Тёмный век. Двадцать зим

И — старик.

Высокий. Худой. Сутулый. В старом драповом пальто. С бородой — седой, широкой, до середины груди. С палкой.

Он стоял в стороне. Не подходил. Смотрел на сани.

Тимофей слез. Пошёл к штабным. Отдавать накладные.

Старик подошёл сзади. Тронул за плечо.

— Ты — RA1ZG?

Тимофей обернулся.

— Я.

Старик смотрел на него сверху. Долго.

— Я — Валя Петрозаводск, — сказал он.

Тимофей стоял.

Полгода. Полгода он принимал эти позывные. «ВАЛЯ ПЕТРОЗАВОДСК». Каждый вечер. Ровный, мягкий почерк. Аккуратный. Без ошибок. Шутки — тонкие, короткие. «RA1ZG. У ВАС ТАМ СИЯНИЕ? У НАС ТОЖЕ. ЗАВИДУЙТЕ: НАШЕ — С ОТРАЖЕНИЕМ В ОНЕГЕ».

Полгода он думал — девчонка. Ровесница. Ну, может, чуть старше. Валя. Валентина. Он даже представлял её. Светлые волосы. Серые глаза.

— Валентин Саввич, — сказал старик. — Восемьдесят два года. Позывной — UA1NBV. Петру твоему отвечал с семьдесят девятого года. — Он помолчал. — Ни разу не видел.

И вдруг — обнял.

Крепко. Прижал к пальто. От пальто пахло табаком, рыбой и печкой.

Тимофей стоял, обнятый. Не знал, куда деть руки.

Старик отпустил. Отступил. Вытер глаза рукавом.

— Ну. Пошли. Калитки стынут.

* * *

Калитки оказались пирогами.

Маленькими, открытыми, из ржаного теста. С пшённой кашей. С картошкой. Если повезёт — с рыбой. Карельскими. Жена Валентина Саввича пекла их сорок лет, а после её смерти — он сам. По её рецепту. Записанному в тетрадь. Её почерком.

— Ешь, — говорил он. — Ешь, RA1ZG. Тощий как жердь.

Тимофей ел.

Дом у Валентина Саввича был деревянный. На окраине. У самого озера. Двухэтажный, с мезонином. В мезонине — станция. Огромная. Шкаф до потолка. Самодельная. Сорок лет сборки. Лампы — от военных передатчиков, от старых телевизоров, от радиол.

И — ящики. Десятки ящиков. Под лестницей. На чердаке. В сарае.

Лампы. Конденсаторы. Трансформаторы. Катушки. Провода. Ручки. Шкалы.

— Это всё — что? — спросил Тимофей.

— Это всё, — сказал старик, — что я сорок лет тащил домой. Со свалок. С заводов, которые закрывались. С военных складов, которые списывали. — Он посмотрел на ящики. — Жена ругалась. Говорила — помрёшь, всё на помойку. — Он помолчал. — Не помер. А помойка — понадобилась.

* * *

Из этих ящиков за лето собрали восемь станций.

Тимофей и Валентин Саввич. И ещё — трое. Двое студентов из университета, физики, которые с прошлой весны не знали, куда себя деть. И женщина. Нина Олеговна. Бывший инженер с радиозавода. Пятьдесят лет. Молчаливая, точная, с жёлтыми от канифоли пальцами.

Работали в мезонине. Днём — при окне. Белые ночи. Свет — до полуночи, потом — серый сумрак, потом — опять свет. Комары. Тучами. Над озером. В окнах. В ушах.

— Карелия, — говорил Валентин Саввич. — Комар — местное население. Мы тут в гостях.

Потом — развозили.

По железной дороге. На дрезине. Ручной. Двое качают рычаг, двое отдыхают. Сто километров — день. По шпалам. Через мосты. Через болота. Мимо мёртвых электричек на запасных путях. Мимо станций, где на скамейках сидели старики и смотрели на дрезину, как на чудо.

Медвежьегорск. Сегежа. Беломорск. Кемь. Обратно — до Лоухов. До Кандалакши. До Колы.

Десять станций.

В каждой — человек. Которого Тимофей учил. Неделю. Две.

В Медвежьегорске — бывший учитель труда. В Сегеже — девочка шестнадцати лет, внучка лесника. В Кеми — старый рыбак, который служил радистом на сейнере.

В Беломорске — никого.

* * *

В Беломорске станцию взять было некому.

Никто не хотел. Или не мог. Или боялся.

Тимофей сидел на вокзале три дня. Ходил по городу. Спрашивал.

— Радио? Не, не умею.

— Морзянка? Это что?

— Сидеть одному в пустом вокзале? Каждый день? За паёк? Иди ты.

На четвёртый день к нему подошёл старик. Маленький. Сухой. Лет семидесяти. В рыбацком плаще.

— Ты, говорят, человека ищешь.

— Ищу.

— Я не возьму, — сказал старик. — Глаза не те. Уши не те. — Он помолчал. — Но могу показать тебе кое-что. Пока ищешь.

Он повёл Тимофея за город. К реке. К Выгу. К порогам.

Там, на скалах у воды, на гладком сером граните, отполированном ледником, — были рисунки.

Тимофей остановился.

Лодки. Длинные, с высокими носами. В лодках — люди. Палочками. Олени. Лоси. Белуха — кит, огромный, с гарпуном в боку. Охотник на лыжах. Медведь. Птицы.

Выбитые в камне. Точками. Тысячами точек.

— Бесовы следки, — сказал старик. — Так их тут зовут. Шесть тысяч лет. Может, семь. — Он сел на камень. — Учёные приезжали. Раньше. Говорили — это не просто картинки. Это — рассказы. Кто ходил на кита. Сколько лодок. Как ловили. Чтобы те, кто придёт потом, — знали.

Тимофей стоял над камнем.

Лодка. Люди в ней — семь. Палочки. Над ними — кит.

Шесть тысяч лет.

Сообщение. Без ключа. Без лампы. Без антенны. Выбитое в граните. Для тех, кто придёт.

И — дошло.

— Дед мой, — сказал старик, — говорил: люди всегда передавали. Кто как мог. Камнем. Голосом. Песней. Дымом. — Он посмотрел на Тимофея. — Ты — тоже передаёшь. Только быстрее.

* * *

Человек нашёлся на пятый день.

Сам пришёл. На вокзал. Вечером.

Женщина. Тридцать пять лет. С ребёнком на руках. Маленьким. Годовалым.

— Я — Людмила, — сказала она. — Жена того рыбака, что в Кеми. Радиста. Он мне сказал — иди. Говорит — у тебя руки хорошие. Ты вяжешь быстро. Значит — и стучать сможешь.

Тимофей посмотрел на ребёнка.

— А он?

— Он со мной будет. Здесь. — Людмила пожала плечами. — Всё равно с ним дома сижу. Какая разница — где.

Тимофей учил её две недели.

Ребёнок спал в ящике из-под ламп. На войлоке. Под стук ключа.

Мать говорила — он теперь без стука не засыпает.

* * *

В начале августа случилось то, чего Тимофей боялся.

Ночью. В Сегеже.

Предупреждения не было. Утром — ничего. Днём — ничего. Цепь молчала. Юта молчала.

Вспышка была маленькой. Короткой. Без выброса — только протоны. Счётчик в Мурманске дёрнулся до двадцати и вернулся. Через час.

Но в Сегеже антенна была подключена.

И девочка — внучка лесника, Маша, шестнадцать лет — не посмотрела на компас.

Она спала. У станции. Устала. Весь день косила с дедом сено.

Утром — станция не включилась.

Тимофей узнал через два дня. Через Медвежьегорск. По цепи, которая обошла Сегежу, — гелиографом, с сопки на сопку.

Приехал. На дрезине. Сто двадцать километров за день.

Маша сидела на крыльце вокзала. Белая. С сухими глазами.

Станция стояла на столе. Тимофей открыл крышку. Понюхал. Пахло горелым лаком.

Трансформатор — сгорел. Две лампы — сгорели. Остальное — живое.

— Я не посмотрела, — сказала Маша. — Я спала.

Тимофей молчал.

Он думал о том, что Пётр Ильич сказал бы. Как он ругался бы. Тихо. Страшно. Без единого громкого слова.

Потом подумал — нет. Не ругался бы.

— Ты живая, — сказал он. — Это главное. Трансформатор — перемотаем. Лампы — есть. — Он сел рядом с ней на крыльцо. — Я в прошлом году на АТС тоже забыл отключить. Один раз. Кросс сгорел. Четыре часа меняли. Дед мне ничего не сказал. Вообще ничего. Просто взял паяльник и сел рядом.

— А ты?

— А я — запомнил. Навсегда.

Маша смотрела на станцию.

— Научишь перематывать?

— Научу.

* * *

Двадцать первого августа, в шесть вечера, Тимофей сидел в мезонине у Валентина Саввича.

Проверка.

Анна передавала из Мурманска. Условное сообщение. Номер. Время. Пять слов. От станции к станции. Через девять ретрансляций. До Петрозаводска.

Тимофей держал в руке часы. Дедовы. «Полёт». Механические.

Валентин Саввич сидел рядом. В наушниках. С карандашом.

В 18:00 Мурманск начал.

В 18:04 — Кола.

18:07 — Оленегорск.

18:12 — Кандалакша. Дима. Быстро. Слишком быстро — Тимофей слышал, как он торопится.

18:17 — Лоухи. Зоя Петровна. Ровно. Как по линейке.

18:23 — Кемь.

18:28 — Беломорск. Людмила. Где-то рядом с ней, Тимофей знал, спит в ящике её сын.

18:34 — Сегежа. Маша. Чисто. Без единой ошибки.

18:39 — Медвежьегорск.

18:44 — Валентин Саввич поднял руку.

Записывал.

Потом снял наушники. Протянул Тимофею листок.

«ПРОВЕРКА. 21.08. 18.00. ПЯТЬ СЛОВ. СЕВЕРЦЕВА».

Сорок четыре минуты.

Девятьсот километров.

Тимофей смотрел на листок.

— Сорок четыре минуты, — сказал Валентин Саввич. — Знаешь, сколько это шло бы на обозе? Месяц. На паровозе — двое суток. А в твоём телефоне, — он кивнул куда-то в сторону, в прошлое, — секунду. Меньше.

— Знаю.

— Секунду — не вернёшь, — сказал старик. — А сорок четыре минуты — твои. Ты их построил. — Он снял очки. — Петру бы понравилось.

Тимофей смотрел в окно.

Онега. Синяя. Тихая. Над ней — вечернее солнце. И над солнцем — тонкая, почти невидимая, зелёная дуга сияния.

Под окном — лодка. Старик-рыбак ставил сети.

Вечером, в восемь, пришло сообщение из Москвы. Через Вологду. Через какую-то длинную, рваную, ненадёжную цепь стариков — по одному на сто километров, без расписания, кто когда проснётся.

«ПЕТРОЗАВОДСК. RA1ZG. СЕВЕРЦЕВУ Т. ОТ СОМОВА. СЛЫШАЛ ПРО ВАШУ ЦЕПЬ. ПРОШУ ДАЛЬШЕ. НА ВЫТЕГРУ. НА ВОЛОГДУ. ТАМ ДЫРА В ТРИСТА КИЛОМЕТРОВ. ЗАКРОЙТЕ ЕЁ. ЛЮДИ И ЛАМПЫ — ДАДИМ. СОМОВ».

Тимофей прочитал. Два раза.

Посмотрел на Валентина Саввича.

— Зимой, — сказал старик. — По зимнику. Летом там болота — утонешь вместе с лошадью.

— Зимой, — согласился Тимофей.

Он взял карандаш. Начал считать. Длина провода. Длина волны. Делённая на два.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева и другие, печатное издание, Мурманск, 2033 год. Глава «Как построить радиостанцию». Раздел написан Т. П. Северцевым и В. С. Ершовым (UA1NBV)

Как рассчитать антенну.

Самая простая антенна — провод, натянутый между двумя опорами и разрезанный посередине, где к нему подключается кабель от станции. Она называется полуволновой: её длина равна половине длины волны.

Длину волны в метрах находят так: 300 делят на частоту в мегагерцах. Для частоты 3,5 мегагерца длина волны около 86 метров, половина — 43 метра. Из-за того что ток в проводе бежит чуть медленнее, чем в пустоте, провод делают примерно на пять сотых короче — около 41 метра.

Если длина подобрана неверно, часть мощности не уходит в эфир, а возвращается в передатчик и нагревает лампы. Лампы горят. А ламп в тёмный век мало.

Главное правило для антенны в тёмный век: при предупреждении о буре — немедленно отключить антенну от станции и соединить её с землёй. Длинный провод во время бури сам становится источником сильного тока, и станция сгорает. Компас на столе рядом со станцией — простой и надёжный сторож: если стрелка без причины дрожит и отклоняется, значит, магнитное поле Земли возмущено и буря уже идёт.