
Алексей Корнелюк
Версия большинства
Версия большинства
Признание моего брата поручили монтировать мне.
Папка пришла в девять двенадцать. Я ещё не сняла пальто. В помещении было холодно, под столом сохли вчерашние носки, и техник обещал включить отопление после обхода. На экране передо мной мужчина в сером пиджаке держал ладонь на плече своего сына. Я сдвинула границы кадра, чтобы рука осталась видна, а охранник у двери вышел за край.
Сюжет требовалось сдать к десяти. Мужчину признали виновным в растрате складских запасов. Его поручители передали городу два грузовых двигателя и приняли обязательство поставить фильтры до конца месяца. Наказание заменили работами по месту службы. Теперь он должен был поблагодарить людей, которые за него вступились.
Он говорил тихо и после каждого предложения облизывал губы. В записи это выглядело плохо. Я убрала две паузы и кашель, оставила заминку перед словами о сыне. Получилось пятьдесят восемь секунд. На последнем кадре мальчик смотрел на отца, ожидая, когда можно будет уйти. Я прослушала всё с начала.
— Я благодарен поручителям за возможность возместить ущерб и вернуться к своей семье.
Слово «своей» прозвучало громче остальных. Мужчина говорил слишком близко к микрофону, и в наушниках хлопнуло от его дыхания. Я ослабила звук, проверила стык и отправила сюжет на согласование.
Новая папка оставалась в очереди. Её пометили красной полосой: «Приоритет. Южный водоотвод». Под названием стоял мой рабочий номер.
С аварии прошло двое суток. В первый день показывали воду, снятую с крыши служебного катера. Во второй — людей на пунктах размещения. Вчера я записывала подводку о сохранности центральной насосной. Текст пришлось прочитать трижды: в наушники всё время попадал стук из соседней кабины.
С Матвеем я не разговаривала с вечера перед аварией. На его служебном номере отвечала женщина из диспетчерской. Она сказала, что смену вывели с объекта и личную связь восстановят после проверки. Я оставила запрос как родственница, потом ещё один — со своего рабочего адреса. На второй пришло подтверждение: сотрудник находится в безопасности.
Я открыла папку. Сначала появилась заставка отдела расследований. Потом человек передвинул камеру, и в кадр попали край стола, чья-то папка и Матвей.
На нём был мой старый свитер. Тёмный, с заштопанным локтем. Я отдала его зимой, когда брат устроился учеником на водоотводе и выяснилось, что в операторской холоднее, чем снаружи. Мать перешила горловину, но та всё равно топорщилась у шеи.
Матвей сидел боком к свету. Волосы с одной стороны примялись. На столе перед ним стояла белая кружка без ручки. Он обхватил её обеими ладонями, хотя ничего не пил.
Я поставила запись на паузу и посмотрела на имя файла.
Астахов Матвей Сергеевич. Семнадцать лет. Ученик механика. Южный водоотвод.
В коридоре проехала тележка. Уборщица задела дверь и сказала кому-то, что здесь ещё работают. Я слышала, как она отжимает тряпку. Потом снова включила запись.
— Назовите должность, — попросил мужчина за камерой.
Матвей назвал.
— Вы находились у ручного привода южного обхода?
— Да.
— Кто открыл затвор?
Брат провёл большим пальцем по краю кружки.
— Я.
Я вернула запись назад. Прослушала ответ ещё раз, затем открыла сопроводительный лист. Итоговый материал должен был занимать не больше двух минут. Требовалось оставить должность, подтверждение доступа к механизму, признание самостоятельного открытия и осознание последствий. Внизу стоял срок первого согласования: шестнадцать ноль-ноль.
Я прочитала лист до конца. Потом сняла наушники, но Матвей продолжал двигаться на экране. Без звука он казался младше. Отвечая, он чуть наклонял голову, как делал в школе, когда боялся, что его перебьют прежде, чем он объяснит.
На внутреннем телефоне горела кнопка руководителя смены. Я нажала её.
— Мне прислали дело брата.
— Знаю, — ответил Лев Борисович.
Он говорил вполголоса. В его кабинете кто-то был.
— Это ошибка.
— Назначение пришло сверху.
— Вы можете передать другому редактору.
— Пока ничего не делай. Сейчас к тебе придут.
Он отключился. Я ещё держала трубку возле уха, когда на экране погасла запись и появилось предложение подтвердить ознакомление с ограничениями доступа. Я нажала «Подтвердить».
В комнате стало слышно, как работает вытяжка. Она давно цепляла крыльчаткой кожух. Раз в несколько оборотов возникал сухой короткий звук. Обычно я переставала замечать его через минуту.
Я набрала мать. Она ответила сразу.
— Есть что-нибудь?
На заднем плане лилась вода. Мать, должно быть, наполняла кастрюли: в нашем старом доме выдачу перенесли на утро.
— Матвей нашёлся.
Вода перестала шуметь.
— Где он?
— На записи. Мне прислали запись.
— Какой записи?
Я посмотрела на свитер и на руки брата.
— Его допрашивают по аварии.
Мать некоторое время молчала. Потом спросила, может ли он ходить.
— Я не видела. Он сидит.
— А лицо?
— Нормальное.
Я увеличила изображение. На щеке у него была тёмная полоса, но она могла оказаться тенью.
— Ты с ним поговоришь?
— Постараюсь.
— Тогда скажи, что я была у них вчера. В приёмной. Сидела до закрытия. Мне сказали прийти с тобой.
— Почему ты мне не позвонила?
— Ты работала.
Я слышала, как она поставила что-то тяжёлое на плиту. Мне захотелось сказать, чтобы она села, но я знала, что она не сядет.
— Сейчас ничего не подписывай, — сказала я. — Если принесут бумаги, дождись меня.
— Я умею читать, Ника.
— Я знаю.
— Нет. Ты каждый раз говоришь так, будто я не умею.
В дверь постучали. Я закрыла изображение брата другим окном.
— Мне нужно идти. Я позвоню.
— Скажи ему, что дома всё есть. Пусть о доме не думает.
Я записала это на листке возле клавиатуры, хотя не могла забыть. Потом положила трубку и открыла дверь.
Пришла женщина с коротко подстриженными седыми волосами. На её пальто темнели капли. Она держала тонкую папку и перчатки, сложенные одна в другую. Я видела её на слушаниях, но имени не помнила.
— Вера Павловна Архипова. Управление компенсаций.
Я отступила, пропуская её. Она поставила папку на свободный край стола. Я начала убирать кружку, листки с текстом и носки с трубы под столом, но она уже села.
— Уведомление семье ушло утром, — сказала Архипова. — Вероятно, вы получили материал раньше.
— Почему он у меня?
— Я попросила назначить вас.
Вера Павловна расстегнула пальто. Под ним был обычный коричневый жакет, на рукаве возле запястья разошёлся шов.
— Его согласие есть?
— На что?
— На то, чтобы это монтировала я.
Она посмотрела на экран, где поверх остановленного кадра лежал сопроводительный лист.
— Ему сообщили, что запись передадут вам. После этого он начал отвечать.
Я опустилась на свой стул. На рабочей полосе всё ещё оставались метки предыдущего сюжета: рука на плече мальчика, благодарность поручителям, общий план семьи.
— Я хочу его увидеть.
— Подайте заявление. Его рассмотрят сегодня.
— Вы можете это устроить?
— Я могу проследить, чтобы заявление не лежало до завтра.
Она раскрыла папку и положила передо мной один лист. До окончательного слушания оставалось семь дней. В приложении перечислялись повреждённые объекты, число подтверждённых погибших и пункты временного размещения. Я прочитала число погибших дважды. Впервые увидела его без слов «по предварительным данным».
— Он ученик, — сказала я. — Он не мог отвечать за весь водоотвод.
— Ему не вменяют весь водоотвод. Он подтвердил, что открыл конкретный затвор без команды старшего смены.
— Я пока слышала только одно слово.
— Послушайте остальное.
Она придвинула лист ближе. В графе запрашиваемого наказания стояло: «Высшая мера». Я потянулась к кружке, хотя чай давно закончился. На дне лежала полоска заварки. Я поставила её обратно.
— Ему семнадцать.
— На опасных объектах ответственность наступает с допуска к работе.
Я знала эту формулировку. Полгода назад читала её в подводке к другому делу. Тогда ударение в слове «ответственность» почему-то не получалось, и звукорежиссёр просил меня не торопиться.
— А поручительство?
Архипова взглянула на открытый проект.
— Вы как раз делаете сюжет о Седове.
Я кивнула.
— Поручительство требует обеспечения. Сначала должны быть подтверждены объём ущерба и обязательства тех, кто готов его возмещать.
— Сколько?
— По этому делу ещё нет окончательной оценки.
— Примерно.
— Вы не покроете её своим заработком.
Она сказала это спокойно, без нажима, и придвинула мне бланк заявления на свидание.
— Ваш брат жив. Он даёт показания. Сейчас от вас требуется разобраться в материале. Если обнаружите неточности, укажите их до согласования.
— А если я не смогу это сделать?
— Тогда материал передадут другому.
Она собрала перчатки и поднялась. У двери задержалась, посмотрев на экран.
— Я бы на вашем месте сначала дослушала. Не собирайте версию по первым минутам.
После её ухода я закрыла дверь и некоторое время стояла, держась за ручку. За стеной записывали дикторский текст. Мужчина запинался на названии восстановительного фонда и всякий раз начинал предложение заново.
Я вернулась к столу. В папке лежали три записи. Первая длилась девять минут, вторая — двадцать семь, третья начиналась с пустого стула и заканчивалась тем, что кто-то накрывал объектив ладонью. Я открыла длинную.
Матвей всё ещё держал кружку. Теперь свет падал прямо ему в лицо. Мужчина за камерой спросил, знаком ли он с порядком перевода затвора на ручное управление.
— Знаком.
— Покажите, в какой последовательности вы действовали.
Брат поставил кружку. На столе лежала схема. Он провёл по ней пальцем, потом сдвинул лист к собеседнику.
— Сначала здесь. Потом снимается фиксатор.
— И после этого открыли?
— Сначала я посмотрел вниз.
— Куда именно?
— В обходной тоннель.
Мужчина за камерой попросил его отвечать громче. Матвей повторил.
Я поставила метку. Движение пальца, схема, перевод на ручное управление. Это требовалось оставить. Я уже знала, как собрать начало: лицо, должность, затем руки над листом, чтобы зритель понял последовательность.
Я отодвинула клавиатуру.
В записи что-то происходило с микрофоном. Шуршала бумага, за дверью разговаривали. Матвей спросил, можно ли налить воды, и ему ответили, что позже.
— Вы знали, что в нижнем секторе остались люди?
— Знал.
— Откуда?
— Я их видел.
— Где вы их видели?
Брат подался вперёд. Кружка опрокинулась, и он поймал её прежде, чем она скатилась со стола.
— Из обходной галереи. Там окна на проезд. Женщина стояла в доме над аптекой. У неё была синяя простыня. Она её вывесила, а потом сняла. Я сначала думал, что она…
— Адрес вы знаете?
— Рыбный, девять. Аптека там внизу была.
Я взяла карандаш. Мужчина за камерой переспросил номер дома. Затем некоторое время ничего не говорил. Было слышно, как он перебирает листы.
— Этот участок отселён.
— Там была женщина.
— Вы могли ошибиться с домом.
— Я знаю, где аптека.
— Когда вы её видели?
Матвей назвал время. Я записала его рядом с адресом.
— Это было до открытия? — спросил мужчина.
— Да. Вода уже…
Запись оборвалась посреди фразы. На следующем кадре брат сидел, положив ладони на колени. Кружки на столе не было. Я вернулась назад и проверила место стыка. Здесь соединялись два фрагмента. Разрыв между ними составлял одиннадцать минут. В монтажной описи стояло: «Технический перерыв».
Я открыла расшифровку. Упоминание женщины перенесли в раздел неподтверждённых обстоятельств. В краткой версии оставались вопрос о людях и ответ: «Знал». Дальше предлагалось поставить признание в открытии затвора. Я выделила оба отрывка и поставила их рядом.
— Вы знали, что в нижнем секторе остались люди?
— Знал.
— Кто открыл затвор?
— Я.
Матвей отвечал без колебаний. В короткой версии он выглядел спокойным. Я убрала метки, развела отрывки обратно и снова включила длинную запись с места, где он рассказывал о простыне.
В материалах дела была схема эвакуации. Рыбный проезд был закрашен серым. По нему проходила граница участка, освобождённого от жилой застройки двенадцать лет назад. Номера домов на схеме не указывались.
Я помнила аптеку. Мы с матерью заходили туда до переселения. У кассы стоял пластиковый стул с трещиной; когда я садилась, мать просила подложить куртку, чтобы край не порвал чулки. Что было над аптекой, я не помнила. Мне тогда было двенадцать, и смотреть вверх не приходило в голову.
Я позвонила Льву Борисовичу ещё раз.
— В записи разрыв по времени.
— Сколько?
— Одиннадцать минут.
— В описи что стоит?
— Перерыв.
— Значит, запроси, был ли второй аппарат.
— Там упоминается свидетельница. Женщина в отселённом секторе.
Он помолчал.
— Указана в приложениях?
— Нет.
— Сделай замечание. Отправь следователю.
— До четырёх он успеет ответить?
— Ника, я не знаю.
Я смотрела на листок с адресом. Ниже было написано материнское: «Дома всё есть». Я перечеркнула эту строку, чтобы не прочесть её в рабочем тексте, потом вспомнила, зачем записала, и провела по зачёркнутому пальцем.
— Мне нужен выезд, — сказала я.
— Куда?
— В пограничный сектор. Проверить адрес.
— Там работает эвакуационная служба.
— Я два дня пытаюсь узнать, где мой брат. Мне ответили, что он в безопасности.
Лев Борисович не сразу заговорил.
— На каком основании я тебе оформлю выезд?
— Проверка обстоятельств, влияющих на точность материала. Вы сами говорили, что на месте проще.
Это была его формулировка. Он употреблял её, когда в записи спорили о дверях, расстояниях, расположении камер. Обычно на место ехал помощник редактора.
— Дневной, — сказал он. — Только до внешнего поста. Дальше у меня нет полномочий.
Я поблагодарила. Он уже отключился.
Пока оформлялся пропуск, я заполнила заявление на свидание и замечания к материалу. Указала одиннадцатиминутный разрыв, вопрос о втором аппарате и необходимость установить местонахождение женщины. Отправила всё по служебному каналу. Подтверждение пришло через минуту.
Потом я нашла в архиве старую схему улиц. Рыбный проезд на ней ещё существовал. От внешнего поста до аптеки получалось меньше двух километров по прямой. Между ними лежали два двора, трамвайная линия и территория хлебозавода. Возле завода карта заканчивалась предупреждением о разрушенных переходах.
Я распечатала её. Лист вышел тёплым, с бледной полосой посередине. Пришлось обвести нужный дом карандашом.
За окном рабочие счищали грязь с нижних ступеней. Вода после аварии не доходила до нашего здания, но её следы привозили на сапогах и колёсах. Один рабочий держал шланг, второй сгребал мокрый песок к решётке. Поток вымывал из песка бумажки, окурки, мелкий белый камень.
На экране появилась правка к сюжету Седова: «Оставить больше семьи в финале». Я открыла последние секунды. Отец уже закончил говорить. Его ладонь лежала на плече мальчика, и тот пытался незаметно из-под неё вывернуться. В первоначальном монтаже я оставила это движение за пределами кадра. Теперь вернула общий план, досчитала до трёх и отправила новую версию.
Пропуск пришёл в половине первого. Я зашнуровала ботинки, сняла с трубы носки и убрала их в ящик. В пальто оказалось два сухаря, завёрнутых в салфетку. Я переложила их в сумку вместе с картой и заряженным рабочим диктофоном.
Перед уходом позвонила матери. Сказала, что подала заявление и еду проверить одно место. Она спросила, нужно ли ждать меня к вечеру.
— Да, — ответила я. Мне хотелось добавить что-нибудь ещё, но мать уже сказала, что оставит еду.
На улице пахло мокрой известью. У остановки стоял служебный автобус, в салон грузили бухты кабеля. Я показала пропуск водителю. Он прочитал, поднял на меня глаза и спросил, знаю ли я, что от внешнего поста придётся возвращаться самостоятельно. Я сказала, что знаю, и села у окна.
Когда автобус тронулся, я развернула карту на коленях. У аптеки был отмечен вход со стороны проезда. Я обвела и его, хотя ещё не знала, остался ли там тротуар.
Глава вторая. Рыбный проезд
Автобус остановился у ремонтных ворот. Водитель вышел показать бумаги, а я осталась у окна, держа карту на коленях. За оградой двое рабочих вытаскивали из кузова мокрые матрасы. Их складывали на бетон один поверх другого. Из нижнего вытекала вода, и человек в резиновых сапогах время от времени проталкивал её щёткой к стоку.
Дальше виднелись крыши. На некоторых ещё сохранялась черепица, на других росли невысокие деревья. Между домами лежала вода, затянутая рябью. С этой стороны она казалась спокойной. Я смотрела на неё и пыталась определить, где проходила улица, которую обвела карандашом.
Водитель вернулся и открыл заднюю дверь.
— Здесь.
— А пост?
Он показал на низкое здание возле ограды. От автобуса до него было шагов тридцать. Я почему-то ожидала башню, шлагбаум, вооружённых людей. Два окна, навес, деревянная скамья. На скамье мужчина ел из банки, зажав её между коленями.
Когда я уже стояла на ступеньке, водитель окликнул меня:
— Обратно я к станции не иду. Сразу на склад.
— Вы говорили.
— Все потом говорят, что не слышали.
Я спустилась. Он закрыл дверь, не дожидаясь, пока я отойду.
В помещении поста пахло нагретой проводкой и мокрой обувью. За столом сидела женщина с полотенцем на плечах. Она сушила волосы возле маленького обогревателя. Мужчина передо мной подписывал ведомость на вывоз металлических конструкций. На полу у его ног стояли четыре пустых мешка.
Когда подошла моя очередь, женщина взяла пропуск, прочитала назначение и посмотрела на сумку.
— Оборудование есть?
— Диктофон.
— Рабочий?
Я показала инвентарную наклейку на нижней стороне корпуса. Она переписала номер.
— Выезд до восемнадцати. После восемнадцати переход поднимут. Ночевать здесь негде.
— Мне на Рыбный проезд.
Женщина перевернула пропуск.
— У вас до поста.
— Я знаю. Как туда пройти?
Она подтянула к себе раскрытую схему. Поверх бумаги лежало стекло, под которым в нескольких местах скопилась влага. Рыбный проезд на схеме отсутствовал. Женщина провела пальцем вдоль границы серого участка.
— Здесь теперь водосбор.
— Там дом девять. Бывшая аптека.
— Я адреса старой застройки не знаю.
— Можно посмотреть эвакуационные списки?
Она убрала палец со схемы и снова посмотрела на меня.
— У вас кто-то пропал?
— Я ищу свидетельницу.
— Фамилия?
— Пока неизвестна.
— Тогда я вам ничем не помогу.
Я достала свою карту. Женщина выпрямила её на стекле, прижала угол чашкой и сравнила со своей схемой. Потом показала карандашом на дверь в другом конце коридора.
— Спросите у оценщиков. Они там ходят. Но с таким пропуском дальше служебной площадки вас не выпустят.
— А что нужно?
— Маршрутный допуск и сопровождающий. Если найдёте кого-то свободного.
У оценщиков дверь была открыта. В комнате стояли два стола и шкаф с отломанной ручкой. На подоконнике сохли перчатки. Возле одного стола женщина в короткой куртке вычёркивала что-то из печатного бланка. Волосы у неё были собраны на затылке, на шее висели очки с одной прозрачной дужкой. Она не подняла головы, когда я вошла.
— По заявлению или за актом?
— Мне нужно попасть на Рыбный проезд. В девятый дом.
Женщина перестала писать.
— Зачем?
— Проверить адрес.
— Адрес я вам и отсюда проверю. Дом стоит.
— Мне нужна женщина, которая могла там остаться.
Она надела очки, посмотрела на карту и сдвинула её кончиком ручки.
— Могла остаться когда?
— Позавчера её видели из галереи водоотвода. После начала аварии.
— Кто видел?
Я помедлила.
— Сотрудник смены.
Она сняла очки.
— Вы из следствия?
— Из редакции. Готовлю материал по аварии.
— Так и говорите.
За её спиной на шкафу висела фотография здания с проломленной крышей. К фотографии прикололи листок с размерами. Я различила слова «обрушение», «остаточная стоимость» и несколько раз исправленную цифру.
— Вы проводите туда людей? — спросила я.
— Иногда.
— Сколько это стоит?
Женщина назвала сумму. Я подумала, что неправильно расслышала.
— Мне нужен один дом.
— Мне тоже.
Она откинулась на спинку стула и протянула руку к чайнику на подоконнике. В чайнике что-то перекатилось. Женщина заглянула внутрь, поставила его обратно.
— Рада Климова. Оценка имущества, обследование строений. Если идём, указываю вас в маршрутном листе. До аптеки и назад. В соседние дома не захожу, вещи не выношу, свидетелей разговаривать не заставляю.
— Я могу заплатить половину сейчас.
— Можете. Вторую половину здесь же, когда вернёмся.
Я достала деньги. После оплаты у меня оставалась сумма на машину от поста до станции. На автобус туда я попала бесплатно; обратно собиралась договориться с кем-нибудь из водителей.
Рада пересчитала купюры, сложила в нагрудный карман и подвинула мне бланк.
— Фамилия, имя. Здесь подпись.
Подпись требовалась под предупреждением о повреждённых переходах, загрязнённой воде и невозможности немедленной эвакуации. Я прочитала весь текст. Внизу оставалось место для контактного номера родственника.
— Это обязательно? — спросила я.
— Да.
Я вписала номер матери. Рада сняла с крючка длинный прорезиненный плащ, сунула в карман фонарь и взяла связку ключей. За шкафом у неё стоял узкий рюкзак с привязанным снаружи мотком верёвки.
— Обувь покажите.
Я выставила ногу. Она посмотрела на подошву и шнуровку.
— До мокрого места хватит. Потом узнаем.
Она выдала мне оранжевый жилет с потемневшими лямками. Я надела его поверх пальто. Рада молча перетянула ремень у меня на боку и застегнула нижнюю пряжку.
На посту она подала два своих документа и маршрутный лист. Женщина с полотенцем прочитала адрес.
— Через прачечную сегодня не ходите. Утром настил ушёл.
Рада достала из кармана сложенную схему и поставила на ней крест.
— До поворота или дальше?
— Дальше. С береговой стороны ещё держится.
— Кто смотрел?
— Бригада Сомова.
Рада кивнула и убрала схему. В маршрутном листе поставили время выхода. Я увидела на настенных часах без двадцати два.
До служебных причалов мы шли вдоль ограды. За ней стояли катера и небольшие баржи с низкими бортами. На одной сушилось бельё. На другой мужчина с мальчиком разбирали длинный электродвигатель, укладывая детали на чистый мешок. Мальчик придерживал мешок ногой, чтобы его не сдуло.
— Здесь можно нанять лодку? — спросила я.
— Можно.
— Может, так быстрее?
— Смотря куда. К аптеке со стороны проезда затягивает под арку. После аварии там ещё не промеряли.
Я посмотрела на воду возле барж. Кусок пенопласта медленно проплыл мимо металлической стойки, потом развернулся и пошёл обратно. Я перестала спрашивать о лодке.
У дальнего края площадки стоял человек в рабочей будке. Рада показала ему документы. Он записал наши фамилии, выдал две металлические бирки и открыл калитку.
За калиткой начиналась галерея из рифлёного железа. Она шла вдоль складской стены и спускалась к крышам низких пристроек. Перила с одной стороны сняли. Над местом, где они обрывались, повязали красную ленту.
— Сумку за спину, — сказала Рада. — Руки свободные.
Я подчинилась. Она пошла первой, проверяя настил длинным складным щупом. Я старалась наступать туда же, куда она. Железо под ногами прогибалось и глухо хлопало. Внизу вода доходила до верхнего края ворот.
Галерея закончилась у окна без рамы. Рада перелезла через подоконник и протянула мне руку. Я зацепилась полой пальто за торчащий крепёж. Пришлось податься назад и освободить ткань. На подкладке осталась прореха.
Внутри был склад. Вдоль стены стояли пустые стеллажи, на полу лежала сорванная плитка. Под ногами хрустело. Свет проникал через отверстия в крыше, и в одном из них я увидела ветку с несколькими жёлтыми листьями.
— Дверь с той стороны не открывайте, — сказала Рада. — За ней лестница. Нижний марш провалился.
Она свернула в проход между стеллажами. Я задержалась у стены, где темнела полоса почти на высоте моего плеча.
— Это позавчера?
Рада вернулась на шаг.