Кощей

Глава 1

"Холодное Семя"

Листопад осыпал порубежный деснец красной медью. Земля под ногами коня стыла, бралась по утру колким, ломким ледком, а воздух пах прелой дубовой корой, дымом далеких костров да горькой полынью. Осень не прощала слабости: птицы уже унесли тепло в Ирий, и над частоколом отчего городища низко висело тяжелое, свинцовое небо.

Белояр сидел во главе длинного дубового стола в гриднице. В очаге трещал сухой ясень, бросая багровые отсветы на кольчужные кольца, на тяжелый пояс с серебряными бляхами — знак высокого, знатного корня. Перед ним в глиняной корчаге дымилась распаренная полба с сушеными белыми грибами и кусками жирного вепрячьего сала, на деревянном блюде лежали ломти кислого ржаного хлеба да печеная репа. Братина с крепким хмельным медом остывала нетронутой: Белояр не любил хмеля, когда мысли требовали остроты булата.

Напротив сидел седой сотник Ратибор. Старик шумно дул на горячее варево, ломая хлеб темными, жилистыми пальцами, покрытыми старыми рубцами от хазарских сабель.

— Неспокойно на порубежье, Белояр, — глухо проговорил сотник, подняв выцветшие глаза. — Соседи зубы точат, по лесам разбойный люд сбивается. Князь прислал сборщиков за данью — зерно требуют, шкуры бобровые, воск. А люди шепчутся: земля в этом году пустая, отдадим последнее — к весне лебеду жрать станем. Не ко времени ты железо куешь, ой не ко времени.

Белояр медленно положил костяную ложку. Его лицо, резкое, породистое, словно высеченное из серого камня, не дрогнуло ни единым мускулом. Лишь темные глаза, глубокие и холодные, сверкнули в полутьме гридницы.

— Пусть жрут лебеду, если не умеют брать чужое, — ровно ответил он. Голос его звучал негромко, но тяжесть в нем была такой, что пламя в очаге будто припало к углям. — Дань князю отдадим сполна. Но отдадим не свое. Соседние веси богаты скотом, а у вельможного Радомира амбары ломятся от пшеницы.

Ратибор нахмурился, положив ладонь на край стола:

— Радомир под княжьей рукой, Белояр. Это кровь. Это междоусобица. За такое боги отвернутся, а князь придет с дружиной и пепел по ветру развеет. Твой отец держал мир сорок зим…

— Мой отец сгнил в этой норе, довольствуясь крохами с княжьего стола! — Белояр резко подался вперед, оперевшись кулаками о столешницу. Рукава его кафтана из тонкого заморского сукна дрогнули. — Он кланялся каждому послу, считал медные гривны и молил Перуна о дожде, пока другие забирали волости и золото! Я не стану сторожевым псом на чужом пороге, Ратибор. Власть берется не мольбами. Она берется волей и сталью. Мне мало этого клочка земли, зажатого меж двух болот.

— Власть, купленная не по праву, обращается прахом, сын мой, — тихо, с горькой усталостью сказал сотник. — Богатство без благословения богов — могильный камень на шее. Ты глядишь вдаль, а под ногами у тебя живые люди.

— Живые люди — лишь глина, — усмехнулся Белояр, и в этой усмешке впервые мелькнул тот страшный холод, который спустя века заставит содрогаться весь подлунный мир. — А я вылеплю из нее то, что простоит века. Седлай коней на полночь, Ратибор. Мы возьмем то, что должно принадлежать сильным. Сотник тяжело вздохнул и вышел во двор, скрипнув тяжелой дубовой дверью, а сквозь щели в бревенчатых стенах потянуло сырым сквозняком.

Белояр остался у стола один на один с остывающей братиной и пламенем. Из тени за печью, где висели связки сушеного чеснока и лука, неслышно шагнул человек. Это был Мирослав — сын кузнеца, выросший с Белояром на одном дворе. Они вместе мальчишками лазали за диким медом, вместе пускали первые стрелы по уткам на затонах. Лишь у Мирослава руки были черны от вечной въевшейся окалины, а плечи широки от тяжелого молота, тогда как ладони Белояра знали лишь рукоять меча да узду.

Мирослав подошел к столу, не кланяясь. Взял ломоть ржаного хлеба, густо посолил его серой солью из глиняной солонки и сел на лавку напротив.

— Ты с огнем играешь, Белояр, — тихо сказал кузнец, глядя в лицо названому брату. — Старший твой брат, Ярополк, на княжьем совете сидит по правую руку от отца. Ему достанутся и золотая гривна, и отчий терем, и дружина. А ты в спину толкаешь людей на чужую кровь. Думаешь, если добудешь серебро Радомира, отец назовет тебя первенцем? Не бывать тому. Обычай крепок: младшему — конь да лук, старшему — стол да земля.

Белояр медленно повернул голову. Взгляд его был неподвижен, как стоялая болотная вода под первым льдом.

— Обычай придумали те, кто слаб духом, Мирослав. Чтобы беречь то, что не способны защитить силой. Ярополк мягок, как весенний ил. Он пьет заморские вина и кланяется старейшинам, а придет мор или вражья конница — спрячется за спинами холопов. И ему достанется стол? Ему — право повелевать тысячами?

— Он твой брат по крови, — нахмурился Мирослав, сжимая в кулаке недоеденный хлеб. — Боги дали ему первородство. А ты… в тебе горит такая жажда, что пепел вокруг сыплется. Сколько раз я ковал тебе наконечники для стрел, столько раз видел: ты не на зверя целишься, ты метишь туда, где власть. Зачем тебе столько золота, Белояр? Разве не довольно нам охоты, тепла в избе, да доброй девки у очага?

Белояр усмехнулся — сухо, без тепла, подняв серебряный кубок и наконец пригубив темный мед:

— Тебе довольно, Мирослав. Потому что твоя мера — горн да наковальня. А моя мера — весь этот край. Я не стану младшим псом, грызущим кости под столом Ярополка. Я хочу, чтобы передо мной склонялись князья. Чтобы само золото текло в мои лари, как весенний паводок в реку. Я возьму то, в чем мне отказали при рождении. И если боги слепы к моей силе — я найду тех, кто зряч.

Мирослав посмотрел на него долго, с затаенной тоской. Он знал этот взгляд Белояра с детских лет: когда тот падал с коня, ломая ребра, но не ронял ни слезинки, поднимаясь и снова взбираясь в седло назло боли.

— Я пойду с тобой на земли Радомира, — глухо уронил кузнец, поднимаясь. — Не ради чужого серебра. А чтобы заслонить твою спину, когда стрелы полетят из темноты. Но помни, Белояр: железо, перекаленное в слишком жарком огне, становится хрупким. Оно не гнется — оно раскалывается на куски.

Глава 2

"Вкус пепла и первой крови"

Ночь дышала сырым холодом болот. Черные кроны вековых дубов смыкались над головой шатром, сквозь который лишь изредка проглядывал ущербный месяц — бледный, острый, точно костяной серп Морены. Копыта вороного жеребца Белояра мягко тонули в примерзлом мху. За его спиной, стараясь не звенеть оружием, бесшумными тенями скользили полтора десятка отчаянных сорвиголов — те из младшей дружины, кого Белояр прикормил надеждой на богатую поживу, да угрюмый Мирослав, ехавший чуть позади на тяжелом битюге.

Воздух стал гуще, когда они подошли к границе земель вельможного Радомира. В низине, за частоколом у сонной реки, раскинулась богатая весь. Оттуда сладко тянуло сытостью жилья: сушеным укропом, свежеиспеченным ячменным хлебом, навозом сытых коров и топленым бараньим жиром. То была сытость, которой отцовское порубежье не знало уже третью зиму.

Мирослав тронул поводья, поравнявшись с конем Белояра. От дыхания кузнеца в морозном воздухе поднимался густой пар.

— Белояр, постой, — вполголоса проронил он, хватая друга за рукав суконного кафтана. — Глянь на выселки. Огни погашены, сторожа дремлют. Тут же бабы, старики да малые дети. Радомир держит в амбарах хлеб, но разве по совести воровать, как тати в ночи? Возьмем скот — поднимем княжью рать. Отец не простит.

Белояр медленно высвободил руку из хватки кузнеца. Его лицо в бледном свете месяца казалось выточенным из речного голыша — без единой морщины жалости, без тени сомнения.

— Совесть — удел тех, у кого полны закрома, Мирослав, — голос Белояра прозвучал тише шелеста сухой травы, но в нем звенела сталь. — Отец простит, когда я брошу к его ногам обозы с зерном и серебряные гривны. А не простит — его воля больше ничего не будет стоить на этом берегу. Нам не нужен скот. Мы заберем клети с мехами и то, что спрятано в погребах Радомирова тиуна. Стрелы на тетиву. Огня без нужды не пускать.

Они ворвались в городище без клича.

Тишину разорвал сдавленный хрип сонного дозорного, рухнувшего с бревенчатого заплота с железным наконечником в горле. А следом началась сухая, жестокая работа. Люди Белояра сбивали кованые замки с клетей, выволакивали тюки с драгоценными бобровыми шкурами, кадки с топленым медом, холщовые мешки с тяжелой озимой рожью.

Из сеней главного дома выскочил сам тиун — грузный седой мужик в расстегнутой шубе на овчине, с коротким боевым топором в руке.

— Тати! — взревел он, силясь перекрыть вой проснувшихся псов. — Чьих кровей будете, псы?! Князь узнает — кишки на тын намотает!

Белояр даже не спешился. Он осадил пляшущего вороного, тронув коня шпорами, и с высоты седла полоснул тиуна клинком по груди — быстро, коротко, без ярости, словно срезал стебель сухого репейника на меже. Старик захлебнулся криком, осел на мерзлую землю, судорожно загребая пальцами рыхлый осенний наст. Из раны густо толкнулась темная кровь, задымившись на ледяном ветру.

К ногам Белояра из распахнутой двери выкатился тяжелый кованый ларчик, выпавший из рук замертво упавшего тиуна. Крышка отскочила. В неверном лунном свете тускло, маняще блеснули серебряные гривны, византийские монеты и янтарные бусы.

Белояр спрыгнул на землю. Подошел. Наступил сапогом на еще теплое плечо убитого и поднял со дна ларца горсть холодного, тяжелого серебра. Он поднес его к лицу, глубоко вдохнув запах чужого богатства — запах металла, пыли и первой пролитой им крови. В глазах его вспыхнул тот самый голодный, ненасытный огонь. Ему было мало. Этого было ничтожно, смехотворно мало, чтобы насытить бездну, разверзшуюся в его душе.

— Белояр… — раздался сзади глухой, дрожащий голос.

Белояр обернулся. В дверях клети стоял Мирослав. Молодой кузнец опустил топор, его руки мелко дрожали, а взгляд был прикован к телу тиуна.

— Ты убил его не в честном бою. Ты убил его безоружного душой, во сне… — Мирослав поднял на названого брата полные ужаса глаза. — Ты слышишь? В лесу… птицы умолкли. Даже волки не воют. Земля замерла. Ты переступил черту, Белояр. Это не дань. Это скверна.

Белояр медленно ссыпал серебро обратно в ларец. Монеты отозвались холодным стеклянным звоном. В этот миг над пепелищем прошумел ледяной, неестественный вихрь. Пламя факела в руке одного из дружинников вдруг сменило цвет с рыжего на мертвенно-сизый, а изо рта Белояра вырвалось плотное облако морозного пара — словно посреди сырой осени на одно мгновение дохнуло вечной, мертвой Зимой.

Где-то в чаще леса, далеко за рекой, глухо каркнул невидимый ворон. Утренний туман стлался над речной гладью белым саваном. Копыта коней стучали по настилу подъемного моста глухо, виновато, будто и само дерево чуяло недобрую весть. Обоз въехал в ворота отчего городища на рассвете: скрипели груженые телеги, прогибаясь под тяжестью мешков со спорным зерном, лоснились на сыром воздухе бобровые шкуры, а у седла Белояра покачивался кованый ларчик с серебром убитого тиуна.

Но победной здравицы не прозвучало. Во дворе стояла гробовая, вязкая тишина.

Челядь жалась к стенам клетей, опустив глаза. У крыльца гридницы уже стояла отцовская старшая дружина — матерые вои в кольчугах, с обнаженными мечами, упертыми остриями в стылую грязь.

На верхнем рундуке крыльца стоял князь-отец. В утренних заморозках его седая борода казалась серебряной, но лицо было чернее выжженной пустоши. Рядом возвышался Ярополк в роскошной собольей шубе. На губах старшего брата играла едва приметная, ядовитая усмешка победителя, давно поджидавшего чужую оплошность.

Белояр спешился. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, когда он взял тяжелый ларец в руки и неторопливо стал подниматься по ступеням. За его спиной остался Мирослав, не смевший поднять взгляда от конской гривы.

— Я привез то, о чем ты молил богов три луны, отец, — ровно, не кланяясь, произнес Белояр, опуская кованый ларчик к ногам князя. Металл звякнул о дубовые доски. — Здесь зерно, меха и серебро Радомира. Этой зимой наш род не станет глодать кору.

Князь даже не взглянул на серебро. Его рука, покрытая старческими темными пятнами и узловатыми жилами, медленно поднялась.

— Чья кровь на твоих сапогах, волчонок? — голос старика дрожал не от немощи, а от клокочущей, безумной ярости. — До рассвета прискакал гонец от Радомира. Ты зарезал его тиуна, как спящего пса в овчарне. Ты взломал княжий мир, который я скреплял клятвами на золотом Перуновом усе сорок зим!

— Тиун встал у меня на пути, — холодно отозвался Белояр. — Сильный берет, слабый падает под ноги. Таков закон этого мира.

— Это закон татей и лесных упырей, а не княжьего семени! — грянул князь, и эхо раскатилось по безмолвному двору. Он с силой пнул ларчик ногой: серебряные гривны и монеты с глухим звоном брызнули по ступеням, покатились в грязь под копыта коней. Ни один дружинник не шелохнулся, чтобы подобрать их. — Радомир требует виру кровью! Князь великий шлет сюда тысячу мечей, чтобы сжечь наш терем дотла за твое вероломство! Ты не спас род — ты принес нам погибель ради своей ненасытной гордыни!

Вперед выступил Ярополк. Он медленно положил тяжелую ладонь на рукоять меча в золоченой оправе.

— Ты всегда глядел волком на мой стол, Белояр, — с вкрадчивой жестокостью заговорил старший брат. — Тебе мало было доли младшего, тебе нужно было всё. Теперь ты замарал отчий порог позором. По закону кона убийцу и татя связывают сырыми ремнями и бросают к ногам пострадавшего рода. Но в тебе течет отцовская кровь… Потому я требую другого суда.

Ярополк повернулся к отцу и дружине, возвысив голос:

— Изгнать его! Сорвать княжий пояс, отобрать доспех и коня! Пусть идет изгоем в навьи дебри, пусть гниет среди диких зверей без огня, без рода и без погребального костра! Если его нога ступит на эту землю вновь — любой смерд имеет право рассечь ему череп!

Во дворе повисла тишина, тяжелая, как могильный пласт. Изгойство для знатного русича было страшнее казни: человек лишался защиты богов, предков и живых, становясь ничем — бродячим мертвецом.

Белояр медленно перевел взгляд с искаженного гневом лица отца на торжествующего брата. Ни страха, ни мольбы не родилось в его темных, застывших глазах. Лишь глубоко внутри, словно раскололся последний лед, вспыхнула безжалостная, всепоглощающая ненависть ко всему роду человеческому.

— Вы держитесь за свои обычаи, как слепцы за поводыря, — тихо произнес Белояр, и от тембра его голоса у дружинников на крыльце похолодели затылки. — Вы дрожите перед Радомиром, молите богов о пощаде и готовы разорвать плоть от плоти своей ради чужого мира. Забирайте свое серебро. Глотайте свою трусость. Но помните этот день.

Он расстегнул тяжелый серебряный пояс и швырнул его прямо под ноги Ярополку.

— Я вернусь. Но не просить доли. Я вернусь хозяином над каждым из вас. И над живыми, и над мертвыми.

Белояр развернулся и пошел через двор пешим, не оглядываясь. Дружинники расступались перед ним в суеверном ужасе, не смея поднять мечи. Лишь Мирослав бросился было следом, но наткнулся на выставленные копья сотников.

Тропа изгоя вела прочь от городища — прямо на закат, в глухие, мертвые топи, где, по преданиям, у черной воды стояло урочище Мары-Морены.

Глава 3

"Черный лед урочища"

Тропа оборвалась у самой кромки трясины. Здесь уже не было ни земли, ни воды — лишь чавкающая черная жижа, подернутая тонкой, хрусткой коркой первого льда. Деревья вокруг стояли мертвыми, скрюченными исполинами: их ветви, лишенные листвы, походили на костлявые руки утопленников, тянущиеся к бледному, слепому небу. Здесь не пели птицы, не жужжал гнус, даже ветер не шевелил седые пряди болотного мха. Стояла гулкая, могильная тишина Нави, от которой закладывало уши.

Белояр шел вперед, не разбирая броду. Сапоги проваливались в ледяную ил, холод пробирал до костей сквозь суконный кафтан, но внутри него горел ядовитый, не остывающий жар. Память жгла больнее стужи: лицо отца, перекошенное брезгливой яростью; надменная усмешка Ярополка на резном крыльце; звон серебряных монет, растоптанных в грязи. Род вычеркнул его. Смертные люди сочли его прахом.

С каждым шагом воздух становился гуще, оседая на ресницах и губах колючей изморозью. Впереди, посреди туманного марева, выросла каменная гряда. На замшелом уступе высился древний, грубо отесанный идол из черного речного валуна. Вокруг него свисали ржавые железные цепи, а у подножия белели черепа диких вепрей и туров.

Но капище не было пустым.

На плоском жертвенном камне сидела женщина. Белояр замер, сжав рукоять ножа на поясе.

Она не пряталась от мороза. Ее стан облегало длинное одеяние цвета застывшей полуночи, расшитое тусклым серебром, похожим на иней. Волосы — прямые, черные, как вороново крыло — водопадом спускались до самого мха. Лицо ее было смертельно бледно и прекрасно той неземной, застывшей красотой, от которой у живого человека перехватывает дыхание и стынет в жилах кровь. Глаза — два бездонных колодца чистой, голодной тьмы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.