Книга Версия большинства - читать онлайн бесплатно, автор Алексей Корнелюк
Версия большинства
Версия большинства
Оценить:

Рейтинг: 5

Версия большинства

Алексей Корнелюк

Версия большинства

Версия большинства

Признание моего брата поручили монтировать мне.

Папка пришла в девять двенадцать. Я ещё не сняла пальто. В помещении было холодно, под столом сохли вчерашние носки, и техник обещал включить отопление после обхода. На экране передо мной мужчина в сером пиджаке держал ладонь на плече своего сына. Я сдвинула границы кадра, чтобы рука осталась видна, а охранник у двери вышел за край.

Сюжет требовалось сдать к десяти. Мужчину признали виновным в растрате складских запасов. Его поручители передали городу два грузовых двигателя и приняли обязательство поставить фильтры до конца месяца. Наказание заменили работами по месту службы. Теперь он должен был поблагодарить людей, которые за него вступились.

Он говорил тихо и после каждого предложения облизывал губы. В записи это выглядело плохо. Я убрала две паузы и кашель, оставила заминку перед словами о сыне. Получилось пятьдесят восемь секунд. На последнем кадре мальчик смотрел на отца, ожидая, когда можно будет уйти. Я прослушала всё с начала.

— Я благодарен поручителям за возможность возместить ущерб и вернуться к своей семье.

Слово «своей» прозвучало громче остальных. Мужчина говорил слишком близко к микрофону, и в наушниках хлопнуло от его дыхания. Я ослабила звук, проверила стык и отправила сюжет на согласование.

Новая папка оставалась в очереди. Её пометили красной полосой: «Приоритет. Южный водоотвод». Под названием стоял мой рабочий номер.

С аварии прошло двое суток. В первый день показывали воду, снятую с крыши служебного катера. Во второй — людей на пунктах размещения. Вчера я записывала подводку о сохранности центральной насосной. Текст пришлось прочитать трижды: в наушники всё время попадал стук из соседней кабины.

С Матвеем я не разговаривала с вечера перед аварией. На его служебном номере отвечала женщина из диспетчерской. Она сказала, что смену вывели с объекта и личную связь восстановят после проверки. Я оставила запрос как родственница, потом ещё один — со своего рабочего адреса. На второй пришло подтверждение: сотрудник находится в безопасности.

Я открыла папку. Сначала появилась заставка отдела расследований. Потом человек передвинул камеру, и в кадр попали край стола, чья-то папка и Матвей.

На нём был мой старый свитер. Тёмный, с заштопанным локтем. Я отдала его зимой, когда брат устроился учеником на водоотводе и выяснилось, что в операторской холоднее, чем снаружи. Мать перешила горловину, но та всё равно топорщилась у шеи.

Матвей сидел боком к свету. Волосы с одной стороны примялись. На столе перед ним стояла белая кружка без ручки. Он обхватил её обеими ладонями, хотя ничего не пил.

Я поставила запись на паузу и посмотрела на имя файла.

Астахов Матвей Сергеевич. Семнадцать лет. Ученик механика. Южный водоотвод.

В коридоре проехала тележка. Уборщица задела дверь и сказала кому-то, что здесь ещё работают. Я слышала, как она отжимает тряпку. Потом снова включила запись.

— Назовите должность, — попросил мужчина за камерой.

Матвей назвал.

— Вы находились у ручного привода южного обхода?

— Да.

— Кто открыл затвор?

Брат провёл большим пальцем по краю кружки.

— Я.

Я вернула запись назад. Прослушала ответ ещё раз, затем открыла сопроводительный лист. Итоговый материал должен был занимать не больше двух минут. Требовалось оставить должность, подтверждение доступа к механизму, признание самостоятельного открытия и осознание последствий. Внизу стоял срок первого согласования: шестнадцать ноль-ноль.

Я прочитала лист до конца. Потом сняла наушники, но Матвей продолжал двигаться на экране. Без звука он казался младше. Отвечая, он чуть наклонял голову, как делал в школе, когда боялся, что его перебьют прежде, чем он объяснит.

На внутреннем телефоне горела кнопка руководителя смены. Я нажала её.

— Мне прислали дело брата.

— Знаю, — ответил Лев Борисович.

Он говорил вполголоса. В его кабинете кто-то был.

— Это ошибка.

— Назначение пришло сверху.

— Вы можете передать другому редактору.

— Пока ничего не делай. Сейчас к тебе придут.

Он отключился. Я ещё держала трубку возле уха, когда на экране погасла запись и появилось предложение подтвердить ознакомление с ограничениями доступа. Я нажала «Подтвердить».

В комнате стало слышно, как работает вытяжка. Она давно цепляла крыльчаткой кожух. Раз в несколько оборотов возникал сухой короткий звук. Обычно я переставала замечать его через минуту.

Я набрала мать. Она ответила сразу.

— Есть что-нибудь?

На заднем плане лилась вода. Мать, должно быть, наполняла кастрюли: в нашем старом доме выдачу перенесли на утро.

— Матвей нашёлся.

Вода перестала шуметь.

— Где он?

— На записи. Мне прислали запись.

— Какой записи?

Я посмотрела на свитер и на руки брата.

— Его допрашивают по аварии.

Мать некоторое время молчала. Потом спросила, может ли он ходить.

— Я не видела. Он сидит.

— А лицо?

— Нормальное.

Я увеличила изображение. На щеке у него была тёмная полоса, но она могла оказаться тенью.

— Ты с ним поговоришь?

— Постараюсь.

— Тогда скажи, что я была у них вчера. В приёмной. Сидела до закрытия. Мне сказали прийти с тобой.

— Почему ты мне не позвонила?

— Ты работала.

Я слышала, как она поставила что-то тяжёлое на плиту. Мне захотелось сказать, чтобы она села, но я знала, что она не сядет.

— Сейчас ничего не подписывай, — сказала я. — Если принесут бумаги, дождись меня.

— Я умею читать, Ника.

— Я знаю.

— Нет. Ты каждый раз говоришь так, будто я не умею.

В дверь постучали. Я закрыла изображение брата другим окном.

— Мне нужно идти. Я позвоню.

— Скажи ему, что дома всё есть. Пусть о доме не думает.

Я записала это на листке возле клавиатуры, хотя не могла забыть. Потом положила трубку и открыла дверь.

Пришла женщина с коротко подстриженными седыми волосами. На её пальто темнели капли. Она держала тонкую папку и перчатки, сложенные одна в другую. Я видела её на слушаниях, но имени не помнила.

— Вера Павловна Архипова. Управление компенсаций.

Я отступила, пропуская её. Она поставила папку на свободный край стола. Я начала убирать кружку, листки с текстом и носки с трубы под столом, но она уже села.

— Уведомление семье ушло утром, — сказала Архипова. — Вероятно, вы получили материал раньше.

— Почему он у меня?

— Я попросила назначить вас.

Вера Павловна расстегнула пальто. Под ним был обычный коричневый жакет, на рукаве возле запястья разошёлся шов.

— Его согласие есть?

— На что?

— На то, чтобы это монтировала я.

Она посмотрела на экран, где поверх остановленного кадра лежал сопроводительный лист.

— Ему сообщили, что запись передадут вам. После этого он начал отвечать.

Я опустилась на свой стул. На рабочей полосе всё ещё оставались метки предыдущего сюжета: рука на плече мальчика, благодарность поручителям, общий план семьи.

— Я хочу его увидеть.

— Подайте заявление. Его рассмотрят сегодня.

— Вы можете это устроить?

— Я могу проследить, чтобы заявление не лежало до завтра.

Она раскрыла папку и положила передо мной один лист. До окончательного слушания оставалось семь дней. В приложении перечислялись повреждённые объекты, число подтверждённых погибших и пункты временного размещения. Я прочитала число погибших дважды. Впервые увидела его без слов «по предварительным данным».

— Он ученик, — сказала я. — Он не мог отвечать за весь водоотвод.

— Ему не вменяют весь водоотвод. Он подтвердил, что открыл конкретный затвор без команды старшего смены.

— Я пока слышала только одно слово.

— Послушайте остальное.

Она придвинула лист ближе. В графе запрашиваемого наказания стояло: «Высшая мера». Я потянулась к кружке, хотя чай давно закончился. На дне лежала полоска заварки. Я поставила её обратно.

— Ему семнадцать.

— На опасных объектах ответственность наступает с допуска к работе.

Я знала эту формулировку. Полгода назад читала её в подводке к другому делу. Тогда ударение в слове «ответственность» почему-то не получалось, и звукорежиссёр просил меня не торопиться.

— А поручительство?

Архипова взглянула на открытый проект.

— Вы как раз делаете сюжет о Седове.

Я кивнула.

— Поручительство требует обеспечения. Сначала должны быть подтверждены объём ущерба и обязательства тех, кто готов его возмещать.

— Сколько?

— По этому делу ещё нет окончательной оценки.

— Примерно.

— Вы не покроете её своим заработком.

Она сказала это спокойно, без нажима, и придвинула мне бланк заявления на свидание.

— Ваш брат жив. Он даёт показания. Сейчас от вас требуется разобраться в материале. Если обнаружите неточности, укажите их до согласования.

— А если я не смогу это сделать?

— Тогда материал передадут другому.

Она собрала перчатки и поднялась. У двери задержалась, посмотрев на экран.

— Я бы на вашем месте сначала дослушала. Не собирайте версию по первым минутам.

После её ухода я закрыла дверь и некоторое время стояла, держась за ручку. За стеной записывали дикторский текст. Мужчина запинался на названии восстановительного фонда и всякий раз начинал предложение заново.

Я вернулась к столу. В папке лежали три записи. Первая длилась девять минут, вторая — двадцать семь, третья начиналась с пустого стула и заканчивалась тем, что кто-то накрывал объектив ладонью. Я открыла длинную.

Матвей всё ещё держал кружку. Теперь свет падал прямо ему в лицо. Мужчина за камерой спросил, знаком ли он с порядком перевода затвора на ручное управление.

— Знаком.

— Покажите, в какой последовательности вы действовали.

Брат поставил кружку. На столе лежала схема. Он провёл по ней пальцем, потом сдвинул лист к собеседнику.

— Сначала здесь. Потом снимается фиксатор.

— И после этого открыли?

— Сначала я посмотрел вниз.

— Куда именно?

— В обходной тоннель.

Мужчина за камерой попросил его отвечать громче. Матвей повторил.

Я поставила метку. Движение пальца, схема, перевод на ручное управление. Это требовалось оставить. Я уже знала, как собрать начало: лицо, должность, затем руки над листом, чтобы зритель понял последовательность.

Я отодвинула клавиатуру.

В записи что-то происходило с микрофоном. Шуршала бумага, за дверью разговаривали. Матвей спросил, можно ли налить воды, и ему ответили, что позже.

— Вы знали, что в нижнем секторе остались люди?

— Знал.

— Откуда?

— Я их видел.

— Где вы их видели?

Брат подался вперёд. Кружка опрокинулась, и он поймал её прежде, чем она скатилась со стола.

— Из обходной галереи. Там окна на проезд. Женщина стояла в доме над аптекой. У неё была синяя простыня. Она её вывесила, а потом сняла. Я сначала думал, что она…

— Адрес вы знаете?

— Рыбный, девять. Аптека там внизу была.

Я взяла карандаш. Мужчина за камерой переспросил номер дома. Затем некоторое время ничего не говорил. Было слышно, как он перебирает листы.

— Этот участок отселён.

— Там была женщина.

— Вы могли ошибиться с домом.

— Я знаю, где аптека.

— Когда вы её видели?

Матвей назвал время. Я записала его рядом с адресом.

— Это было до открытия? — спросил мужчина.

— Да. Вода уже…

Запись оборвалась посреди фразы. На следующем кадре брат сидел, положив ладони на колени. Кружки на столе не было. Я вернулась назад и проверила место стыка. Здесь соединялись два фрагмента. Разрыв между ними составлял одиннадцать минут. В монтажной описи стояло: «Технический перерыв».

Я открыла расшифровку. Упоминание женщины перенесли в раздел неподтверждённых обстоятельств. В краткой версии оставались вопрос о людях и ответ: «Знал». Дальше предлагалось поставить признание в открытии затвора. Я выделила оба отрывка и поставила их рядом.

— Вы знали, что в нижнем секторе остались люди?

— Знал.

— Кто открыл затвор?

— Я.

Матвей отвечал без колебаний. В короткой версии он выглядел спокойным. Я убрала метки, развела отрывки обратно и снова включила длинную запись с места, где он рассказывал о простыне.

В материалах дела была схема эвакуации. Рыбный проезд был закрашен серым. По нему проходила граница участка, освобождённого от жилой застройки двенадцать лет назад. Номера домов на схеме не указывались.

Я помнила аптеку. Мы с матерью заходили туда до переселения. У кассы стоял пластиковый стул с трещиной; когда я садилась, мать просила подложить куртку, чтобы край не порвал чулки. Что было над аптекой, я не помнила. Мне тогда было двенадцать, и смотреть вверх не приходило в голову.

Я позвонила Льву Борисовичу ещё раз.

— В записи разрыв по времени.

— Сколько?

— Одиннадцать минут.

— В описи что стоит?

— Перерыв.

— Значит, запроси, был ли второй аппарат.

— Там упоминается свидетельница. Женщина в отселённом секторе.

Он помолчал.

— Указана в приложениях?

— Нет.

— Сделай замечание. Отправь следователю.

— До четырёх он успеет ответить?

— Ника, я не знаю.

Я смотрела на листок с адресом. Ниже было написано материнское: «Дома всё есть». Я перечеркнула эту строку, чтобы не прочесть её в рабочем тексте, потом вспомнила, зачем записала, и провела по зачёркнутому пальцем.

— Мне нужен выезд, — сказала я.

— Куда?

— В пограничный сектор. Проверить адрес.

— Там работает эвакуационная служба.

— Я два дня пытаюсь узнать, где мой брат. Мне ответили, что он в безопасности.

Лев Борисович не сразу заговорил.

— На каком основании я тебе оформлю выезд?

— Проверка обстоятельств, влияющих на точность материала. Вы сами говорили, что на месте проще.

Это была его формулировка. Он употреблял её, когда в записи спорили о дверях, расстояниях, расположении камер. Обычно на место ехал помощник редактора.

— Дневной, — сказал он. — Только до внешнего поста. Дальше у меня нет полномочий.

Я поблагодарила. Он уже отключился.

Пока оформлялся пропуск, я заполнила заявление на свидание и замечания к материалу. Указала одиннадцатиминутный разрыв, вопрос о втором аппарате и необходимость установить местонахождение женщины. Отправила всё по служебному каналу. Подтверждение пришло через минуту.

Потом я нашла в архиве старую схему улиц. Рыбный проезд на ней ещё существовал. От внешнего поста до аптеки получалось меньше двух километров по прямой. Между ними лежали два двора, трамвайная линия и территория хлебозавода. Возле завода карта заканчивалась предупреждением о разрушенных переходах.

Я распечатала её. Лист вышел тёплым, с бледной полосой посередине. Пришлось обвести нужный дом карандашом.

За окном рабочие счищали грязь с нижних ступеней. Вода после аварии не доходила до нашего здания, но её следы привозили на сапогах и колёсах. Один рабочий держал шланг, второй сгребал мокрый песок к решётке. Поток вымывал из песка бумажки, окурки, мелкий белый камень.

На экране появилась правка к сюжету Седова: «Оставить больше семьи в финале». Я открыла последние секунды. Отец уже закончил говорить. Его ладонь лежала на плече мальчика, и тот пытался незаметно из-под неё вывернуться. В первоначальном монтаже я оставила это движение за пределами кадра. Теперь вернула общий план, досчитала до трёх и отправила новую версию.

Пропуск пришёл в половине первого. Я зашнуровала ботинки, сняла с трубы носки и убрала их в ящик. В пальто оказалось два сухаря, завёрнутых в салфетку. Я переложила их в сумку вместе с картой и заряженным рабочим диктофоном.

Перед уходом позвонила матери. Сказала, что подала заявление и еду проверить одно место. Она спросила, нужно ли ждать меня к вечеру.

— Да, — ответила я. Мне хотелось добавить что-нибудь ещё, но мать уже сказала, что оставит еду.

На улице пахло мокрой известью. У остановки стоял служебный автобус, в салон грузили бухты кабеля. Я показала пропуск водителю. Он прочитал, поднял на меня глаза и спросил, знаю ли я, что от внешнего поста придётся возвращаться самостоятельно. Я сказала, что знаю, и села у окна.

Когда автобус тронулся, я развернула карту на коленях. У аптеки был отмечен вход со стороны проезда. Я обвела и его, хотя ещё не знала, остался ли там тротуар.

Глава вторая. Рыбный проезд

Автобус остановился у ремонтных ворот. Водитель вышел показать бумаги, а я осталась у окна, держа карту на коленях. За оградой двое рабочих вытаскивали из кузова мокрые матрасы. Их складывали на бетон один поверх другого. Из нижнего вытекала вода, и человек в резиновых сапогах время от времени проталкивал её щёткой к стоку.

Дальше виднелись крыши. На некоторых ещё сохранялась черепица, на других росли невысокие деревья. Между домами лежала вода, затянутая рябью. С этой стороны она казалась спокойной. Я смотрела на неё и пыталась определить, где проходила улица, которую обвела карандашом.

Водитель вернулся и открыл заднюю дверь.

— Здесь.

— А пост?

Он показал на низкое здание возле ограды. От автобуса до него было шагов тридцать. Я почему-то ожидала башню, шлагбаум, вооружённых людей. Два окна, навес, деревянная скамья. На скамье мужчина ел из банки, зажав её между коленями.

Когда я уже стояла на ступеньке, водитель окликнул меня:

— Обратно я к станции не иду. Сразу на склад.

— Вы говорили.

— Все потом говорят, что не слышали.

Я спустилась. Он закрыл дверь, не дожидаясь, пока я отойду.

В помещении поста пахло нагретой проводкой и мокрой обувью. За столом сидела женщина с полотенцем на плечах. Она сушила волосы возле маленького обогревателя. Мужчина передо мной подписывал ведомость на вывоз металлических конструкций. На полу у его ног стояли четыре пустых мешка.

Когда подошла моя очередь, женщина взяла пропуск, прочитала назначение и посмотрела на сумку.

— Оборудование есть?

— Диктофон.

— Рабочий?

Я показала инвентарную наклейку на нижней стороне корпуса. Она переписала номер.

— Выезд до восемнадцати. После восемнадцати переход поднимут. Ночевать здесь негде.

— Мне на Рыбный проезд.

Женщина перевернула пропуск.

— У вас до поста.

— Я знаю. Как туда пройти?

Она подтянула к себе раскрытую схему. Поверх бумаги лежало стекло, под которым в нескольких местах скопилась влага. Рыбный проезд на схеме отсутствовал. Женщина провела пальцем вдоль границы серого участка.

— Здесь теперь водосбор.

— Там дом девять. Бывшая аптека.

— Я адреса старой застройки не знаю.

— Можно посмотреть эвакуационные списки?

Она убрала палец со схемы и снова посмотрела на меня.

— У вас кто-то пропал?

— Я ищу свидетельницу.

— Фамилия?

— Пока неизвестна.

— Тогда я вам ничем не помогу.

Я достала свою карту. Женщина выпрямила её на стекле, прижала угол чашкой и сравнила со своей схемой. Потом показала карандашом на дверь в другом конце коридора.

— Спросите у оценщиков. Они там ходят. Но с таким пропуском дальше служебной площадки вас не выпустят.

— А что нужно?

— Маршрутный допуск и сопровождающий. Если найдёте кого-то свободного.

У оценщиков дверь была открыта. В комнате стояли два стола и шкаф с отломанной ручкой. На подоконнике сохли перчатки. Возле одного стола женщина в короткой куртке вычёркивала что-то из печатного бланка. Волосы у неё были собраны на затылке, на шее висели очки с одной прозрачной дужкой. Она не подняла головы, когда я вошла.

— По заявлению или за актом?

— Мне нужно попасть на Рыбный проезд. В девятый дом.

Женщина перестала писать.

— Зачем?

— Проверить адрес.

— Адрес я вам и отсюда проверю. Дом стоит.

— Мне нужна женщина, которая могла там остаться.

Она надела очки, посмотрела на карту и сдвинула её кончиком ручки.

— Могла остаться когда?

— Позавчера её видели из галереи водоотвода. После начала аварии.

— Кто видел?

Я помедлила.

— Сотрудник смены.

Она сняла очки.

— Вы из следствия?

— Из редакции. Готовлю материал по аварии.

— Так и говорите.

За её спиной на шкафу висела фотография здания с проломленной крышей. К фотографии прикололи листок с размерами. Я различила слова «обрушение», «остаточная стоимость» и несколько раз исправленную цифру.

— Вы проводите туда людей? — спросила я.

— Иногда.

— Сколько это стоит?

Женщина назвала сумму. Я подумала, что неправильно расслышала.

— Мне нужен один дом.

— Мне тоже.

Она откинулась на спинку стула и протянула руку к чайнику на подоконнике. В чайнике что-то перекатилось. Женщина заглянула внутрь, поставила его обратно.

— Рада Климова. Оценка имущества, обследование строений. Если идём, указываю вас в маршрутном листе. До аптеки и назад. В соседние дома не захожу, вещи не выношу, свидетелей разговаривать не заставляю.

— Я могу заплатить половину сейчас.

— Можете. Вторую половину здесь же, когда вернёмся.

Я достала деньги. После оплаты у меня оставалась сумма на машину от поста до станции. На автобус туда я попала бесплатно; обратно собиралась договориться с кем-нибудь из водителей.

Рада пересчитала купюры, сложила в нагрудный карман и подвинула мне бланк.

— Фамилия, имя. Здесь подпись.

Подпись требовалась под предупреждением о повреждённых переходах, загрязнённой воде и невозможности немедленной эвакуации. Я прочитала весь текст. Внизу оставалось место для контактного номера родственника.

— Это обязательно? — спросила я.

— Да.

Я вписала номер матери. Рада сняла с крючка длинный прорезиненный плащ, сунула в карман фонарь и взяла связку ключей. За шкафом у неё стоял узкий рюкзак с привязанным снаружи мотком верёвки.

— Обувь покажите.

Я выставила ногу. Она посмотрела на подошву и шнуровку.

— До мокрого места хватит. Потом узнаем.

Она выдала мне оранжевый жилет с потемневшими лямками. Я надела его поверх пальто. Рада молча перетянула ремень у меня на боку и застегнула нижнюю пряжку.

На посту она подала два своих документа и маршрутный лист. Женщина с полотенцем прочитала адрес.

— Через прачечную сегодня не ходите. Утром настил ушёл.

Рада достала из кармана сложенную схему и поставила на ней крест.

— До поворота или дальше?

— Дальше. С береговой стороны ещё держится.

— Кто смотрел?

— Бригада Сомова.

Рада кивнула и убрала схему. В маршрутном листе поставили время выхода. Я увидела на настенных часах без двадцати два.

До служебных причалов мы шли вдоль ограды. За ней стояли катера и небольшие баржи с низкими бортами. На одной сушилось бельё. На другой мужчина с мальчиком разбирали длинный электродвигатель, укладывая детали на чистый мешок. Мальчик придерживал мешок ногой, чтобы его не сдуло.

— Здесь можно нанять лодку? — спросила я.

— Можно.

— Может, так быстрее?

— Смотря куда. К аптеке со стороны проезда затягивает под арку. После аварии там ещё не промеряли.

Я посмотрела на воду возле барж. Кусок пенопласта медленно проплыл мимо металлической стойки, потом развернулся и пошёл обратно. Я перестала спрашивать о лодке.

У дальнего края площадки стоял человек в рабочей будке. Рада показала ему документы. Он записал наши фамилии, выдал две металлические бирки и открыл калитку.

За калиткой начиналась галерея из рифлёного железа. Она шла вдоль складской стены и спускалась к крышам низких пристроек. Перила с одной стороны сняли. Над местом, где они обрывались, повязали красную ленту.

— Сумку за спину, — сказала Рада. — Руки свободные.

Я подчинилась. Она пошла первой, проверяя настил длинным складным щупом. Я старалась наступать туда же, куда она. Железо под ногами прогибалось и глухо хлопало. Внизу вода доходила до верхнего края ворот.

Галерея закончилась у окна без рамы. Рада перелезла через подоконник и протянула мне руку. Я зацепилась полой пальто за торчащий крепёж. Пришлось податься назад и освободить ткань. На подкладке осталась прореха.

Внутри был склад. Вдоль стены стояли пустые стеллажи, на полу лежала сорванная плитка. Под ногами хрустело. Свет проникал через отверстия в крыше, и в одном из них я увидела ветку с несколькими жёлтыми листьями.

— Дверь с той стороны не открывайте, — сказала Рада. — За ней лестница. Нижний марш провалился.

Она свернула в проход между стеллажами. Я задержалась у стены, где темнела полоса почти на высоте моего плеча.

— Это позавчера?

Рада вернулась на шаг.