Четвёртое Безмолвие: Ткань Несказанного
Аэлита отшатнулась так резко, будто перед ней возник змеиный зуб. В её руке мгновенно оказался клинок.
Иллан заворожённо выдохнул.
Торн не преувеличивал. Здесь пространство было пластично, как глина под слишком тёплой ладонью. Юноша, чей желудок после бегства и падения сводило голодом, сам не заметил, как подумал о булочной на площади Элириона. Вспомнил хруст подгоревшей корочки, тепло печного камня, ржаной запах, густой и скромный, тот самый запах утра, в котором ничего не происходило, кроме простого человеческого существования.
В одно мгновение влажный аромат мха исчез.
Воздух вокруг наполнился запахом свежеиспечённого хлеба – таким полным и убедительным, что у Иллана на языке вспыхнул почти настоящий вкус. Тёплая тоска по поверхности, по Лире, по Эймону, по тем бедным, малым вещам, из которых была соткана прежняя жизнь, ударила его так сильно, что он едва не зажмурился от сладкой боли.
– Это… – прошептал он. – Это и есть прямой отклик. Мир здесь слушает нас сразу. Мы можем…
– Тише, книгочей, – оборвал Торн так резко, что воздух будто хрустнул.
Благоговение исчезло из его голоса. На смену ему пришла жёсткая, почти паническая трезвость.
– Это не дар. Это экзамен. Здесь нельзя позволить себе роскошь неосторожной мысли.
Резкость старика разрушила восторг.
Иллан вздрогнул.
И вместе с этим коротким внутренним толчком, почти незаметным, в сознании его скользнула другая мысль – быстрая, тёмная, беззащитная.
Кайлен.
Оставшийся у Врат Эха.
Гончие.
Серая стая, смыкающаяся над одной-единственной фигурой.
Мысль была краткой.
Но для этого леса её оказалось довольно.
Запах хлеба умер мгновенно.
Вместо него в воздух ударила вонь горелой серы, влажного пепла и гнилого мяса. Синий биолюминесцентный отблеск на грибах померк. Листва в двадцати шагах от них пошла судорогой. Тени вытянулись и поползли против всякого закона света. Из них, словно из дурного сна, начала собираться вытянутая гротескная морда с провалами пылающих глаз. Тихий ледяной рык завибрировал в воздухе. Листья, которых коснулось новорождённое существо, мгновенно почернели и осыпались золой.
Гончая.
Не пришедшая с поверхности.
Рождённая здесь – из одного только всплеска его страха.
– Ослабь Струну! – рявкнул Торн.
С неожиданной для старца быстротой он шагнул к Иллану и с сухим жёстким звуком ударил его ладонью по лицу. Удар выбил юношу из оцепенения. Во рту вспыхнул вкус крови.
– Сейчас же! – прохрипел слепец. – Не смей признавать это отдельной силой!
Иллан зажмурился.
Заставил себя увидеть правду.
Не зверь.
Отражение.
Не вторжение.
Мысль, которой он сам подарил клыки.
Он резко оборвал внутренний канал, по которому подпитывал фантом. Снял с него важность. Отказался считать его самостоятельным. Рычание захлебнулось. Когда Иллан открыл глаза, гротескная морда уже таяла, распадаясь на серые хлопья, которые с тихим звоном осыпались в мох. Но кусты, которых коснулась тень, так и остались мёртвыми. Лес не шутил.
– Милосердная Бездна… – выдохнула Аэлита, глядя на почерневшие листья.
– И это только приветствие, – прохрипел Торн, тяжело опираясь на посох. – Этот лес не чаща. Он – резонатор. Твой страх создаёт хищника. А твоё, девочка, вечное ожидание удара уже искажает ткань вокруг нас. Чертоги слышат тебя как угрозу. Они будут отвечать ей каждым листом.
Аэлита медленно убрала клинок, но пальцы её дрожали.
– И что ты предлагаешь? – спросила она сухо. – Приказать телу забыть всё, чему оно училось выживать?
– Предлагаю синхронизацию, – отрезал Торн. – Не жест доброй воли. Не исповедь у костра. Работу. Мы должны подстроить сердца под пульс леса. Иначе останемся здесь чуждым шумом, а лес будет пытаться вытолкнуть нас – или переварить.
Он повернул к ним изуродованное лицо.
– Но полного резонанса не выйдет, если кто-то станет прятать внутреннее напряжение. В такой пластичной материи скрытая боль не исчезает. Она просто находит себе зубы.
Аэлита отступила на шаг.
– Нет.
Слово прозвучало коротко и твёрдо.
– В мою голову никто не войдёт.
– Тогда твоя голова породит нам погибель, – жёстко сказал Торн.
– Торн, – вмешался Иллан, поднимая ладонь. – Довольно.
Старик дёрнул подбородком, но умолк.
Иллан посмотрел на Аэлиту. Несколько мгновений он ничего не говорил, будто выбирал не слова, а тот тон, который не унизит и не сломает её.
– Мы только что потеряли Кайлена потому, что не сумели стать одним аккордом до конца, – тихо сказал он. – Я не прошу у тебя покорности. И не прошу доверия ради красивых слов. Я прошу только одного: не умирать здесь из-за того, что мир услышит твою боль раньше, чем услышишь её ты сама.
Воительница долго смотрела на него.
Светящиеся облака спор плыли между стволами, и в этом медленном течении казалось, будто сам лес затаил дыхание.
Наконец Аэлита нехотя опустилась на мох.
Они сели треугольником.
Торн – напротив.
Аэлита – чуть в стороне, но всё же в круге.
Иллан – между ними, как живая перемычка, которую судьба уже не раз слишком грубо тянула во все стороны.
– Дышите, – прохрипел Торн. – Не думайте о себе как о людях. Думайте о себе как о трёх нотах, которым нужно совпасть и не сорвать струну.
Иллан закрыл глаза первым.
Он не распахнул разум театрально и не пытался показаться лучше, чем был. Просто перестал скрывать главное: вину за Эймона, тоску по Лире, животный страх смерти, стыд от собственной неготовности, тупую боль по Кайлену, который остался наверху.
Торн впустил их следом.
Внутренний мир старца оказался не святилищем мудреца, а выжженным полем. Там всё ещё вели нескончаемую войну раскаяние и гордыня, бывший инквизитор и нынешний слепец, жажда покаяния и привычка судить. Эта земля была обуглена слишком давно, чтобы трава на ней могла взойти легко.
Они ждали Аэлиту.
Сначала Иллан почувствовал только край её сознания – острый, напряжённый, готовый в любой миг захлопнуться. Потом – обрывки образов: кровь, бег, стук шагов в коридоре, треск двери, вспышка клинка, чьи-то пальцы, не успевшие сжаться в кулак. Но на самом дне стояла дверь.
Тяжёлая.
Ржавая.
Забрызганная кровью.
Запертая не одной волей – телом.
Иллан лишь осторожно коснулся её, не пытаясь ломать.
Ответный удар был чудовищным.
Разум Аэлиты вспыхнул яростью и паникой. Юноша увидел лишь короткий обрывок: богато убранную комнату в Элирионе, мужчину в одеждах высшего сословия, лежащего с перерезанным горлом, её руки, по локоть в крови, и душный, невыносимый стыд, который бывает страшнее самой вины.
Прочь!
Мысль ударила как лезвие.
Она выбросила их из своего сознания с такой силой, что Иллан и Торн одновременно повалились на мох. В ту же секунду лес ответил. Светящиеся облака спор над ними вспыхнули агрессивным багровым светом. Закружились рваными спиралями. Тонкие края их стали остры, как стеклянная стружка. Лес зашумел, и этот шум уже не был музыкой – он был угрозой.
Аэлита сидела бледная, как пепел. Грудь её ходила ходуном. На ресницах стояли слёзы, но челюсти были сжаты так крепко, что под кожей ходили желваки.
– Вы получили столько, сколько нужно для маскировки, – сказала она хрипло, не поднимая глаз. – Больше – нет. Мои демоны останутся моими.
Она поднялась.
Красные споры начали медленно гаснуть, переходя в тревожный фиолетовый отблеск. Лес не принял их до конца. Но и не отверг окончательно. Они стали для него не своими – лишь терпимой аномалией, которую он пока не решил уничтожить.
Иллан медленно поднялся тоже, вытирая кровь с губы.
Иллюзия лёгкого союза рассыпалась.
Они шли дальше уже не как гармоничный круг, а как три повреждённые ноты, которым ещё предстояло узнать, способны ли они когда-нибудь зазвучать вместе без боли.
Путь вёл глубже.
Подземные джунгли становились гуще, темнее и тише. Жемчужный свет, льющийся с невидимых сводов, дробился в тысячах капель, застывавших на листьях. В одном месте из чёрного камня поднимались тонкие стебли, на концах которых раскачивались прозрачные пузыри с заключёнными внутри молниями; в другом из трещины сочилась тёплая минеральная вода, мгновенно обрастая кораллоподобной кристаллической пеной. Чем дальше они шли, тем меньше лес походил на растительность и тем больше – на живое сознание, прислушивающееся к каждому колебанию их душ.
Иногда среда отвечала им почти дружелюбно. У края тропы плавно раздвигались тяжёлые листья, освобождая путь. Иногда, напротив, целые заросли медленно склонялись им навстречу, словно проверяя, с каким намерением они приближаются. Каждый шаг требовал внимания. Каждая мысль – дисциплины.
Они вышли к узкому ущелью, стены которого образовывали сросшиеся базальтовые столбы. В проходе не было дороги как таковой. Вместо неё путь заслонял живой занавес из полупрозрачных стеблей.
Зеркальная Лоза.
Тысячи переливающихся побегов свисали сверху, сплетаясь в колоссальный пульсирующий водопад света. Внутри каждого стебля, как внутри сосудов из горного хрусталя, текли медленные ручьи мягкого лазурного сияния. Лозы покачивались едва заметно, хотя воздух в ущелье стоял неподвижный. Их поверхность была гладка, почти нежна на вид, и в этой мягкости крылась самая опасная часть обмана.
– Какая дивная… – невольно прошептал Иллан.
Для его взгляда в этой чаще не было угрозы. Была удивительная, почти священная нежность живого вещества. Лозы перед ним мягко разошлись, словно отвечая на его искреннее, не омрачённое насилием изумление.
Аэлита шагнула следом.
И всё переменилось.
Воительница ещё не оправилась после ментального срыва. Тело её жило на пределе. В каждом движении чужого пространства она прежде всего искала петлю, захват, засаду, удушье. Разум не успел даже оформить мысль в слова. Достаточно было одного короткого внутреннего импульса: если эта чаща кинется – я буду рубить.
Этого оказалось довольно.
Лазурный свет внутри лоз вспыхнул багровым. Полупрозрачная ткань стеблей мгновенно утолщилась и потемнела, точно живая плоть вдруг обросла железной корой. Из гладкой поверхности с влажным треском выдвинулись длинные крючковатые шипы. Мирный занавес сорвался в яростный бросок.
Лоза ударила по Аэлите первой.
Толстый стебель с гулом обвился вокруг груди и швырнул её на камни. Воительница инстинктивно выхватила Тишину и Эхо. Серебряные дуги света разрезали багровую чащу. Отсечённые побеги брызнули густым красным соком.
Но это была не победа.
Это была подпитка.
Чем яростнее она рубила, тем свирепее становилась Лоза. Отсечённые стебли отрастали заново, ещё толще и жёстче. Из трещин в камне поднимались новые плети. Они оплели лодыжки, бёдра, талию, запястья. Один гигантский, покрытый шипами стебель захлестнул горло и с невероятной силой поднял Аэлиту в воздух. Клинок Эхо выскользнул из её пальцев и, звеня, покатился по камню. Тишина ещё несколько мгновений вспарывала воздух, но и она в конце концов сорвалась вниз.
Аэлита захрипела.
Шипы начали пробивать кожу и доспех. По шее и предплечьям потекла кровь.
Иллан рванулся к ней.
Посох Торна ударил ему в грудь, отбросив назад.
– Стой, безрассудный! – рявкнул слепец. – Ты только внесёшь в это ещё больше своей паники!
Он повернул к задыхающейся воительнице изуродованное лицо и крикнул так, что звук заметался по ущелью:
– Не отвечай на чужой ужас своим! Она – зеркало! Сбрось оружие внутри себя!
Но Аэлита не могла.
Тело её не знало этого языка. Сдаться для неё означало погибнуть. Так она жила. Так выжила. Так дошла до этого дня. Сквозь боль, сквозь багровый свет перед глазами, сквозь хруст собственных рёбер она всё ещё пыталась биться, дёргаться, вырывать себя из захвата силой – и лишь туже затягивала удавку.
Иллан смотрел на это и с ужасающей ясностью понял: нулевой важности здесь недостаточно. Нельзя приказать утопающему не хватать воздух. Нельзя велеть искалеченной душе расслабиться в объятиях смерти. Значит, путь должен быть иным.
Свиток под одеждой вспыхнул тёплым золотым жаром.
Юноша выпрямился.
Он не потянулся к оружию. Не стал искать силу против силы. Наоборот – сделал то, что в поверхностном мире показалось бы безумием. Закрыл глаза, синхронизировал дыхание с золотым пульсом Свитка и шагнул прямо в бушующий клубок багровых лоз.
Шипы скользнули по его плащу, но не впились.
Потому что в нём не было нападения.
Была только сфокусированная, почти нестерпимая эмпатия.
Он подошёл вплотную к Аэлите. Лицо её посинело, губы дрожали, по щекам вместе с потом и кровью текли слёзы ярости и удушья. Одну ладонь Иллан положил на холодную, покрытую шипами плоть Зеркальной Лозы. Вторую – на окровавленную щёку воительницы.
И шагнул в Четвёртую Грань.
То, что он почувствовал, оказалось страшнее и проще любого откровения.
От ладони, лежавшей на Лозе, шёл не гнев.
Шёл ужас.
Чистый, первобытный, нерассуждающий ужас живого существа, мирно существовавшего в собственном ритме до тех пор, пока в его дом не вошла вибрация клинка. Лоза не хотела убивать. Она защищалась. Для неё Аэлита была воплощённой катастрофой – живым обещанием разрубить, разодрать, искалечить.
От второй ладони, лежавшей на лице Аэлиты, шёл иной ужас – старый, человеческий, обросший мышечной памятью и клятвами. Маленькая девочка, выжившая ценой собственной мягкости, всё ещё жила внутри неё и кричала одно и то же: не дай себя схватить, иначе умрёшь.
Они убивали друг друга из одного и того же корня.
Страха.
Я буду мостом, – понял Иллан.
Он не стал просить Лозу отпустить её. Не стал приказывать Аэлите смириться. Вместо этого распахнул ментальные шлюзы и столкнул их восприятия напрямую. Показал Аэлите панический ужас Лозы, её ощущение собственной хрупкости перед лезвием. И в то же мгновение показал Лозе не воительницу с мечами, а ту самую дрожащую девочку под бронёй, которая всю жизнь лишь училась не быть беспомощной снова.
В Четвёртой Грани настала оглушительная тишина.
Аэлита перестала биться.
Её широко раскрытые глаза встретились с глазами Иллана. И вдруг в них не осталось прежнего яростного блеска. Она больше не видела в этих плетях только врага. Она почувствовала под багровой корой испуганное живое существо, которое сжимало её ровно потому, что само было в ужасе.
Ей не нужно было проигрывать.
Не нужно было капитулировать.
Нужно было перестать быть для леса ножом.
И Аэлита сделала то, чего не могла бы сделать ни на одном поле боя.
Она испытала жалость.
Не холодную.
Не рассудочную.
Настоящую.
Острую.
Пронизывающую.
Сострадание к существу, которое так же не умело иначе отвечать на страх.
Связь замкнулась.
Багровый свет внутри Лоз мигнул – и мгновенно сменился прежним мягким лазурным сиянием. Железная кора осыпалась серой пылью. Шипы втянулись обратно в гладкие стебли. Зеркальная Лоза, ощутив полное отсутствие угрозы, начала медленно разжимать объятия.
Сначала – шею.
Потом – грудь.
Потом – руки.
Она не отбрасывала Аэлиту, как врага. Она отпускала её осторожно, почти бережно.
Воительница рухнула на колени и закашлялась, втягивая воздух с таким хрипом, будто училась дышать заново. Эхо лежало в нескольких шагах, Тишина – у самого края камня. Лозы перед ними почтительно раздались, образуя сияющий безопасный коридор в глубину ущелья.
Иллан опустился рядом, сам дрожа от перенапряжения.
Торн подошёл быстро, насколько позволяли возраст и слепота. Кончики его пальцев замерли в волосе от шеи и предплечий Аэлиты.
– Дышишь, – прохрипел он. – Хорошо. Но лес взял плату.
Иллан перевёл взгляд на её кожу – и содрогнулся.
Там, где шипы пробили доспех и плоть, не было обычных ран. Кровь свернулась, но сами следы – глубокие, рваные, тянущиеся по шее и предплечьям – светились изнутри слабым фиолетовым светом. Это были уже не просто отметины боя, а тонкие кристаллические прожилки, вплетённые под кожу.
Аэлита с шипением коснулась одной из ран и тут же отдёрнула пальцы.
– Что это? – спросила она хрипло.
– Не просто шрамы, – ответил Торн. – Подпись резонанса. Лоза вплела свою частоту в твою нервную систему. Бинты тут не помогут.
Он медленно повернул лицо к сияющему проходу.
– Но в этой отметине есть и дар. Скрытая агрессия, изломанное намерение, враждебный всплеск будут отзываться в тебе прежде, чем успеют оформиться в плоть. Твоя боль стала органом чувств.
Аэлита молча смотрела на свои предплечья. Затем подняла с камня Тишину. Потом – Эхо. Одним слитным, спокойным движением вложила клинки в ножны.
Когда она подняла взгляд на Иллана, в нём больше не было ни высокомерия, ни прежней оборонительной насмешки.
Только немой, тяжёлый, ясный знак благодарности.
Он не сломал её.
Он помог ей увидеть.
Некоторое время никто не говорил. В ущелье тихо перетекал лазурный свет. Стебли Лозы касались друг друга с музыкальным шелестом, словно лес возвращался к своему естественному дыханию. После ярости, крика, удушья и боли эта тишина была почти священной.
Иллан чувствовал, как сердце в груди успокаивается медленно и неохотно. Пальцы всё ещё дрожали. Мир снова был прекрасен, но красота эта уже не казалась невинной. Она знала цену любому прикосновению.
– Идём, – наконец тихо сказала Аэлита. Голос её был сорван, но чист. – Этот коридор не будет ждать нас вечно.
Они пошли сквозь сияющую чащу молча.
Лоза больше не угрожала им. Листья и стебли касались плеч и рукавов с тем осторожным шелестом, каким живое касается живого, переставшего быть врагом. Свет внутри побегов переливался мягко, точно лес на краткое мгновение признал в них не захватчиков, а существ, способных учиться.
Чем дальше они шли, тем яснее Иллан чувствовал: закон этого мира – не в подчинении. Не в завоевании. Не в грубой силе. Здесь нельзя было покорить реальность. Её можно было только услышать – и, быть может, убедить не отвергать тебя.
Ущелье постепенно расширялось.
За спиной оставалась влажная душная чаща. Воздух впереди становился суше, звонче, холоднее. Жемчужный туман отступал, как вода, уходящая с камня. Вдали, сквозь разломы базальтовых уступов, начали проступать иные формы: гладкие ступени, платформы, вырастающие из земли каменные шпили, в которых угадывалась уже не лесная логика, а чьё-то забытое зодчество.
Аэлита замедлила шаг.
Фиолетовые шрамы на её шее и предплечьях слабо вспыхнули.
– Что? – тихо спросил Иллан.
Она прислушалась не ушами – всем телом.
– Впереди нет прямой злобы, – сказала она после паузы. – Но есть напряжение. Камень… словно ждёт. Не как лес. Иначе.
Торн наклонил голову.
Издали, почти на границе слышимости, донёсся звук.
Не крик.
Не шорох.
Не звериный зов.
Долгий, тонкий, каменный звон, будто где-то во мраке одна скала коснулась другой с точностью, похожей на музыку.
Слепец крепче сжал посох.
– Слышите? – прошептал он. – Это уже не лес. Камень там не мёртв. Он резонирует.
Иллан всмотрелся вперёд.
На дальней высоте, за полосой сухого серебристого мха, в молочно-бледной глубине Чертогов начинали проступать очертания чего-то огромного – ни горы, ни храма, ни крепости, но места, где сама материя, казалось, училась говорить голосом камня.
Они остановились ненадолго на краю последней папоротниковой тени.
Позади оставался лес, где мысль становилась хищником, а страх – телом. Впереди ждал иной мир, не менее чужой, но уже устроенный не как чаща, а как песнь из минерала, памяти и безмолвия.
Иллан оглянулся через плечо.
Лазурный коридор Зеркальной Лозы уже медленно смыкался, растворяясь в зелёно-синем полумраке. Никаких следов борьбы не оставалось – лишь в коже Аэлиты продолжали тихо пульсировать фиолетовые шрамы, напоминая, что Чертоги более не просто испытывают их: они начинают вписывать их в себя.
Никто не произнёс ни слова о Кайлене.
Но тишина, лёгшая между ними, была уже иной.
Не чужой.
Не враждебной.
Тяжёлой – да.
Раненой – да.
Но общей.
Братство не стало гармоничным.
Оно стало настоящим.
И всё же путь ещё не отпустил их.
Они двинулись дальше по каменным уступам, и вскоре зелёно-синее дыхание леса осталось позади окончательно. Вместо влажного шёпота листвы вокруг воцарился иной звук – тонкий, стеклянный, почти минеральный звон, будто воздух сам был насыщен пылью расколотых кристаллов. Свет тоже менялся. Лесное жемчужное сияние, живое и текучее, уходило. Ему на смену приходила более сухая, более холодная ясность.
Среди обломков чёрного базальта и гладких плит, вросших в породу, начали попадаться формы, слишком правильные для природы и слишком древние для человеческой руки. Уступ с выемкой, похожей на стёртую ступень. Угол, который не мог возникнуть сам собой. Полускрытая в камне пластина, испещрённая незнакомыми геометрическими знаками. Всё это не складывалось в здание. Скорее – в намёк на некогда существовавший здесь иной слой истории, давно погребённый под нарастающей толщей Чертогов.
Аэлита замедляла шаг всё чаще.
Её шрамы вспыхивали не болью, а странной насторожённой вибрацией, которую Иллан уже учился читать. Это было не предупреждение о прямой угрозе. Это было узнавание чего-то такого, что не должно лежать в живом мире среди корней, мха и дышащего камня.
– Мне не нравится это место, – сказала она наконец, и голос её был тише обычного. – Не как поле засады. Хуже. Здесь всё… слишком мёртвое внутри.
Торн прислушался.
– Не мёртвое, – прохрипел он. – Законсервированное.
Они вышли на узкий карниз, огибающий чёрную расселину, и там Иллан увидел это.
Сначала он решил, что перед ними просто особенно странный обломок породы – слишком гладкий, слишком матово-чёрный, чтобы принадлежать местному камню. Но когда они подошли ближе, ошибка стала очевидна.
В глубине каменного котлована, наполовину вросший в базальт и покрытый тонкой сетью минеральных прожилок, покоился огромный многогранный остов.
Не корабль в привычном смысле.
Не ладья.
Не галера.
И всё же в самой его форме жила память о движении сквозь бездну.
Чёрный ковчег.
Октаэдрический, вытянутый, с рёбрами, почти не тронутыми временем, он лежал на боку, как упавшая звезда, слишком тяжёлая, чтобы мир сумел её переварить. Его поверхность не отражала света. Она поглощала его – спокойно, без жадности, так полно, что вокруг многогранника воздух становился на полтона темнее. Ни мха, ни грибницы, ни одной живой лозы не касалось этого вещества. Сам лес, так охотно обвивавший каждую трещину и каждый выступ, держался от ковчега на уважительном расстоянии.
Иллан остановился так резко, будто кто-то невидимый положил ладонь ему на грудь.
Свиток Безмолвия под одеждой отозвался тихим, глубоким толчком.
Не вспышкой опасности.
Не жаром.
Узнаванием.
– Не трогай, – сразу сказал Торн.
Слепец произнёс это без крика, но в его голосе прозвучала редкая, почти торжественная жёсткость.
– Я и не собирался, – ответил Иллан, хотя уже знал, что солгал не им, а самому себе.
Потому что всё в этом мёртвом ковчеге тянуло взгляд. Каждая чёрная грань казалась частью недосказанной мысли, древней и болезненно важной. Он не приближался. Не протягивал руки. Но от одной лишь близости к этой форме в его сознании уже происходило нечто странное.
Мир вокруг не исчез.
Он просто стал двуслойным.
На каменный уступ наложился другой образ – краткий, рваный, почти неуловимый. Внутри самого черепа прозвучал гул, похожий не то на далёкий удар колокола, не то на пение гигантского металлического хора. В следующую долю мгновения Иллан увидел – не глазами, не воображением, а тем внутренним взором, которым уже не раз смотрел в Четвёртую Грань, – как такой же чёрный многогранный ковчег стоит нетронутым под иным небом.
Небо было чистым.
Глубоким.
Исполненным золотого и бирюзового света.
И рядом с ковчегом стояли существа – высокие, стройные, ещё не искажённые, ещё не расколотые страхом. В них жила та ясная, неразделённая гармония, которую Иллан узнавал теперь по Берегам Источника, по Хору Неискажённых, по самой памяти мира о своей первой музыке. Они сошли на эту землю не как завоеватели и не как палачи. Они пришли чистыми.
Но затем видение дрогнуло.
Сначала едва заметно.
Свет вокруг их тел стал плотнее, тяжелее. Внутренние линии, прежде звучавшие в согласии, начали расходиться. На прекрасных лицах – или на том, что в памяти Иллана ещё могло быть названо лицами, – проступило не зло, а иное: напряжение. Желание удержать. Зафиксировать. Не потерять. Сделать изменчивое – твёрдым, свободное – послушным, живое – управляемым.