Торговцы с порта, местные ремесленники, пара заезжих купцов. Ничего необычного.
Но что-то было не так. Она чувствовала.
— Хозяйка, — Агафья подскочила к стойке, шепотом, — там… наш воевода пожаловал. Один. Сидеть изволил в углу.
Марфа не удивилась. Василий Петрович захаживал. Не часто, но исправно. Садился в дальний угол, за стол, откуда виден весь зал, пил медовуху, молчал. Иногда ловил её взгляд. Она делала вид, что не замечает.
— Пусть сидит, — ответила Марфа. — Медовуху ему поставь, с мятой, как любит.
Агафья кивнула и упорхнула.
Марфа невольно бросила взгляд в угол. Василий Петрович уже сидел на лавке, положив руки на стол. Высо-
кий, плечистый, он всё равно держался прямо, даже отдыхая. При оружии — короткая сабля у пояса, кинжал за голенищем. Седина на висках серебрилась в свете свечей, карие глаза смотрели тяжело, исподлобья. Без бороды, чисто выбрит — Марфа одобрила бы, если бы её кто спросил. Она вообще не любила мужиков с бородой.
Он встретил её взгляд, чуть приподнял кружку. Она не ответила. Отвернулась.
Через час, когда в доме стало особенно шумно, хлопнула входная дверь. Не с силой, не с размаху — спокойно, уверенно. Марфа подняла глаза.
На пороге стоял мужчина.
Она не знала его. Но всё в нём было не здешним. Чёрная рубаха с длинным рукавом, поверх — кожаная жилетка до бедер, стянутая широким ремнём. Обтягивающие штаны из чёрной кожи заправлены в высокие сапоги. Короткая стрижка, строгий взгляд. Ничего лишнего.
Он не смотрел на девок. Не смотрел на гостей. Сразу, с порога, нашёл глазами стойку. Нашёл её.
Марфа замерла на миг. Только на миг. Потом снова взяла тряпицу, будто ничего не случилось.
— Проходи, гость, — сказала ровно. — Места всем хватит.
Он подошёл к стойке. Не к столу, а именно к стойке.
Встал напротив неё, положил на гладкое дерево руку — с длинными пальцами. Пахнуло от него дорогим табаком и чем-то ещё, не здешним, морским.
Марфа невольно скользнула взглядом по его руке и заметила: на безымянном пальце правой руки тускло блеснуло золото. Перстень. Неброский, но массивный, с тёмным камнем, на котором угадывался оттиск — медвежья лапа. Такие носят те, кто привык, чтобы их узнавали без лишних слов.
— Мне говорили, здесь можно найти не только отдых, но и ответы, — сказал он тихо, чтобы только она слышала.
Голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Голос, который она не знала, но который почему-то отозвался где-то глубоко, под рёбрами.
— Здесь платят за всё, — ответила Марфа, не меняя лица. — За ответы — вдвойне.
Он усмехнулся уголком рта, достал из-за пазухи серебряный рубль, положил на стойку. И когда потянулся за монетой, рукав чёрной рубахи чуть сполз, открывая запястье. Перстень на мгновение оказался на свету — тяжёлое золото, тёмный камень, чёткий оттиск звериной лапы. Марфа запомнила.
— Начнём с настойки. А там посмотрим.
Он опустил руку, и перстень скрылся в складках рукава, но она уже всё рассмотрела.
Агафья принесла настойку, поставила перед гостем, но он даже не взглянул на неё. Всё смотрел на Марфу. Взял кружку — и перстень снова блеснул, будто подавая знак.
— Как звать-то тебя, хозяюшка? — спросил он.
— Марфа.
— А меня — Анатолий.
Она взяла его рубль, бросила в ящик под стойкой. Рука не дрогнула.
— Пей, Анатолий, — сказала. — И смотри по сторонам. Здесь много кто платит. Не все получают, что хотят.
Он поднял кружку, сделал глоток, не сводя с неё глаз.
— Я терпеливый, Марфа. Могу и подождать.
Он отпил ещё, поставил кружку на стойку и словно бы невзначай повёл плечом, разворачиваясь полубоком. Так, чтобы видеть и её, и залу. Взгляд его скользнул в угол, туда, где за столом сидел Василий Петрович. Воевода не скрывал своего интереса: смотрел на Анатолия тяжело, недобро, пальцы стискивали кружку так, что побелели костяшки.
Анатолий на мгновение задержал на нём взгляд. «Кто он ей? — пронеслось в голове. — Муж? Нет, она одна, это видно по тому, как она держит себя. Охранник? Слишком высокого полёта. Любовник?» Он незаметно усмехнулся. Если и любовник, то давний и безответный — в глазах Марфы, когда она смотрела на воеводу, не было и тени тепла. Скорее привычная усталость, как от надоевшей, но неизбежной обузы.
«Что ж, это многое объясняет, — подумал Анатолий. — Она здесь главная. И тот, кто хочет быть рядом, должен это принять».
Он снова перевёл взгляд на Марфу. Она как раз поправляла бутыли на полке, и свет свечи падал на её лицо, высвечивая резкие скулы, упрямо сжатые губы, морщинку меж бровей — след долгой привычки держать всё под контролем. «Сколько тебе лет, Марфа? — мысленно спросил он. — И как долго ты уже не позволяешь себе расслабиться?»
Она словно почувствовала его взгляд — повернулась, встретилась с ним глазами. На мгновение. Ни улыбки, ни вопроса. Просто смотрела, и в этом взгляде было предупреждение: «Я всё вижу». Но не было страха.
Анатолий чуть склонил голову, принимая правила. «Хорошо, — сказал он себе. — Посмотрим, кто из нас устанет ждать первым.
Из угла послышался шум отодвигаемой лавки. Василий Петрович вышел на середину зала, руки на поясе, глаза смотрят на Анатолия.
— Гость, — голос воеводы прозвучал гулко, перекрывая гомон. — Ты по делу или так, погулять?
Анатолий медленно повернул голову. Не торопливо, не испуганно — так смотрит человек, который привык, что к нему обращаются иначе.
— По делу, — ответил спокойно. — Но это дело — моё. И, кажется, не ваше.
Василий Петрович шагнул ближе. Марфа положила руку под стойку, туда, где висела плеть.
— В моём городе, — сказал воевода, — все дела становятся моими. Особенно когда незнакомые люди приходят в неподобающие места и задают лишние вопросы.
Анатолий отставил кружку. Встал со скамьи — и вдруг стало видно, что он не уступает в росте и стати, просто держится иначе, без напора.
— Я пришёл сюда не спорить, — сказал он. — И не нарушать ваших порядков. Я пришёл выпить настойки и поговорить с хозяйкой. Разве это преступление?
В зале стало тихо. Девки замерли, гости перестали жевать.
Марфа сжала рукоять плети.
— Хватит, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Василий Петрович, этот гость мой. Обиды не чинит. А вы, — она взглянула на Анатолия, — пейте тихо и без выкрутасов. У меня дом, а не торжище.
Воевода постоял, сверля чужака взглядом. Потом хмыкнул, повернулся и, не оглядываясь, пошёл к своему столу.
Тишина начала рассеиваться, голоса вернулись, сначала шёпотом, потом громче.
Мужчина перевёл глаза на Анатолия, скользнул по нему — от сапог до короткой стрижки — и вдруг оскалился в подобии улыбки. Потом развернулся и исчез в темноте коридора, не сказав ни слова.
Анатолий проводил его взглядом, затем снова посмотрел на Марфу. Она не видела того, кто стоял в проходе. Или делала вид, что не видит.
«Сын? — подумал Анатолий. — Или тот, кто живёт здесь на правах безнаказанности?»
Он не стал спрашивать. Пока не стал.
Анатолий снова сел, взял кружку, поднёс к губам. Но Марфа видела: он улыбается. Не победно, не дерзко — а так, будто только что понял что-то важное.
Она отвернулась, делая вид, что переставляет бутыли. Но в груди всё ещё отдавалось эхо его голоса. И ещё — золотое пятно перстня, мелькнувшее на свету, не выходило из головы.
Ночь только начиналась. И Марфа вдруг почувствовала — она уже не хозяйка своего покоя. Как в тот миг, когда проснулась утром с ощущением полёта.
Пришли перемены. Не спрашивая разрешения.
Глава 3. Тот, кто ждёт своего часа
Степан не спал.
Он сидел в дальней каморке за кухней, на лавке, покрытой старым полушубком, и сжимал в пальцах глиняную кружку с подкисшим элем. Горькое, тёплое пойло не брало. Мысли лезли в голову липкие, как смола, и он не мог их отогнать.
Он всё видел и помнил!
Помнил, как мать выставила его утром, не дав ни гроша. Видел, как она потом целый день ходила по дому, прямая, холодная, словно он для неё пустое место. А вечером, когда он, как побитый пёс, пробрался через чёрный ход, чтобы хоть здесь, в каморке, переждать ночь — он увидел другое.
Сначала воевода. Этот старый хрыч с вечно постной рожей, который смотрит на мать так, будто она его собственность. Степан криво усмехнулся. Холмогоров думает, что он тут хозяин? Пусть думает. Пока он не лезет — и ладно.
Но потом появился тот, другой.
Степан замер в проходе, когда незнакомец вошёл в залу. Высокий, поджарый, одет как-то не по-нашему — дорого, но без лишней вычурности. Сапоги, кожа, короткая стрижка. И взгляд. Такой взгляд бывает у тех, кто привык смотреть сверху вниз. Степан таких сразу чует.
А потом он подошёл к стойке. К ней. И мать — его мать, которая никогда никому не улыбается, которая держит всех на расстоянии — не прогнала его. Она стояла и слушала. И даже когда воевода поднялся и попытался наехать, она вступилась за чужого.
Степан видел это. Видел её лицо, когда она смотрела на того, с перстнем. В её глазах не было страха. Не было жалости. Там было что-то другое — то, чего Степан у неё никогда не видел. Интерес. И это бесило больше всего.
Он допил эль, отставил кружку, уставился в тёмный угол. В голове шумело.
— Думаешь, ты тут главный? — прошептал он в пустоту. — Ничего. Посмотрим.
Он знал, что мать не даст ему денег. Значит, надо брать самому. Или найти того, кто даст. Воевода? Нет, этот себе на уме. Он скорее сгноит Степана в портовой яме, чем позволит приблизиться к матери. А вот этот... этот приезжий — он другой. Он не знает местных порядков. И у него, судя по перстню, есть деньги.
Степан медленно улыбнулся. Если приезжий так хочет быть рядом с матерью, можно сделать так, чтобы он захотел быть другом её сына. А если не захочет — что ж, есть и другие способы. Степан знал тут каждого. И портовая стража, и воры с торговых рядов, и те, кто спит с ножом под подушкой. Он умел договариваться. Умел ждать.
А мать... мать ещё пожалеет, что не дала ему того, что он просил.
Он поднялся, прошёлся по каморке, нашарил в углу грязную рубаху, натянул поверх своей. Завтра нужно будет выглядеть прилично. И нужно будет подойти к этому... Анатолию. Познакомиться. Проявить сыновью почтительность. Посмотреть, что за зверь.
А потом — решать, как его использовать.
Степан усмехнулся, лёг на полушубок, уставился в потолок, где трещины складывались в причудливую карту. Он знал эту карту. Знал каждый ход в этом доме, каждую слабость матери, каждую её привычку. И он знал, что рано или поздно всё, что здесь есть, станет его. Он просто должен немного помочь судьбе.
В зале затихали голоса. Девки расходились по комнатам, тушили свечи. Где-то хлопнула дверь. Степан прикрыл глаза, но не спал. Он думал.
---
Марфа гасила последние свечи в зале, когда услышала шаги за спиной. Не обернулась. Знала.
— Не спится, матушка? — Степан вышел из тени, остановился у стойки, опёрся локтем о гладкое дерево, которое так любила мать.
— Тебе что, — ответила она, не поворачиваясь. — Выспался днём, теперь шастаешь.
— Я видел твоего гостя, — сказал Степан. В голосе его звучала наигранная расслабленность, но Марфа уловила под ней другое. — Видный мужчина. Одет дорого. Откуда он?
— Не твоё дело, — Марфа взяла тряпицу, привычно натирая стойку, хотя та была чиста.
— Всё моё дело, матушка. Я твой сын. И если кто-то крутится возле нашего дома, я должен знать, чего он хочет.
Марфа наконец повернулась, посмотрела на Степана в упор. Тот не выдержал взгляда, отвёл глаза.
— Ты, — сказала она тихо, — хочешь только одного: чтобы я заплатила твои долги. И не прикрывайся заботой. Этот человек заплатил за настойку и ушёл. Если вернётся — заплатит снова. И всё. А ты — иди спать. Завтра с утра поможешь Агафье дрова перетаскать. Может, работа выветрит из головы дурь.
Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Степан постоял ещё мгновение, разглядывая её спину, узкие плечи, туго стянутые волосы. Потом усмехнулся и пошёл прочь, тихо ступая по скрипучим половицам.
В проходе он остановился, обернулся. Марфа всё ещё стояла у стойки, и свет догорающей свечи падал на её лицо. Она выглядела усталой. И... Степан не мог точно определить — но ему показалось, что она смотрит не на стойку и не на дверь. Она смотрит куда-то сквозь стены, туда, где уже не видно ничего, кроме темноты.
Он почувствовал укол чего-то, похожего на ревность. Или страх. Или то и другое вместе.
— Погоди, мать, — прошептал он. — Всё твоё — моим будет.
И ушёл в темноту, не слыша, как за спиной тихо вздохнула Марфа.
---
На улице моросило. Холодный ветер тянул с залива, и фонари на столбах раскачивались, роняя мутный свет. Степан вышел через чёрный ход, прижался спиной к стене, глядя на окна дома. В одном из них, на втором этаже, мерцал свет зажжённой свечи — комната матери. Она не спала. «Думает, — зло подумал он. — О ком? О том, с перстнем? Или о том, как от меня избавиться?»
Он сплюнул под ноги, поправил рубаху и зашагал к портовым кабакам. Там всегда можно найти тех, кто умеет слушать. И тех, кто умеет помогать.
Сегодня он узнал, что в городе появился новый человек. А завтра он узнает, зачем он приехал. И что ему нужно на самом деле.
А потом — будет видно.
---
Глава 4. Тот, кто видит огонь
Ночью Анатолию приснился костёр.
Он стоял на помосте, сбитом из сырых досок, и смотрел вниз. Под ногами гудела толпа — сотни лиц, размытых, одинаковых, с открытыми ртами. В руках он держал факел. Тяжёлый. Жар от него лизал лицо, пахло смолой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего подкатывала тошнота.
Напротив, привязанная к столбу, стояла женщина. Лица её он не видел — тень падала на него, или время стёрло черты. Но знал: она молода. И она не кричала. Она смотрела на него — сквозь дым, сквозь страх, сквозь тысячу лет, которые ещё не наступили.
— Сделай это, — сказала она. Голос был спокойным. Почти ласковым. — В этот раз — сделай.
Он хотел крикнуть, что не может, что рука не поднимется, что он скорее бросит факел в толпу, чем в неё. Но тело не слушалось. Рука поднялась сама. Факел полетел вниз, в сухую солому у её ног. Пламя взвилось, и в этом пламени он наконец увидел её лицо.
Она улыбалась.
Анатолий проснулся с криком. Сел на узкой койке, хватая ртом воздух. Рубаха прилипла к спине, в ушах гудело, а перед глазами всё ещё стояло её лицо. Он не помнил его. Не мог вспомнить черт. Но знал — он видел это лицо сегодня. В том доме. У стойки.
— Марфа, — прошептал он в темноту. Имя обожгло губы.
Он поднялся, прошёлся по комнате. Постоял у окна, глядя на тёмные крыши портового города, на редкие огни фонарей, на чёрную воду залива. Сон уже начал распадаться, ускользая, как вода сквозь пальцы. Но одно осталось: тяжесть в груди. И стыд. Непонятный, древний стыд, будто он когда-то совершил нечто непоправимое. И будто это «нечто» было связано с ней.
Он посмотрел на свою правую руку. Перстень с медвежьей лапой тускло блеснул в лунном свете. Его отец говорил, что этот перстень носили ещё прадеды, что он — знак рода, память. О чём? Отец не знал. Или не хотел говорить.
— Кто ты, Марфа? — спросил Анатолий у ночи. — И кто я для тебя?
Ночь не ответила. Только ветер донёс с залива запах соли и гниющих водорослей.
Он не лёг больше. До утра сидел у окна, глядя, как бледнеет небо, как первые петухи перекликаются за стенами, как порт начинает свою медленную, тяжёлую жизнь. Когда на востоке занялась заря, он умылся ледяной водой, надел свежую рубаху, затянул пояс. Перстень привычно утяжелял палец.
Сегодня он пойдёт к ней снова. Не по делу. Просто чтобы увидеть. Чтобы проверить — повторится ли то, что было вчера? Тот странный холод в груди, когда она смотрела на него. Или тот жар, что вспыхнул, когда она произнесла своё имя.
Он вышел на улицу. Город просыпался: где-то скрипели телеги, бабы тащили корзины с рыбой, мужики перекликались у трапа. Анатолий шёл быстро, не глядя по сторонам, и всё, что было вокруг, казалось ему неважным, ненастоящим. Настоящее было там — в доме с высокими окнами, за стойкой из гладкого дерева.
Когда он толкнул дверь, в зале было ещё пусто. Только девки протирали столы, да в углу досыпал какой-то подвыпивший купчина. Марфа стояла за стойкой, наводя порядок. Услышав шаги, подняла голову.