Ангел который играет рок

Глава 1

Стоял позолоченный сентябрь. После изнурительно жаркого лета время начало замедляться, а краски – тускнеть.

Но для Гэбрила почти ничего не изменилось – разве что солнечный свет стал печальнее, чем обычно. Он всё так же играл на гитаре, а люди всё так же проходили мио: кто-то не замечал его, кто-то раздражённо морщился, кто-то улыбался или бросал мелочь в раскрытый чёрный чехол от гитары.

Находились и те, кто вместо мелочи бросал грубое словцо. Таких, к счастью, попадалось мало, и Гэбрил не обращал на них внимания.

Будучи Хранителем, он существовал за пределами времени. В его родном мире оно не текло, не делилось на отрезки, не требовало отсчёта. Здесь же время оказалось линейным, настойчивым, почти осязаемым. К нему пришлось привыкать – учиться чувствовать его ход, различать дни, недели, годы.

Оно управляло жизнью. Утро – чтобы проснуться. День – чтобы работать. Ночь – чтобы спать. И так по кругу. Человечество крутилось в этом ритме как белка в колесе.

И всё же на него оно не действовало, пока он сам того не хотел.

Его пальцы замерли, пока он подбирал следующую композицию. Нередко сами люди наталкивали его на тот или иной мотив.

Он любил наблюдать за прохожими. Счастливые, озабоченные, смеющиеся, злые – они казались ему простыми и сложными одновременно.

Гэбрил понимал их, но не до конца понимал этот мир. Он был для него таким же чужим, как и десятки лет назад.

Мимо прошла группа шумных тинейджеров. Гэбрил ударил по струнам, врубая первые аккорды Nirvana «Smells like a Teen Spirits».

За спиной послышалось громкое, протяжное «Мяу». Он сбился, взял неверную ноту и прекратил играть. Обернулся.

На спинку скамейки в метре от него запрыгнул крупный растрёпанный котяра чёрного цвета с большой круглой мордой и гноящимися глазами-щёлками. Он снова заорал, демонстрируя публике непревзойдённый кошачий баритон. Не тот голос, чтобы исполнять партию Курта Кобейна, но возможно, получится что-то другое?

Гэбрил взял пробный аккорд. Кот вторил громким нахальным мяуканьем. Гэбрил взял аккорд пониже и позволил коту сказать своё слово.

Люди начали оборачиваться и улыбаться необычному дуэту, а женщины подходили и умилённо бросали мелочь в потрёпанный чехол.

Среди них он заметил знакомое ему лицо – эта девушка проходила мимо почти каждый день, но ещё ни разу не посмотрела в его сторону. Гэбрил знал, что она работает в кафе неподалёку, потому что временами играл у входа, пока сотрудники заведения не прогоняли его, если он мешал посетителям.

Она выделялась из толпы выцветшими голубыми волосами, завязанными в хвост, и напряжённым выражением лица. На худенькие плечи была наброшена широкая голубая кофта на замке с капюшоном, на ногах – обтягивающие линялые джинсы и тяжёлые чёрные берцы.

Её можно было бы назвать симпатичной, если бы не запущенная внешность и изнурённый, неприветливый вид.

По-прежнему не обращая внимания на Гэбрила, она подошла к коту и достала из потрёпанного чёрного рюкзака остатки сэндвича, завёрнутого в бумагу. Кот заорал громче прежнего, учуяв запах еды.

Она присела на корточки за скамейкой и положила еду на землю. Кот спрыгнул и жадно принялся уплетать угощение, не обращая внимания на поглаживания.

Гэбрил усмехнулся и принялся наигрывать тихую мелодию Scorpions «Send me an Angel» - ему показалось, что эта композиция подходит этой девушке лучше всего.

Она замерла и прислушалась. Несколько мгновений сидела неподвижно, затем вдруг вскочила и с ненавистью уставилась на музыканта.

– Лучше найди себе работу, – презрительно бросила она.

– Например? – насмешливо парировал Гэбрил.

Ничего не ответив, девушка резко развернулась и поспешно зашагала прочь.

Его улыбка медленно поблёкла, а взгляд голубых глаз стал серьёзным. Её внезапная реакция удивила его. Она злилась. Злилась от страха.

К тому же Гэбрил успел разглядеть проступающий сквозь плотный слой тонального крема синяк на скуле.

Глава 2

Николь замедлила шаг, но не остановилась. Она уже стыдилась своей внезапной вспышки.

Этот гитарист встречался ей почти каждый день по дороге на работу или домой. Но Николь никогда не обращала на него внимания – у неё в жизни было слишком много проблем, чтобы замечать людей вокруг. Что побудило её подойти сегодня? Голодный кот?

Как это человечно, хмыкнула она про себя, заметить уличного кота, но не заметить человека.

Как можно было каждый день видеть кого-то, и одновременно не видеть его?

Ей почему-то казалось, что музыкант намного старше её. Но сегодня, увидев его лицо по-настоящему, она поняла, что ошибалась: он был примерно её возраста.

Его лицо было одновременно красивым и простым ‒ в нём чувствовались странная умиротворённость и чистота. Он выглядел хилым, но не слабым. Его длинные русые волосы спадали на плечи неаккуратными прядями.

Николь пыталась вспомнить каждую его черту только чтобы отсрочить неотвратимый приход страшных мыслей. Ежедневно она пыталась отгородиться от них на работе – возвращение в дом, который уже давно превратился в берлогу страшного зверя.

Николь машинально прикоснулась к синяку на скуле. Он почти исчез, и при щадящем освещении и достаточном слое тонального крема клиенты его не замечали.

Отчим. Вечно пьяный мужлан огромного роста, внешне схожий с медведем. Раздражение он выражал либо рёвом, от которого содрогались стены и домочадцы, либо увесистыми оплеухами. А раздражался он часто. Слишком часто.

Николь бы давно переехала в другую квартиру, пусть маленькую и убогую, зато тихую и спокойную, но она не могла оставить свою восьмилетнюю сестру Леони, а их обеих на небольшую зарплату баристы она содержать не могла.

Девочка до смерти боялась отчима, а апатичная, безвольная мать не собиралась защищать своего ребёнка – чаще всего она либо испуганно молчала, либо забивалась в угол, чтобы не влетело ей самой.

Начал накрапывать дождь. Николь, до этого смотревшая себе под ноги, подняла голову. Серое, бездушное небо. Холод, не столько из-за погоды, сколько от страха и безысходности.

На неё с сочувствием смотрели золотистыми глазами-окошками симпатичные, похожие друг на друга двухэтажные домики в фахверковом стиле. Многие окошки щеголяли детскими наклейками, подвесками, статуэтками, яркими шторками – всё это говорило об уюте и довольстве. Когда-то и их маленький домик выглядел так же. Когда папа был жив.

Николь утёрла глаза, досадуя на себя за расхлябанность. Она чувствовала себя отверженным призраком, бредущим по вечерним улицам.

От её работы до дома идти было минут двадцать, и она почти всегда ходила пешком по узким тихим улочкам. Это давало ей время собраться с силами.

⁎ ⁎ ⁎

Стук хлопнувшей двери разнёсся по дому, и снова наступила гнетущая, напряжённая тишина. Словно затишье перед грозой.

Отчима наверняка не было дома, иначе Николь бы услышала. Она хотела позвать сестру, но делать этого не стала – не хотела нарушать покой измученного дома.

Она разулась и направилась вверх по лестнице. Грязь, бутылки по углам, пакет с мусором завонялся у стены. Не удивительно, что в доме с некоторых пор завелись тараканы.

Ступени натужно скрипели.

Николь прислушалась. В комнате Леони работал ноутбук – девочка смотрела мультфильм. Старшая сестра тихо открыла дверь.

На узкой кровати, застеленной стёганым цветастым пледом, развалилась девочка. Она внимательно смотрела на экран маленького розового нетбука и болтала в воздухе ногами. Её длинные каштановые волосы в беспорядке рассыпались по плечам и спине.

Большие карие глаза достались ей от матери, но были более живыми, а зачастую наглыми. Она однажды спросила, почему у Николь глаза не карие, а светло-серые, если они сёстры. А года в три ребёнок поставил перед собой цель вырасти в точную копию старшей сестры, «только лучше».

– Леони! – тихо окликнула Николь.

Девочка так увлечённо смотрела мультики, что даже не услышала, как дверь отворилась. Николь позавидовала подобной глухоте – она сама уже давно вздрагивала от каждого стука и просыпалась от каждого скрипа.

Заметив сестру, Леони радостно подскочила и побежала к ней.

– Ты сегодня задержалась, – пожаловалась она.

– Мне пришлось, – Николь чмокнула девочку в кончик носа.

– Я боялась, что он придёт раньше, чем ты, – тихо, почти шёпотом, объяснила Леони. – Он ушёл сегодня с дядей Эдвардом, а когда он с ним уходит, всегда возвращается в плохом настроении.

«Всегда возвращается пьяным», – мысленно поправила Николь, подхватила сестру на руки и отнесла её обратно на кровать.

Детская была самым уютным местом в доме благодаря стараниям Николь – кроме неё в этой семье ребёнком больше никто не занимался, и так повелось с самого рождения Леони.

Отец погиб, когда мать была беременна, а самой Николь было четырнадцать лет.

Мать нельзя было назвать сильной женщиной ‒ она всегда зависела от кого-то: сначала от матери, которая рано умерла, затем от мужа. Она просто не умела жить одна, и потеряв единственную опору, впала в глубокую депрессию. Врачи прописали ей антидепрессант и снотворное, которыми она, вопреки предписаниям, злоупотребляла.

В итоге она стала много спать, а младенцем почти не занималась.

Николь поначалу сильно досаждали нескончаемые вопли крошечного существа, которое даже не казалось ей привлекательным. Она поднимала мать раз за разом, чтобы та кормила ребёнка, меняла пелёнки и гуляла с ним. Женщина раздражалась всё больше и больше, и однажды влепила старшей дочери такую крепкую оплеуху, что половина лица у девочки на пару минут онемела.

Это шокировало и разозлило Николь – мать никогда раньше не била её, а отец почти не повышал голоса.

Младенец тем временем продолжал визжать, и чтобы избавиться от невыносимых воплей, Николь поднялась в детскую и взяла покрасневшее от плача существо. Она стояла некоторое время, держа орущий в ползунках предмет на вытянутых руках. Затем она почувствовала запах и поняла, что надо поменять подгузник. А потом покормить из бутылочки, чтобы наверняка. Спустя некоторое время в доме воцарилась блаженная тишина.

Николь прошла все стадии от отрицания до принятия, прежде чем стала не только сестрой, но и матерью.

Внизу хлопнула дверь, раздался громкий пьяный рёв. Николь невольно содрогнулась, а Леони поспешно захлопнула нетбук и спрятала его в тайник. Девочка осмеливалась смотреть мультфильмы только в отсутствие отчима, а когда он был дома, старалась вести себя как можно тише.

– Почему в доме бардак? – проорал пьяный голос. – И где, мать его, ужин?

Николь стиснула зубы от бешенства, а Леони прижалась к сестре.

– Сиди тихо, а мне надо спуститься, – сказала она и поднялась с кровати.

– Не переживай, я позову ангела, – деловито заверила девочка, но на всякий случай забралась под одеяло.

Николь на мгновение обернулась.

Однажды она купила младшей сестрёнке книжку про ангела-хранителя. Леони тогда было лет пять, и она искренне поверила в эту историю. Николь не стала переубеждать её, приводя научные доказательства, а вместо этого заверила, что, если позвать ангела, он явится и защитит. Только увидеть его нельзя, но можно почувствовать, что он рядом. Ей пришлось придумать слова призыва на ходу, но Леони их выучила наизусть. Николь решила, что это будет давать ей хоть какое-то чувство защищённости.

Снизу снова раздался рёв и тяжёлые, шаркающие шаги. Этот громила ростом под два метра и весом почти в полтора центнера редко поднимал ноги – он их волочил. А вот руку на слабых он поднимал куда чаще.

Мать наверняка продрыхла, подумала Николь с раздражением, и ничего не приготовила. И не убралась. Отчима, разумеется, не заботило, что Николь сама пришла несколько минут назад, а ушла рано утром. И что она единственная в этом доме работала, в то время как двое других сидели на пособии по безработице и не особенно стремились трудиться.

– Николь!! – взревел голос снизу, и внутри у неё всё сжалось.

Она не могла позволить ему в таком состоянии приблизиться к детской, и поспешила спуститься, чтобы ответить за оплошность, которой не совершала.

Глава 3

Гэбрил медленно поднялся по лестнице и тихо отворил дверь в квартиру.

На улице начался дождь, поэтому ему пришлось уйти раньше обычного.

Он прислонил гитару к стене и, не разуваясь, утомлённо опустился на старый серый диван. Пружины протестующе заскрипели.

Его квартира находилась в мансарде старого трёхэтажного дома и представляла собой небольшую, почти пустую студию с выцветшими от времени синими стенами и деревянным скрипучим полом. Даже прихожей не было – просто старый массивный шкаф и несколько крючков. Этого шкафа, да ещё комода рядом с диваном, вполне хватало – вся имеющаяся у Гэбрила одежда помещалась в них.

Подобие кухни ютилось в углу: небольшой старый холодильник, высокий узкий шкаф с дверцей, которая никогда не закрывалась полностью, электрическая конфорка на столе, старый стул и тумбочка с раковиной.

У окна примостилась электрогитара с усилителем.

Это всё, что он мог себе позволить на деньги, которые он зарабатывал игрой.

Деньги были для Гэбрила отдельным проклятьем. Ему приходилось играть на улице почти без выходных по несколько часов в день, чтобы свести концы с концами. Но гордость не позволяла ему выпрашивать пособие.

А такая крыша над головой была гораздо лучше, чем никакая – и эту разниц он сполна успел испытать.

Тишина и пустота – это всё, что встречало его, когда он возвращался домой, но его едва ли это угнетало. Ангелы не нуждались в компании друг друга, и встречались лишь изредка – каждый был занят своей миссией.

Гэбрил не знал, как давно существует, ведь в его реальности время не подчинялось физическим законам. Он просто был.

На земле менялись поколения и эпохи, человечество переживало взлёты и падения, катастрофы, войны, эпидемии. А он со своими собратьями всегда был рядом, чтобы охранять и защищать. Всех – и хороших, и плохих. Беспристрастно.

А потом он оказался здесь. Без крыльев, в физическом теле. В обычном материальном времени. На протяжении десятков лет он задавал себе один и тот же вопрос: что послужило причиной? Но память, как и мир вокруг, молчали.

Почти стемнело, небо на западе немного расчистилось, и лиловые тучи прорезали рыжие всполохи заката.

Западное окно выходило на дальний террикон с двумя перекрещенными дугами солнечной обсерватории. Янтарные блики дробились в узкой витражной фрамуге.

Прилегающий к дому Южный Парк погружался в тишину. На пределе слышимости гоготали гуси, укладываясь спать на берегу пруда.

Ему нравился умиротворяющий покой этого места. И пусть его крошечный уголок был пустым и неуютным, за его окнами простирался целый мир.

Наконец он заставил себя подняться. Ещё накануне он обещал пожилой соседке снизу починить дверцу шкафа. Кроме неё он больше ни с кем в доме не общался, хоть и жил здесь уже несколько лет. Остальные считали его парнем с причудами, хоть и тепло здоровались при встрече. Только женщина с первого этажа была убеждена в его пристрастии к наркотикам, и запрещала своей шестнадцатилетней дочери даже близко к нему подходить. Подобный запрет вызывал у юной особы бунтарский интерес.

Даже не поужинав и не успев толком отдохнуть, Гэбрил вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 4

Это рабочее утро ничем не отличалось от других: заспанный персонал, ещё не проснувшиеся клиенты в надежде на пробуждающий к жизни горячий кофе и пышный круассан для тех, кто не успел позавтракать дома.

Николь натянула рабочую форму, дежурную улыбку и встала за барную стойку. Губа, разбитая отчимом накануне, саднила, но она надеялась, что алая губная помада скроет инцидент от посторонних глаз. Хотя бы невнимательных.

Осознание, что на рабочем месте она из человека превращалась в функцию, странно успокаивало и помогало отвлечься от посторонних мыслей.

Ей нравилось это кафе. Небольшое, но уютное помещение, выполненное в тёплой бежево-кофейной гамме, много растений, настоящих и искусственных. Витрина с сэндвичами, салатами и выпечкой слева от стойки. Милые круглые столики и стулья, которые персонал между собой называл «кошмаром дизайнера».

Николь как-то попробовала посидеть на одном из них и поняла, что неудобная мебель для клиентов – не миф.

И всё же здесь она могла смотреть на нормальных людей, и тогда её личный домашний ад вдруг становился меньше, он уже не охватывал всю вселенную, а таился только в пределах одного небольшого дома.

Мимо витрины кафе прошёл тот самый гитарист, которого Николь оскорбила накануне, и она на мгновение отвлеклась, провожая его взглядом.

Раздражённый клиент окликнул её, и она поспешно принялась выполнять заказ.

Оскар, менеджер кафе и её давний друг, приглядывался к ней пристальнее обычного, но с утра они успели обменяться только поспешными приветствиями. Тем не менее она хорошо знала, что значит этот взгляд – на обеденном перерыве между ними состоится очередной серьёзный разговор.

⁎ ⁎ ⁎

И всё же на обед она ушла с радостью – даже от нормальных людей можно устать, если их слишком много.

Николь прикрыла за собой дверь подсобки и вздохнула с облегчением.

– Ну и кто на этот раз, отчим, или сама подралась?

Николь подскочила от неожиданности – она не сразу заметила Оскара за столом в углу. Он медленно жевал сэндвич и прихлёбывал кофе из большой облупившейся кружки, где надпись «Ни детей, ни забот» была перечёркнута, и красным подписано: «Это старая кружка».

– Угадаешь сам? – она подошла к кофеварке и принялась делать себе кофе.

Подсобка была небольшим, функциональным помещением без тени уюта: белые стены, простенькие шкафчики, полки, тумбочки, стол и скамейка у стены. Разномастные, но крепкие стулья. Узкое окошко под потолком, которое давало мало света с улицы, так что приходилось постоянно включать длинный офисный светильник на потолке. Небольшая деревянная доска с объявлениями, заметками и расписанием слева от холодильника. Но здесь Николь чувствовала себя спокойнее, чем дома. Спокойнее, чем даже в уютном зале кафе.

– Я бы на твоём месте всё-таки обратился в службу…

– Ты не на моём месте, – перебила его Николь. – Я не позволю им таскать Леони по допросам и экспертизам. Они запугают её больше прежнего. Ей снова и снова придётся рассказывать травмирующие вещи незнакомым людям. К тому же побои могут не доказать, потому что моя дорогая мамаша трусливо всё прикрывает. Пусть её дочерей избивают хоть каждый день, лишь бы не остаться одной. А то, что отчим вконец остервенеет, можешь не сомневаться ‒ он боится правоохранительных органов как огня. А если Леони заберут в приют? Что, если мне не одобрят опеку? Я не хочу потерять её, Оскар. Я не хочу, чтобы она жила у чужих людей!

Трясущейся рукой Николь поставила чашку под краник и нажала кнопку. Кофеварка громко захрапела.

Оскар мрачно наблюдал за ней. Они разговаривали об этом уже много раз, и ничего не менялось: одни и те же трудности, одни и те же аргументы. Он понимал, что Николь права. Он хотел найти выход, но не видел его.

– Может, вам на время переехать к нам? – выпалил он наконец. – Николь, этот зверь рано или поздно убьёт вас!

Николь достала из холодильника упакованный в плёнку овощной сэндвич и присела к столу.

– У тебя и со своим младенцем забот хватает. Да и жена твоя будет не в восторге от такого соседства, учитывая наше с тобой прошлое. Я понимаю её чувства. Меня не было на вашей свадьбе, и в вашем доме я не появлюсь.

Оскар утомлённо потёр переносицу.

– К тому же, если он снова ударит Леони, я сама его убью. Я уже говорила тебе.

– С тех пор он больше не трогал её?

– Уже как два месяца. Кочерга оказалась на редкость убедительна.

– Только прошлась она по твоей спине, – заметил Оскар.

– Его бить необходимости не было, – Николь отхлебнула горячий кофе. – Чтобы припугнуть, хватило одной демонстрации. С тех пор кочерга исчезла. Как будто я не найду чего-то другого.

Она подняла глаза и встретила пристальный взгляд Оскара.

Симпатичный парень с огненно-рыжими кудрями и россыпью веснушек на тонком, чуть вздёрнутом носу, песочного цвета глаза за стёклами узких прямоугольных очков, плотно сжатые тонкие губы. Николь когда-то думала, что влюблена в него, но спустя два месяца отношений оба решили, что лучше остаться друзьями.

– И всё же будь предельно осторожна. Если есть вариант избежать лишних проблем, выбери именно его, хоть это на тебя и не похоже.

– Я ищу подработку, просматриваю объявления. Но пока пусто.

Он не успел ответить, потому что в подсобку вошла Илма, кассир. У обоих настроение упало ещё ниже – вне кассы эта крупногабаритная женщина очень любила всех поучать и лезть в чужие дела.

– Секретничаете? – визгливым голоском поинтересовалась она.

Голос Илмы был отдельным испытанием.

– Кто на кассе? – спросил Оскар, чтобы уйти от разговора.

– Мари, – отмахнулась та. – Николь, неужели ты и вправду думаешь, что помада и тональный крем смогут замаскировать синяки?

– Это просто ради приличия, – проворчала та, не глядя на собеседницу.

– Неприлично ходить побитой, а косметика не имеет ничего общего с приличиями – только с вульгарностью, – наставительно парировала Илма и неодобрительно посмотрела на голубые волосы, от которых её коробило с тех самых пор, как Николь устроилась на работу в кафе. – Невероятно, что такую простую ситуацию как истерики пьяного, распоясавшегося мужика вы не можете решить! Если я не ошибаюсь, твой отчим даже не женат на твоей матери. Так выставили бы его из дома метлой, да и дверь закрыли. Начнёт ломиться – вызываете полицию. Можете для верности пару здоровых парней позвать.

Оскар скривился, но ничего не сказал, а Николь упорно глядела в чашку, борясь с желанием запустить в сотрудницу остатками сэндвича.

– Не понимаю, где женщины вообще таких находят. У меня вот муж – заботливый, тихий…

– У вас было три попытки, – ухмыльнулся Оскар, с удовлетворением отметив, как вспыхнула Илма, и поднялся из-за стола. – Я курить. Ник, ты со мной?

Она молча поднялась и вышла следом за ним, и прежде, чем закрыть дверь, они услышали за спиной: «А ещё женатый мужчина».

– Отвратительная баба, – поморщился Оскар, закуривая сигарету у чёрного хода.

Николь последовала его примеру.

До них донеслась тихая мелодия гитары.

– Отпустишь меня сегодня минут на сорок раньше?

Оскар возмущённо уставился на неё.

– Во-первых, нет. А во-вторых, тебе зачем? Если на свидание, то постарайся устраивать свои амурные дела не за счёт рабочего времени.

– Ты шутишь? Кому взбредёт в голову пригласить это на свидание? – хохотнула Николь, показывая на себя.

Оскар не засмеялся. Он внимательно посмотрел на подругу.

– Что на этот раз?

– Ничего, – отмахнулась та. – Просто с ребятами надо кое-куда сгонять.

Оскар нахмурился.

– Ты так и не собираешься завязывать с этой компанией?

– Да они нормальные, просто…

Николь осеклась, встретив суровый взгляд друга.

– Ничего нормального в них нет. Я знаю их не хуже тебя. Судя по всему, даже лучше. Это потенциальные преступники. Сегодня они просто хулиганят, а завтра убьют человека.

– Убьют? Да они оружия никогда в руках не держали!

– Помнишь того парня с Дортмунда? Ему челюсть не кулаком сломали.

– Кастет – это не оружие.

– А что это? – Оскар повысил голос. – Николь, всё, что ты получила от этой компании – это два привода за мелкое хулиганство и один – за драку. Во всех остальных вопросах ты здравомыслящая девушка, но в этом…

– Кроме тебя и их у меня больше друзей нет, – развела руками Николь, – что, если мне и вправду понадобится помощь? К кому я обращусь?

– Точно не к ним, – презрительно скривился Оскар. – Они тебе не помогут. И я давно тебе это говорю. Когда я боролся с наркозависимостью, и у меня была ломка, хоть кто-то из них оказался рядом? Меня поддерживала только моя жена. А через месяц Касберт позвонил с вопросом: «Ты там не сдох»?

Николь прыснула со смеху, но быстро спохватилась.

– Прости, – она выдохнула облачко белого дыма, – возможно, ты прав. Но я тебе обещаю: чуть что – я слиняю от них.

– Сестре лучше своей пообещай. Это она от тебя зависит, а не я.

Они замолчали. До них доносились гитарные аккорды и высокий, хрипловатый голос гитариста. Он пел то мягко и тихо, то громко и почти резко.

– Впервые слышу, как этот парень поёт, ‒ ухмыльнулся Оскар и прислушался. ‒ Неплохо, да? Мне нравится эта композиция Nirvana. Это «Lithium». Я знаю её наизусть.