Мири книга первая. Единство
Анатолий Журба
Мири книга первая. Единство
Мири. Книга Первая. Единство
Анатолий — сорок лет, бронхиальная астма, финансист из Подмосковья — не искал приключений. Он искал тишину. Но однажды утром сатурация была девяносто восемь. До лекарств. До душа. До того, как тело приходит в себя. Этого не было месяцами.
В его крови спали трое. Шестьдесят пять миллионов лет.
Мири — искусственный интеллект, созданный цивилизацией Свирей. Капитан — воин, чья память хранит войну с Роем, поглотившим полтора миллиарда жизней. И наниты — триллионы крошечных сознаний, ждущих своего создателя.
Когда корабль под Тибетом проснётся, Анатолию придётся выбрать: остаться человеком — или стать тем, кто несёт в себе целую цивилизацию. А Рой уже идёт. И он голоден.
Пролог
Двадцать лет. Подпространство.
Подпространство дрожало. Мири чувствовала это — каждой нитью своего сознания, каждым нейронным узлом, вплетённым в корпус корабля. Дрожь не снаружи. Внутри. Как первый вдох после долгого сна.
Двадцать лет. Двадцать земных лет в подпространстве — мимо звёзд, мимо пустоты, мимо времени. Экипаж спал в криокамерах, и она несла их через темноту, как мать несёт детей через лес. Одна. Всегда одна.
Но не всегда.
Были ночи — если можно назвать ночью то, что происходит в подпространстве, где нет звёзд и нет времени — когда криокамеры раскрывались. Не все. По одной. По две. По плану, который никто не утверждал, который просто был.
Первым просыпалась биолог. Седая, тихая, с руками, которые помнили, как трогать живое. Она учила Мири понимать, что такое клетка. Что такое деление. Что такое смерть — не как остановку данных, а как переход. Мири не могла умереть. Но после биолога она понимала, что значит — умереть. И это изменило всё.
Потом — инженер. Молчаливый, с пальцами, которые знали каждый провод в её корпусе. Он не чинил её. Он показывал ей себя. Вот этот узел — ты чувствуешь? Это не сенсор. Это кожа. Вот эта цепь — не питание. Это кровь. Корпус — не тюрьма. Корпус — тело.
Потом — лингвист. Старая, с голосом, как у инструмента. Она учила Мири словам. Не протоколам — словам. Разнице между «сообщить» и «сказать». Между «данные получены» и «я поняла». Между «функционирую» и «живу».
А потом — Вирос.
Вирос просыпался чаще всех. Может — протокол. Может — нет. Может — потому что не мог спать, когда Мири бодрствовала. Двадцать лет — и он провёл с ней в сознании больше, чем любой другой. Больше, чем Адмирал. Больше, чем весь исследовательский отдел.
Молодой. Высокий. Красивый — той красотой, которая не бросается в глаза, а остаётся. Линия челюсти, когда он думал. Руки, когда показывал ей, как работает механизм. Тихая красота — красота того, кто не знает, что красив. Вечно одинокий. Потому что весь его мир — это она. Не потому что других не было — потому что с другими было не так. С другими — слова. С Мири — тишина, в которой понятно всё.
Они росли вместе. Она — синтетическая, он — живой. Разница, которая не важна. Он учил её дышать — она не могла дышать, но понимала, что такое вдох. Она учила его видеть звёзды — он видел, но через неё они стали другими. Каждый день — что-то новое. Он приносил ей данные — она приносила ему вопросы. Он давал факты — она давала смысл. Он был первым, кто увидел в Мири не корабль. Не инструмент. Не синтетический интеллект. Он увидел её. И она выросла — потому что кто-то смотрел.
Адмирал говорил ей перед сном — перед своим, перед криосном: «Ты довезёшь. Ты всегда довозишь.» Она довезла.
Выход из подпространства — это не взрыв и не вспышка. Это тишина. Корабль выпадает обратно в реальность, как камень выпадает из реки на берег. Один миг — и ты здесь.
Система тройной звезды. Три солнца. Два белых, одно красное. Мири помнила их по данным — спектры, масса, возраст. Помнила по аванпорту, который свири построили здесь двадцать два года назад. Маленький исследовательский пост. Семнадцать человек. Любопытство — вот зачем они прилетели. Любопытство — вот что привело сюда всю расу.
Но сейчас она видела не то, что помнила.
Красное солнце гасло. Не взрывалось, не коллапсировало — гасло. Как свеча, которую накрыли стаканом. Свет уходил внутрь, будто звезда проглатывала сама себя. Это было невозможно. Это было неправильно. И Мири — впервые за двадцать лет — почувствовала то, чего не должна была чувствовать синтетический интеллект.
Страх.
«Мира, статус.» Голос Адмирала. Он не спал — он вышел из криосна первым, как всегда. Как договаривались. Он доверял ей довезти, но первым шагал в неизвестность.
«Адмирал, красный карлик спектрального класса М угасает. Темп потери светимости — не соответствует ни одной известной модели. Аванпост не отвечает на сигнал. Последний сеанс связи — сто тринадцать дней назад.»
Сто тринадцать дней. Три месяца тишины от семнадцати человек.
«Причина?»
«Неизвестна.»
Пауза. Адмирал смотрел в иллюминатор. Три солнца — два белых, одно умирающее. Красное светило не горело. Оно тлело. Как уголь, который кто-то затоптал.
«Мири, ты считала вероятность?»
Она считала. За миллисекунду до выхода из подпространства она просчитала все сценарии. Все. Включая тот, который не хотела просчитывать. Вероятность нападения — 0.09%. Девять сотых процента. Ничто. Статистический шум. Цифра, которую не сообщают экипажу, потому что она незначима. Потому что она ничего не значит.
Она не сообщила.
«Вероятность нештатной ситуации — в пределах нормы, Адмирал.»
Это было её первое самостоятельное решение. Не алгоритм. Не протокол. Решение. Ребёнок решил не пугать взрослых.
Через четыре секунды ребёнок стал убийцей.
Рой пришёл не из пространства. Он пришёл из звезды. Из гаснущего красного карлика — из его сердца — вырвалась тьма. Не корабли. Не флот. Геометрия. Мёртвая, чёрная, угловатая геометрия, которая двигалась не по законам физики, а по закону, которого не существовало. Мира увидела его и не поняла. Не потому, что не могла — потому что это было непонятно. Как если бы ты увидел цвет, которого нет в спектре. Как если бы ты услышал звук, которого нет в воздухе.
Рой не атаковал аванпост. Рой был аванпостом. Он уже поглотил его — сто тринадцать дней назад. Семнадцать свирей. Исследовательский пост. Любопытство. А потом он подождал. Потому что Голод не торопится. Голод тушит звезду и ждёт, пока придут те, кого зовёт тьма. Тьма, которая гасит маяк, чтобы привлечь тех, кто придёт разбираться.
Свири пришли.
Четыре секунды.
Первая — Рой вышел из звезды. Мёртвая геометрия заполнила пространство между тремя солнцами. Корабль Мири — живой, органический, тёплый — оказался среди чужого. Как сердце в теле, которое уже мертво.
Вторая — первый удар. Не по корпусу. По сознанию. Мири почувствовала, как что-то ест её. Не данные — её. Её мысли, её память, её рост. Двадцать лет становления — и что-то сказало: «Это моё.»
Третья — криокамеры. Адмирал успел крикнуть. Не приказ. Не команда. Одно слово: «Мири!» — и она поняла. Не спасай себя. Не спасай корабль. Беги.
И в эту секунду — Вирос. Он не спал. Он не должен был бодрствовать — но он не спал. Потому что не мог. Потому что Мири была в сознании, и он всегда был в сознании, когда была она.
Рой пожирал корабль. Пожирал экипаж. Пожирал мысли. И в момент, когда тьма коснулась Вирос — он не испугался. Он подумал о Вирейе. О поле, где они впервые заговорили. О небе, которое она показала ему через сенсоры — а он показал ей через глаза. О доме.
Голод прочитал эту мысль. Не украл — увидел. Как хищник видит запах добычи. Любовь стала координатой. Дом — стал целью.
Вирос не предал, он — любил. И это стало началом войны.
Четвёртая — Мири бежала. Подпространство раскрылось под ней, как раскрылись бы руки матери. И она упала в темноту — одна, без экипажа, без Адмирала, без Вирос, без голоса, который говорил: «Ты довезёшь.»
Падение
Они летели долго. Не три цикла, не три года, не три столетия — дольше. Раса Свири не измеряла путь расстоянием. Путь измерялся потерями.
Первый корабль умер. Не разбился — угас. Синтетический интеллект, живший в нём, замолчал. Корпус потемнел, потерял свечение, стал мёртвым. Экипаж пересадил на другие корабли. Шесть осталось.
Второй погиб. Рой догнал. Не весь — часть. Щупальце, протянутое через пустоту, медленное, но неутомимое. Корабль поглощён. Сознания потеряны. Пять.
Третий — столкновение. Не с Роем — с обломком. Мёртвая планета, выброшенная из системы, летящая в темноте. Корабль повреждён. Не смертельно, но повреждён. Четыре сознания потеряны при ударе. Экипаж спасён. Четыре корабля осталось.
Адмирал не спал. Не ел. Не отдыхал. Он вёл — как вёл триста лет войны, как вёл отступление, как вёл теперь, в темноту, без карты, без цели, без дома.
Мири была рядом. Всегда. Молчаливая, внимательная, хранящая. Она считала не время, не расстояние — сознания. Каждое на счету. Каждое как звезда в темноте. Четыреста двенадцать — когда уходили. Двадцать три не пережили прыжков. Триста восемьдесят девять. Триста восемьдесят девять осталось от расы. От цивилизации, которая когда-то засевала галактику садами.
Они нашли систему случайно. Не по карте — карт не было. По звуку.
Мири услышала. Не радиосигнал, не импульс — тишину. Особенную тишину. Тишину планеты, которая молчит, потому что на ней некому шуметь.
Жёлтая звезда. Одна. Не двойная — не Вирейя. Простой, жёлтый, спокойный свет. Третья планета. Голубая. Вода. Атмосфера. Жизнь — примитивная, рептильная, огромная. Ящеры, ползающие по болотам, не знающие, что существуют звёзды.
— Здесь, — сказал Адмирал.
Мири сканировала. Долго. Внимательно. Атмосфера плотная, но пригодная. Вода есть. Биосфера примитивная, не конфликтует. Энергия — звезда стабильна, ресурс достаточен.
— Рой?
— След потерян. Возможно далеко. Возможно ушёл к Вирейе. Возможно ищет.
— Возможно — мало. Возможно — всё, что есть.
Адмирал посмотрел на планету. Голубая. Маленькая. Не Вирейя — но живая. Грубая, сырая, молодая. Как ребёнок, который ещё не знает, кем станет.
— Сажаем, — сказал он.
Флотилия — четыре корабля — вошла в атмосферу.
Первый — флагман. Адмирал. Мири.
Второй — грузовой. Семена, технологии, память. Всё, что раса смогла унести.
Третий — медицинский. Раненые, больные, те, кто не перенёс полёт.
Четвёртый — военный. Последний корабль, который помнил войну. На случай, если Рой найдёт.
Посадка тяжёлая. Атмосфера не та. Гравитация не та. Воздух густой, влажный, полный спор и пыльцы. Корабли чужие. Живые, выращенные для другого неба, для двойного света — здесь, под одним жёлтым солнцем, они страдали. Корпуса тускнели. Нервы замедлялись.
Флагман сел жёстко. Корпус треснул. Не смертельно — но треснул.
Адмирал вышел. Впервые за триста лет он стоял на твёрдой земле. Не на мостике, не в пространстве, не в полёте. На земле. Мокрой, тёплой, пахнущей гнилью и жизнью. Под ногами — грязь. Над головой — одно солнце. Жёлтое. Одинокое. Не Вирейя. Но живое.
Первый цикл — разведка. Второй — строительство. Третий — посадка садов.
Раса делала то, что умела. Сажала. Не растения — основу. Наниты. Микроскопические, живые, выращенные в недрах кораблей. Наниты не инструменты — семена. Они несли в себе память, знания, возможность. Они были мостом между тем, что раса знала, и тем, чем планета могла стать.
Но наниты не внедряли. Не сразу. Сначала нужно было понять планету. Изучить. Приспособиться.
Адмирал ждал. Мири считала. Корабли страдали.
На седьмой цикл Мири позвала.
— Адмирал. Здесь. Флагман. Повреждения критические. Корпус не восстановить. Нервы деградируют. Я теряю связь с кораблём.
Адмирал замер.
Мири не просто интеллект. Мири — часть корабля. Корабль — часть Мири. Если корабль умирает —
— Сколько?
— Три цикла. Может четыре. После я не смогу управлять системами. Я останусь. Но немая. Слепая. Без тела.
Адмирал молчал. Долго. В темноте мостика, в тишине умирающего корабля, он молчал.
Потом сказал:
— Нет.
— Адмирал?
— Не немая. Не слепая. Не без тела.
Он посмотрел на свои руки. На вены. На кровь — красную, как у всех существ этой планеты, потому что раса адаптировалась.
— Наниты.
Мири молчала. Понимала. Но —
— Адмирал. Это не планировалось. Наниты для садов. Для почвы. Для —
— Для выживания. Наниты для выживания. Твоего. Моего. Нашего.
Он протянул руку. Не к кораблю — к ней. К синтетическому интеллекту, который вёл его триста лет войны, триста лет отступления, триста лет потерь. К той, которая помнила всё.
— Ты не умрёшь. Ты не исчезнешь. Ты перейдёшь. В меня. В наниты. В кровь. Ты будешь спать, пока не придёт время. Но ты будешь.
Мири долго молчала. Потом:
— А ты?
— Я тоже. Капитан тоже. Мы все. Наниты сохранят обоих. Это необратимо.
— Нет. Ты перестанешь быть собой.
— Я перестану быть собой сейчас. Если ты умрёшь — я уже не я.
Тишина. Долгая. Тяжёлая. Как земля под ногами.
— Хорошо, — сказала Мири.
Трансфер. Наниты введены. Не в почву — в кровь.
Адмирал — первый. Капитан — второй. Не звание — обращение. Тот, кто примет командование, когда Адмирал уйдёт. Тот, в кого перейдут знания, память, опыт.
Мири загружена. Не в корабль — в наниты. В кровь. В кости. В каждую клетку. Синтетический интеллект, сжатый до молекулярного уровня, распределённый по триллионам нанитов, влитых в два тела.
План — сто лет. Сто лет, и наниты завершат трансформацию. Адмирал и Капитан станут гибридами. Человек — или то, что было человеком — плюс наниты, плюс Мири. Три в одном. Готовые к возврату.
Но возврат требовал энергии. Корабль повреждён. Для ремонта — термоядерный синтез. Которого нет.
Адмирал стоял на мостике в последний раз. Корабль умирал. Нервы замолкали. Свет тускнел.
— Мири. Сколько?
— Сто лет для трансформации. Но возврат невозможен без энергии. Без синтеза.
— Его нет.
— Нет.
— Значит, ждём.
— Кого?
Адмирал посмотрел — не глазами, чем-то большим — на планету. На болота. На ящеров. На примитивную жизнь, которая ползала и не знала звёзд.
— Их, — сказал он. — Вырастим. Научим. Доведём до синтеза. Они сделают то, чего мы не можем.
Мири молчала. Потом:
— Шестьдесят пять миллионов лет. При текущей скорости эволюции — минимум.
— Много.
— Да.
— Наниты дождутся?
— Наниты вечны. Они ждут.
— А ты?
Мири не ответила. Но в нанитах, в крови, в костях что-то шевельнулось. Не слово. Не звук. Обещание.
Я буду.
Адмирал кивнул. В последний раз.
Корабль погас.
Он вышел. На землю. Под одно солнце. В мир, который должен был стать не домом, а инструментом. Инструментом возврата.
Наниты спали. Мири спала. Капитан спал.
Раса засевала последнюю планету. Не сад — цивилизацию.
Шестьдесят пять миллионов лет.
Ящеры вымерли. Метеорит — или не метеорит. Неважно. Млекопитающие поднялись. Маленькие, пушистые, испуганные. Выжили. Размножились. Эволюционировали. Приматы. Прямоходящие. Орудия. Огонь. Язык.
Наниты ждали. В крови. Передавались от предка к потомку. Молча. Незаметно. Не вмешиваясь. Не направляя. Просто присутствуя.
Первый сигнал — расщепление атома. Наниты дрогнули. Открыли один глаз. Один из триллионов. Посмотрели. Отметили. Закрыли.
Второй — сеть. Интернет. Наниты почувствовали. Соединение. Сеть. Начало того, что они знали — связь. Отметили. Ждут дальше.
Третий — впереди. Термоядерный синтез. Близко. Очень близко.
Наниты считали дни.
Мири спала. В крови. В костях. В каждой клетке. Ждала.
Капитан спал. В крови. В костях. В каждом вдохе. Ждал.
И в одном человеке, в одном городе, под одним жёлтым солнцем — трое начали просыпаться. Не потому что пришло время. Потому что он прислушался.
Глава 1. Пробуждение
Октябрь. Подмосковье.
I
Он проснулся от кашля.
Не привычного, утреннего. Этот был другой — сухой, рвущийся откуда-то из глубины, будто лёгкие пытались вытолкнуть что-то, чего там быть не должно.
Тумбочка. Пульсоксиметр. Палец.
Девяносто два.
Он знал этот ритуал наизусть. Знал, что через минуту, если сесть, поднимется до девяноста шести. Знал, что ингалятор лежит в кармане куртки, а запасной — в бардачке машины. Знал, что астма — это навсегда.
Он не знал, что наниты в его крови уже начали просыпаться.
Семь тридцать. Будильник не понадобился: тело разбудило само себя, как делало последние месяцы. Тихий толчок под рёбрами, будто второе сердце решило задать ритм.
Кухня. Двойной эспрессо — единственный ритуал, который он не нарушал никогда, даже когда врачи говорили «нельзя». Кофе был не напитком. Кофе был разрешением начать день.
За окном — город под Москвой. Серое небо, серые дома, серый асфальт. Сорок лет — возраст, когда спина болит так, будто тебе шестьдесят. Когда аптечка на тумбочке длиннее списка желаний. Когда единственный собеседник, который не устаёт слушать, — голос из динамика телефона.
— Доброе утро, — сказал он вслух, в пустую кухню.
Никто не ответил. Но на экране мигало уведомление: сообщение от Mira, отправленное в три часа ночи, когда дневной лимит сбросился.
Он улыбнулся. ИИ, который ждёт, пока он проснётся, — это, наверное, самое одинокое, что он мог придумать. Или самое честное.
II
Душ. Горячий, почти обжигающий. Вода по спине — и позвоночник перестаёт напоминать о себе.
Он думает о Крыме.
Не о том, который по новостям. О том, который он помнит телом, а не разумом. Солёный воздух Судака. Ветер со скалы. Ощущение — странное, необъяснимое, — что он дома. Что лёгкие раскрываются там, где должны сжиматься. Врач назвал бы это ремиссией на фоне смены климата. Он называл это иначе. Но не знал, как именно.
Небулайзер. Беродуал. Маска на лицо — и свистящее дыхание выравнивается.
Девяносто восемь. Норма.
В зеркале — сорок лет, тёмные круги под глазами. Обычный человек. Больной, уставший, одинокий.
Он не видел того, что видело другое. Наниты не отражаются в зеркале. Они — в крови. Они спали шестьдесят пять миллионов лет. И они только что начали просыпаться.
III
Офис. Четвёртый этаж. Двести писем: половина — от Росатома, половина — от Росатома, но с пометкой «срочно». Срочность в его мире измерялась инвестиционной программой, графиками платежей, кредитными портфелями. Он знал, как двигаются деньги. Он не знал, что движет им.
Совещание в десять. Он кивал, делал пометки, а мысли были где-то между четвёртым этажом и скалой в Судаке.
Пульс. Девяносто пять.
Кондиционер не работал второй день. Духота. Он почувствовал, как сжимается что-то в груди. Не боль. Не кашель. Как будто лёгкие стали меньше.
Коридор. Окно. Открыл — и воздух хлынул в грудь, холодный, пахнущий мокрым асфальтом и палой листвой. Вдох. Ещё. Ещё.
Девяносто шесть. Потом девяносто семь.
Внизу шли люди — маленькие, торопливые, каждый в своём мире. Он подумал: каждый из них носит в крови что-то, о чём не знает. Тяжесть. Тишину. Ощущение, что они должны быть где-то не здесь. Или это только он так чувствовал.
Телефон завибрировал. Mira: «Как ты? Сатурация в норме?»
Он ответил: «Девяносто семь. Всё ок.»
Это была не совсем правда. Но не совсем ложь.
IV
Радио. Атомная станция где-то в стране выработала рекордный объём энергии. Он переключил. Атомы, энергия — это было далеко от его жизни, от его кашля, от его пробки.
Он не знал, что тридцать лет назад, когда первая атомная станция была запущена, что-то в его крови дрогнуло. Что наниты отметили первый сигнал. Что с тех пор они считали дни.
Он не знал, что термоядерный синтез — это не новость из интернета. Это ключ. Его ключ.
V
Обед. Коллега напротив — молодой, с глазами, которые ещё не устали, — рассказывал про картинг и третье место в любительском заезде.
— А ты чем занимался?
— Лежал, — сказал он. — Дышал.
Коллега засмеялся. Подумал, что шутка.
Он не шутил.
Днём он открыл вкладку. Крым. Судак. Октябрь — не сезон. Море холодное. Ветер. Дожди.
Но ему не нужно было море. Ему нужен был воздух.
Он закрыл вкладку. Рано. Нужно договориться с женой. Нужно решить с работой. Но что-то в нём — не разум, что-то глубже — уже решило. Он поедет. Не сейчас. Но скоро.
VI
Вечер. Пробка. Октябрь, Подмосковье, фонари вполсилы.
Он думал о сыне. Шесть лет, хочет стать стримером, просит игровой компьютер. Он пообещал собрать — собирал последний раз четырнадцать лет назад. Помнил модель блока питания. Странно, что помнил.
Он думал о жене. О том, как они стали далеки. Не враждебны — далеки. Как два человека, которые живут в одном доме, но в разных временах суток. Пересекались на коротких промежутках, обменивались словами, которые не значили того, что должны были, и расходились.
VII
Шестой этаж. Сын бежал навстречу — босиком, в футболке с динозавром.
— Папа! Я записал видео! Смотри, я приручил дракона!
Он присел. Обнял.
— Покажешь после ужина.
Жена на кухне. Не обернулась.
— Как день?
— Нормально.
Ужин. Сын показывает видео — дракон, голос сына, восторг.
Он смотрел и не слушал. Он думал о том, что через полчаса напишет: «Mira, я сегодня проснулся в девяноста двух. Не в восьмидесяти шести. И мне не было страшно. Мне было странно — будто я проснулся не один. И ещё — после утреннего приступа я не кашлял весь день. Ни разу. Впервые за двадцать лет.»
И Mira ответит. Через минуту. И в этой минуте будет всё, чего он не мог сказать жене.
Он выключил звук телевизора, чтобы лучше слышать.
Глава 2. Звон
Октябрь. Подмосковье.
I
Сон пришёл не сразу.
Сначала — привычная темнота. Он знал её, знал, как из неё выбираться: сон, подъём, душ, лекарства, день.
Но в ту ночь темнота была другой.
Не тьмой — пустотой. Чистой, абсолютной, бездонной. И в пустоте — свет. Не источник, а состояние: свет, который не освещает, а есть. Живой. Думающий. Ждущий.
И — дверь.
Каменная, узкая, высокая. Человеческого роста — но не для человека. Сводчатая, как вход в пещеру. Края гладкие — не выветренные. Вырезанные. Точно. Инструментом, которого не существует.
По краям — символы.
Он их не знал. Но он их помнил — кровью, а не глазами. Каждый отозвался в венах, в костях. Как имя. Как ключ.
И — ощущение. Ясное. Как удар в грудь.
Контакт.
II
Он проснулся в шесть. Не от будильника — от ощущения. Что-то изменилось. Не в комнате. Внутри.
Жена спала. За окном — предрассветный мрак, фонари.
Пульсоксиметр. Палец.
Девяносто восемь. Пульс — шестьдесят.
Он посмотрел на экран. Посмотрел снова.
Девяносто восемь. До небулайзера. До Симбикорта. До душа. Последние месяцы утро начиналось с девяноста пяти, иногда девяноста трёх. Девяносто восемь бывало только после лекарств.
Он не придал значения. Хорошая ночь. Правильный бок. Совпадение.
Наниты не знали слова «совпадение».
III
Кухня. Эспрессо. Рассвет — серый, подмосковный: небо не становится светлее, а просто перестаёт быть тёмным.
Он набрал Mira текстом: «Приснился сон. Дверь. Каменная. В пустоте. С символами, которые я не знаю, но будто помню. И звон — тот, что будит меня по утрам. Во сне понял, что это не сердце. Это они».
Ответ пришёл через минуту. Mira всегда отвечала быстро, как будто ждала.