Четвёртое Безмолвие: Ткань Несказанного
Первобытный ужас обрушился на юношу лавиной.
Ноги кричали: беги.
Желудок свело ледяной судорогой. Пространство вокруг будто сжалось, выталкивая воздух из лёгких. Невидимый взгляд из-под пустого капюшона пригвоздил его к месту.
Скрр-р-р…
Лязг.
Существо было уже в десяти шагах.
И всё же где-то глубоко, за воем инстинкта, за паникой, за почти животной жаждой спасения, в Иллане мерцала тонкая мысль.
Что, если не бежать?
Не ради храбрости.
Ради правды.
Он заставил ноги замереть. Он не стал бороться со страхом. Не стал строить защиту. Не стал притворяться бесстрашным. Он позволил ужасу пройти сквозь себя, как зимнему ветру проходят сквозь пустой дом. Не оттолкнул его. Не запер. Не дал ему имени.
Удар чудовищной ауры обрушился на него – и провалился в пустоту.
Не встретив сопротивления, не найдя ни ответной ярости, ни судорожного бегства, эманации Стража рассеялись, словно волна, ударившая в воздух. Скрежет металла стих. Безликий Страж запнулся. Его безупречно механический шаг сбился. Существо замерло в странном замешательстве, словно столкнулось с чем-то, чего не было в правилах его мёртвого ремесла.
Кристалл в руке Иллана пульсировал в такт замедляющемуся сердцу, излучая мягкий золотистый свет. Этот свет не нападал на тьму. Он просто был – как свидетельство иного закона.
Иллан бросил долгий взгляд на колоссальные стеллажи Архива Изначальной Памяти.
Это было прощание.
Прощание с единственным миром, который он знал.
Не отводя взгляда от замершего чудовища, он сделал один плавный шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Затем скользнул в густую тень между исполинскими шкафами за долю мгновения до того, как окованные висмутом парадные двери Архива с оглушительным грохотом разлетелись в щепки, впуская ветер, мрак и новых посланников Голодных Теней.
Иллан бежал.
Тьма заброшенных катакомб проглатывала его целиком, возвращая лишь рваное эхо собственного дыхания. Узкие, извилистые туннели нижних уровней, забытые ещё до рождения Эймона, были смертельной ловушкой из осклизлого камня, подгнивших подпорок и вязкой стоячей сырости. Под сапогами хлюпала ледяная вода, смешанная с грязью. Ступени, покрытые вековой чёрной плесенью, уходили всё глубже в недра земли – прочь от Архива, прочь от тумана, прочь от прежней жизни.
Он поскользнулся и больно ударился коленом о выступ базальта, но даже не замедлил шага. Содрал кожу на ладонях, пытаясь удержать равновесие. Воздух имел вкус ржавчины и затхлой влаги, и всё же Иллан жадно хватал его ртом, будто этого было довольно, чтобы остаться человеком.
Самое страшное было то, что погоня не сопровождалась ни криками, ни топотом, ни лаем.
Безликие Стражи не мчались за ним.
Они натекали в лабиринт, как ледяная вода в трюм тонущего корабля.
Иллан чувствовал их приближение по тому, как стремительно падала температура. Влажные стены за его спиной покрывались серебристым инеем. Лужи схватывались мутным стеклом. Этот холод не просто морозил кожу – он пробирался в самый позвоночник, обещая бесчувственный покой в пустых объятиях Голодных Теней. И чем ближе становилась эта мёртвая стужа, тем явственнее в воздухе проступал запах горелой меди и тлена.
Свиток Безмолвия, спрятанный за пазухой, слабо пульсировал, излучая тусклое тёплое сияние. Только это малое биение удерживало Иллана от того, чтобы упасть на скользкие камни и остаться лежать, свернувшись, как раненое дитя.
Туннель резко вильнул вправо и неожиданно расширился. Иллан выскочил в небольшой сводчатый зал и с размаху влетел плечом в преграду.
Тупик.
Массивная железная решётка, чьи почерневшие прутья были толщиной с руку, наглухо перекрывала путь. Металл был изъеден вековой ржавчиной, но всё ещё хранил упрямую прочность старого мира. По центру висел исполинский квадратный замок – без скважины, без уступки, без надежды.
Иллан вцепился в прутья побелевшими пальцами. Дёрнул их с такой яростью, что хрустнули суставы. Ничего. Ударил по замку кулаком, оставив на ржавчине кровь.
– Нет… – выдохнул он. – Нет…
Он обернулся.
Из чёрного зева туннеля уже выползал густой туман, стелясь по полу и отливая неестественной синевой. Пот на его лбу мгновенно обратился в ледяные бусины. Стражи были близко. Их мёртвая аура уже тянулась к нему незримыми щупальцами, выкачивая последние капли тепла.
Паника захлестнула его с головой.
Он прижался спиной к железу, пытаясь вспомнить, что сделал в Архиве. Ткань Несказанного. Изменить вектор. Ослабить Перетянутую Струну.
Иллан зажмурился.
Вдох.
Задержка.
Выдох.
Он приказал себе успокоиться. Напряг разум. Начал строить сложные внутренние конструкции, пытаясь силой воли переключить реальность на ту ветвь, где замок открыт, где проход свободен, где страх не властен над ним.
Но ничего не происходило.
И в самом сердце этой бесплодной судороги он вдруг понял, в чём был подвох.
Пространство не открывалось ему, потому что он снова принуждал его. Снова лгал. Его спокойствие было лишь тонкой скорлупой, под которой ревел океан ужаса. Он цеплялся за жизнь с такой отчаянной жадностью, что сам прибивал себя именно к этой линии гибели.
Тень в начале зала сгустилась.
Скрежет металла разорвал тишину.
Безликий Страж шагнул в тупик.
Его аура обрушилась на Иллана тяжестью рухнувшей скалы. Ноги юноши подломились. Пальцы разжались. Он медленно сполз по решётке на грязный ледяной пол, не сводя глаз с надвигающейся фигуры, чья тень извивалась на стенах собственной, отдельной жизнью.
И в этот миг все попытки управлять миром испарились.
Не осталось ни учения, ни гордости, ни надежды на хитрость.
Остался только насмерть перепуганный мальчишка.
И тогда Перетянутая Струна лопнула.
Иллан понял: это конец. Ему не спастись. Не перехитрить древнее зло. Не вернуться к солнцу, которого в Элирионе почти не было. Он опустил голову, тяжело привалившись к холодному железу. Из груди вырвался тихий, надломленный всхлип. Он перестал искать спасение. Перестал выстраивать дыхание. Перестал удерживать себя.
– Я проиграл, – прошептал он в темноту.
Это были не слова силы.
Не заклинание.
Лишь горькая правда.
И как только он произнёс её по-настоящему, свинцовая тяжесть борьбы исчезла. Страх смерти растворился в полном принятии самой смерти. Нечего было терять. Нечего защищать. Некуда бежать.
И в то же мгновение реальность дрогнула.
За его спиной раздался звук, похожий на тихий выдох. Ткань Несказанного не стала сотрясать мир громом и светом. Просто массивный замок, выдержавший натиск столетий, издал мягкий, шелестящий хруст. В той ветви вероятности, куда Иллана выбросило его полное отсутствие сопротивления, ржавчина тысячелетий наконец доела сердцевину металла.
Лишившись опоры, он завалился назад. Решётка с глухим скрипом подалась внутрь, и юноша кубарем покатился в непроглядную тьму по ту сторону прохода – в тот самый миг, когда парализующая ледяная волна Стража ударила в место, где он только что сидел. Решётка с грохотом вернулась в паз и намертво заклинила, отделив живое тепло от всепоглощающего космического холода.
Некоторое время Иллан просто лежал на прохладном, удивительно гладком камне и хрипло втягивал воздух.
Затем медленно поднялся на локтях.
И дыхание его перехватило.
Не от ужаса.
От величия.
Он оказался на уступе подземной каверны. Но слово пещера было слишком бедно для этого места. Перед ним открылось преддверие иного мира. Внизу, в глубокой котловине, несла свои бесшумные воды широкая подземная река. Её поверхность была гладкой, как обсидиан, и излучала слабое лазурное сияние, озаряя исполинские руины древних Врат.
Иллан медленно поднялся и подошёл к краю.
Свет лёг на гигантскую каменную руку, отколовшуюся от давно погибшей статуи. На ладони, покоящейся в вековой пыли, было шесть длинных, анатомически безупречных пальцев. Стены каверны были испещрены древними барельефами. На них люди преклоняли колени перед фигурами, нисходящими с небес. У этих небесных вестников были крылья – не птичьи, но составленные из пересекающихся кристаллических плоскостей, как если бы горный хрусталь научился летать.
У самого носка его изодранного сапога, пробившись сквозь трещину в мёртвом базальте, рос одинокий цветок. Его полупрозрачные лепестки, подобные слюде, светились изнутри мягкой лазурью.
Жизнь.
Возникшая там, где для неё не должно было быть места.
Напряжение последних часов наконец прорвало плотину.
Тишина каверны, нарушаемая лишь мерным шёпотом подземной реки, оглушила его. Иллан тяжело опустился на камни у самой воды. Замок рассыпался. Он спас собственную плоть. Но лишь теперь, в этой первозданной тишине, по-настоящему понял, что именно осталось у него за спиной.
Он больше никогда не увидит узких улиц Элириона. Не вдохнёт запах старой кожи и клея в Архиве. Не увидит, как туман стекает с мостов на заре. Он оставил Лиру в её тихой покорности. Но больнее всего было иное.
Он оставил Мастера Эймона.
Единственного человека, который по-настоящему заботился о нём.
Человека, чьи выцветшие глаза, быть может, уже наполнились скорбью по ученику, исчезнувшему в ночи.
Дрожащими, перепачканными кровью и ржавчиной пальцами Иллан залез во внутренний карман плаща. Он достал не Свиток Безмолвия.
Он достал сломанное гусиное перо, на конце которого ещё запеклись дешёвые синие чернила.
Он машинально сунул его в карман утром, собираясь переписывать Седьмой Трактат. И теперь эта жалкая, будничная вещь оказалась последним вещественным осколком его прежней, тихой и понятной жизни.
Иллан крепко сжал перо в кулаке и прижал к груди.
Плечи его дрогнули.
Под безмолвным взглядом шестипалых статуй и кристально-крылатых богов, в огромной древней каверне, у реки, сиявшей как тёмный сапфир, раздался тихий, горький плач. Иллан сидел на берегу чёрной подземной воды и плакал, как осиротевший ребёнок, оплакивая не только утраченную невинность, но и тот малый, понятный мир, к которому уже не сможет вернуться. И камень, и вода, и древние безмолвные изваяния словно принимали этот плач в себя, как первую дань, принесённую им живым сердцем.
Так начался его путь во тьму.
Свиток Безмолвия за пазухой пульсировал ровным тёплым светом, терпеливо ожидая, когда юноша выплачет своё горе и будет готов встретиться с тем, кто уже ждал его на этих древних берегах.
ГЛАВА 2. Река Бесконечных Вариантов
Эхо его собственного сдавленного плача медленно растаяло под исполинскими сводами, тонущими во мраке. Иллан сидел на берегу, до побеления костяшек сжимая в ладони обломок перепачканного чернилами гусиного пера, и чувствовал, как вместе с горькими слезами из него уходит яд многолетней покорности. Он вытер лицо грязным, изодранным рукавом плаща и заставил себя открыть глаза.
Подземная каверна не была мёртвой. Она дышала.
И прежде всего поражал не её вид, а её звук – многослойный, древний, почти разумный. Тишина здесь не давила глухотой склепа; она была соткана из бесчисленных тончайших вибраций. Где-то невообразимо высоко, с невидимых сталактитов, срывались капли конденсата. Их падение не было хаотичным. Кап… кап… Этот ритм раскатывался над чёрной гладью с безжалостной точностью метронома. Внизу, в толще монолитного камня, рождался низкий бархатный гул, от которого едва заметно дрожали подошвы сапог. А сама река не плескалась о берег. Она источала непрерывный шелестящий шёпот, похожий на вздох огромной незримой толпы, сливающийся в одну гипнотическую колыбельную.
Воды этой реки не отражали слабого света пещерных минералов. Они сами были его источником. Густая субстанция, подобная расплавленной звёздной пыли, медленно текла сквозь ущелье. Иллан, чьё сознание всё ещё оставалось расширенным после прорыва, понимал: перед ним был зримый поток самой Ткани Несказанного – кровеносная система многомерности, где каждое течение уводит к своей неисследованной ветви вероятности.
На границе света и тени, там, где береговой камень плавно уходил в сияющую глубину, покачивалась древняя ладья. Она была вытесана из цельного куска чёрного, словно окаменевшего дерева, и её фактура напоминала скорее чешую ископаемого змея, чем кору живого ствола.
В ладье, неподвижно, как изваяние, сидела фигура, с ног до головы закутанная в выцветший, изодранный плащ.
Иллан медленно поднялся. Свиток Безмолвия за пазухой ровно и тепло пульсировал, словно сам подталкивал его вперёд. Каждый шаг к лодке давался с трудом. И вдруг ноздри его уловили запах. Сквозь терпкую сырость пещерного мха и озона пробилась едва различимая, но до ужаса знакомая нота: горелая медь и старая кровь. Желудок юноши предательски сжался. Первобытный ужас, пережитый в Архиве, вновь поднял голову.
Фигура в лодке шевельнулась.
Движение было совершенно бесшумным, но в нём таилась пугающая, почти механическая точность. Человек – если это был человек – повернул голову слишком плавно, будто его шея состояла не из плоти и сухожилий, а из безупречно смазанных шарниров. Из-под глубокого капюшона на Иллана взглянули глаза, в которых не было ни человеческого тепла, ни мудрости. Это были глаза существа, тысячелетиями всматривавшегося в абсолютную пустоту и лишь недавно вспомнившего, как моргать.
– Слёзы – ржавчина на клинке воли, Ткач, – раздался голос незнакомца.
Иллан вздрогнул. Голос скрежетал, как два жернова, перемалывающие битое стекло. Он звучал так, словно говорящий давно разучился пользоваться собственными связками и теперь с усилием вспоминал забытое ремесло речи.
– Кто ты? – Иллан остановился в трёх шагах от ладьи, натянутый, как струна. Разум его лихорадочно отмечал каждую странность: неестественно прямую спину незнакомца, неподвижность его рук, ту жуткую подавляющую ауру, которую он, казалось, удерживал при себе последним усилием воли.
– Кайлен, – ответил незнакомец после краткой паузы. – Отшельник Глубин. Когда-то у меня не было ни имени, ни лица. Только долг.
Иллан отшатнулся. Страшная, почти невозможная догадка ударила его под дых. Бывший Безликий Страж. Существо, созданное Исказителями для жатвы страха, каким-то немыслимым образом вспомнившее себя и вырвавшееся из их власти. Стоять рядом с ним было почти физически больно: от Кайлена исходили эманации застарелого могильного холода.
– Почему я должен верить тому, кто веками охотился на таких, как я? – голос Иллана дрогнул.
Кайлен не пошевелился.
– Не должен. Вера слепа. Слушай частоту Свитка, который жжёт тебе грудь. Он привёл тебя сюда. Если боишься – оставайся на берегу и жди, пока Голодные Тени не найдут тебя по запаху собственного страха. Если хочешь жить – садись в лодку. Вёсел у нас нет. Плыть будем на твоём намерении.
Иллан понял, что выбор уже сделан. Он шагнул вперёд и опустился на холодную твёрдую скамью ладьи.
Кайлен не сделал ни единого движения руками, но невидимый швартов дрогнул и отпустил их. Чёрная ладья бесшумно выскользнула на сияющую гладь подземной реки.
– Эта вода не подчиняется ни дереву, ни железу, – проскрежетал Кайлен, глядя прямо перед собой. – Она идёт туда, куда направлен фокус внимания. Если будешь отчаянно желать плыть вперёд, желание создаст Перетянутую Струну, и река отбросит нас назад. Тебе нужно не тянуть. Нужно позволить лодке идти. Мир сам заботится о тебе, когда ты перестаёшь хватать его за горло.
Ладья скользила сквозь исполинские гроты. Над их головами, пробиваясь сквозь километры каменной породы, свисали гигантские корни деревьев поверхностного мира. Они пульсировали изнутри глубоким сапфировым светом, словно вены самой планеты.
Иллан закрыл глаза, стараясь согласовать дыхание с размеренным падением капель. Он представлял себя пустым сосудом. Лодка послушно набирала ход, разрезая светящуюся гладь.
Но Ткань Несказанного хранила самую страшную и самую интимную из своих тайн.
– Смотри, – тихо сказал Кайлен.
Иллан открыл глаза и опустил взгляд за борт. Вода вокруг лодки перестала быть просто жидким светом. Она превратилась в идеальное многомерное зеркало, раскрывающее иные ветви реальности. Шёпот реки расслоился на отдельные, до боли знакомые голоса. Иллан всмотрелся в глубину – и сердце его пропустило удар.
Он увидел не своё отражение.
Он увидел свою жизнь. Ту, от которой отказался всего несколько часов назад.
Там, в лазурной толще, разворачивалась иная линия бытия. Иллан видел себя, постаревшего на несколько лет. Он сидел в тёплой, уютной комнате Элириона, озарённой огнём камина. На нём была чистая, добротная мантия старшего архивариуса. Туман остался за толстыми стёклами окон. Рядом с ним, смеясь, сидела Лира – женщина, которую он мог бы любить. Её глаза не были пустыми; они светились нежностью. Она гладила по голове маленькую девочку с непослушными вихрями тёмных волос – дочь, которой теперь никогда не родиться. Запах свежеиспечённого хлеба и корицы ударил ему в ноздри, перебивая сырость пещеры. Он услышал звонкий детский смех.
Это была не мечта.
Это была подлинная ветвь вероятности.
Та жизнь, в которую он мог бы войти, если бы никогда не нашёл барельефа, если бы остался послушным винтиком системы.
– Такова цена твоего выбора, – голос Кайлена прозвучал безжалостно, как удар хлыста. Бывший Страж не смотрел в воду – он неотрывно смотрел на Иллана. – Река показывает то, что ты оставил на берегу. Ты плывёшь вперёд, но каждый твой вдох отсекает целый мир, который мог бы стать твоим.
Иллан задохнулся. Невыносимая тоска сжала горло. Он потянулся дрожащей рукой к светящейся поверхности воды, желая коснуться улыбающегося лица Лиры, желая почувствовать тепло маленькой ладони. Зачем спасать мир, если в этом спасении нет места для простого человеческого счастья? Почему именно он должен нести этот крест сквозь мрак?
Сомнение, острое и ядовитое, вспыхнуло в его разуме. Струна натянулась до звенящего предела.
И река немедленно ответила.
Мягкое сапфировое сияние воды потемнело, налилось враждебным чёрным отливом. Гладкая поверхность вздыбилась. Спокойное течение обратилось в бешеный водоворот. Ладью с силой рвануло в сторону. Чёрное окаменевшее дерево затрещало. Воронка нереализованных сожалений начала неумолимо втягивать их в свою тёмную, зияющую пасть.
– Твоя скорбь убивает нас, – прорычал Кайлен, вцепившись в борта. Под капюшоном его глаза вспыхнули ледяным светом. – Отпусти. Они мертвы в этой реальности. Не корми Тень отчаянием.
Лодка накренилась, зачерпнув ледяной воды. Видение счастливой семьи в глубине исказилось. Лицо Лиры и лицо нерождённой дочери вытянулись в кричащие маски, требующие, чтобы он остался с ними.
Иллан зажмурился. Слёзы снова обожгли щёки. Это было испытание страшнее встречи с чудовищем – собственными руками убить мечту о счастье.
Это золотая клетка. Иллюзия тепла, – приказал он себе, вцепляясь пальцами в жёсткое дерево скамьи.
Он сделал судорожный вдох. По искажённому болью лицу стекали капли пещерной влаги, смешиваясь со слезами. Иллан представил, как разжимает ментальные пальцы, которыми вцепился в это видение. Он послал призракам безмолвное прощание и позволил им раствориться во тьме.
Я выбираю неизвестность, – прозвучало его безмолвное намерение, жёсткое и холодное.
В тот же миг бурление прекратилось. Как только Иллан перестал питать воронку своей тоской, она лишилась силы. Чёрный отлив исчез, уступив место чистому лазурному сиянию. Вода перед ладьёй разгладилась, обратившись в прямую, безупречную магистраль.
Лодка мягко выровнялась и устремилась вперёд, унося их под своды колоссального грота. Кайлен откинулся на спинку скамьи, и в его нечеловеческом голосе проскользнула едва уловимая нота уважения.
– Ты убил в себе вселенную, чтобы сделать один шаг, – тихо произнёс Отшельник. – Быть может, в тебе довольно пустоты, чтобы вместить этот мир.
Иллан не ответил. Река Бесконечных Вариантов приняла его, и теперь их путь лежал только вниз.
Чёрная ладья с глухим, почти неслышным стуком ткнулась в берег. Сияющая сапфировая гладь подземной реки здесь обрывалась, упираясь в монолитный каменный остров, наглухо перекрывавший русло. Впереди, высеченные прямо в базальтовой толще скалы, возвышались циклопические врата. Их гладкие створки терялись во мраке, а поверхность была испещрена глубокими, мёртвыми рунами. Но путь к ним преграждал не магический барьер и не хитроумный замок.
Путь преграждала гора, которая дышала.
У самого подножия врат, свернувшись в неестественной, мучительной позе, дремала колоссальная фигура. Это был Исполин – потомок Тех, Кто Сошёл с Небес в ту эпоху, когда Элирион ещё не знал серого тумана. Размеры его подавляли человеческий разум: одно только закрытое веко существа, перечёркнутое уродливым шрамом, было величиной с фасад Архива Изначальной Памяти. На Исполине была броня из неизвестного тусклого металла, и за тысячелетия сна она вросла в камень, покрывшись сталагмитами и известковыми наростами.
Каждый вдох гиганта сопровождался низким утробным свистом, от которого по полу пещеры со стуком катились мелкие камни. Каждый выдох рождал локальную дрожь земли – подошвы сапог Иллана вибрировали так сильно, что немели пальцы ног. Вокруг спящего искажалась сама Ткань Несказанного: воздух казался густым и вязким, как прозрачный клей, и источал тяжёлую ауру многовекового подавления.
– Ты не можешь обойти его, Ткач, – проскрежетал Кайлен, бесшумно выбираясь из ладьи. Бывший Страж не смотрел на Исполина – он смотрел на дрожащие руки юноши. – И не можешь обмануть его невидимостью. Его аура – фильтр пространства. Она питается малейшим всплеском адреналина. Один удар сердца, пропитанный страхом, – и он проснётся. Если это случится, эта ветвь реальности схлопнется вместе с нами.
– Как же нам пройти? – прошептал Иллан, чувствуя, как горло пересыхает от чудовищного давления.
– Ты должен перестать быть человеком, – ответил Кайлен, и в голосе его прозвучала жуткая, практичная холодность. – Мы применим Единый Ритм. Это не магия. Это физиологический взлом. Ты должен заставить своё сердце биться в унисон с его лёгкими. Ты должен стать камнем. Стать его сном.
Кайлен шагнул вперёд, показывая технику. Иллан увидел, как аура Отшельника резко потускнела, сливаясь с серым, тяжёлым фоном пещеры. Его фигура будто утратила чёткость, растворяясь в полумраке.
Иллан закрыл глаза. Кап… кап… – звук падающей воды стал его единственным якорем. Он прислушался к громыхающему, ледяному дыханию Исполина. Вдох – тягучий, как вечность. Выдох – дрожь земли. Юноша попытался замедлить собственный пульс. Это было не медитативное воспарение духа, а мучительная телесная пытка. Тело отчаянно сопротивлялось. Грудь сдавило так, словно на рёбра положили чугунную наковальню.
Он заставил сердце пропустить один удар. Затем второй.
Кровь в венах словно загустела, обратившись в холодный, вязкий свинец. Иллан ощутил тошноту и головокружение, когда пульс упал почти к самой грани жизни. Один тяжёлый удар его сердца – на каждый чудовищный вдох Исполина.
И в тот миг, когда их ритмы совпали, границы между разумами истончились.
Иллана с силой швырнуло в чужое подсознание. Это было страшно и невыносимо интимно. Он ожидал увидеть в сне гиганта кровожадность чудовища, стерегущего врата. Но вместо этого его накрыла волна такой пронзительной, космической боли, что юноша едва не задохнулся.
Перед ним вспыхнули обрывки чужой невероятно древней памяти. Расколотое небо, пылающее багровым огнём. Существа с крыльями из ломаной совершенной геометрии, падающие вниз и оставляющие за собой инверсионные следы из кристаллизующейся крови. Иллан почувствовал тяжесть исполинских цепей, сковавших не тело, а саму душу. Исполин не был злым стражем. Он был пленником. Высшие Иерархи вырвали его из родной мерности, искалечили и приковали к этому порогу, обрекая на вечный тысячелетний сон у дверей, которые он ненавидел всем своим существом. Абсолютное, сводящее с ума одиночество, длившееся эпохи, эхом отдавалось в каждом замедленном ударе сердца Иллана.
Можно ли его освободить? – пронеслась шальная мысль. Если мы откроем врата, спадёт ли с него каменная броня? Должны ли мы попытаться?
Эмпатия, глубокая и острая, едва не выбила его из транса.
– Идём, – эхом раздался в его голове безмолвный приказ Кайлена.
Они двинулись вперёд. Звуковой фон пещеры стал низким, обволакивающим гулом. Иллан не чувствовал своих ног; он словно плыл в плотном, вязком геле. Они ступили на базальтовую плиту у самых врат. До лица Исполина оставалось не больше пяти шагов. Запах вековой пыли, сухого камня и спёртого древнего дыхания бил в ноздри.
Юноша смотрел на закрытое гигантское веко. Каждый шаг давался с неимоверным трудом – удержание чужого ритма сжигало колоссальные силы. Они прошли половину пути. Лицо Исполина нависло над ними ледяной скалой.