Я же, любя!

Муж подарил мне новую память. Он не знал, что я сохранила старую

Вы пришли сюда за историями о семейных конфликтах, но для избранных подписчиков у меня припасён сюрприз: фантастический рассказ, где героиня сражается не только с родственниками, но и с самой судьбой.

Мне сорок пять. Олег встаёт из-за стола с бокалом и стучит по нему вилкой так долго, что официант-дрон зависает рядом и вежливо интересуется, не нужна ли помощь. Гости смеются. Соня закатывает глаза и шепчет мне, что папа опять «включил ведущего».

— Дорогие мои! — Олег поправляет пиджак. — Сорок пять лет назад родилась женщина, которая умеет настраивать колокола и мужа. С колоколами у неё получается лучше.

— Это потому что колокола не спорят, — отвечаю я.

— Зато звенят громче меня, — он подмигивает гостям. — Верочка, ты двадцать лет отливаешь бронзу, слушаешь обертоны и ругаешь подрядчиков. Ты заслужила подарок, который не звенит.

Он протягивает мне тонкую карточку с голографической ракушкой. На ней надпись: «Тихая гавань. Мягкая коррекция памяти. Сертификат на одну процедуру». Гости переглядываются, кто-то присвистывает. В 2047 году такие сеансы стоят как подержанный электрокар.

***

— Олег, это что? — я верчу карточку в пальцах.

— Это отпуск для головы, — он садится рядом и понижает голос. — Один день, Вер. Всего один. Тот самый. Ты до сих пор не спишь из-за него.

— Ты про четырнадцатое марта?

— Я про день, который мы оба хотим забыть, — он улыбается, но уголок рта дёргается. — Я верну всё до копейки, ты знаешь. А тебе зачем носить это в голове? Ты заслужила покой.

Соня смотрит на нас поверх стакана с лимонадом. Ей двенадцать, и она уже умеет слышать то, что взрослые произносят шёпотом. Я переворачиваю карточку картинкой к столу и поднимаю бокал.

— За покой, — говорю я.

— За покой! — подхватывает Олег громче всех.

***

Четырнадцатое марта я помню так, будто оно выжжено на внутренней стороне век. Я вернулась из литейного цеха раньше, потому что сорвалась заливка. Олег сидел в кабинете перед проекционным экраном и не услышал, как я вошла.

На экране светился детский депозит Сони. Его открыл мой отец за год до смерти, когда продал свою колокольную артель. Там лежали деньги на её учёбу, на жильё, на всю её будущую жизнь.

Олег переводил сумму на счёт, который я не знала.

— Это временно, — сказал он тогда, развернувшись на кресле. — Вер, это бизнес, через месяц вернётся с процентами. Ну что ты смотришь, как на подсудимого? Я же не банк ограбил, я его просто ненадолго одолжил у собственной дочери.

С тех пор прошло полгода. Деньги не вернулись. Зато вернулась его привычка шутить каждый раз, когда я задаю вопрос.

***

Договор приходит на следующее утро. Двенадцать страниц, электронная подпись, печать клиники. В графе «Объект коррекции» указана одна дата: четырнадцатое марта, с девяти утра до полуночи.

— Видишь? — Олег листает документ у меня за плечом. — Ни минуты лишней. Тебе даже наш медовый месяц оставят, хотя я бы на твоём месте попросил вырезать тот момент, где я пою в караоке.

— Это единственное, что я хотела бы показать внукам, — отвечаю я.

— Вот! Значит, оставляем как компромат.

Я листаю дальше. На одиннадцатой странице мелким шрифтом: «Приложение 2. Постпроцедурное наблюдение». Ссылка ведёт на отдельный файл, который не открывается.

— А это что?

— Это про анестезию, — Олег машет рукой. — Стандартная форма. Дышать, не дышать, аллергия на мандарины. Подписывай, пока сеанс не перенесли, у них очередь до весны.

***

Я подписываю. Я действительно устала носить в себе четырнадцатое марта. Каждую ночь я снова вхожу в кабинет и снова вижу цифры, которые уползают с Сониного счёта.

Но вечером, когда Олег уходит в душ, я слышу из гостиной его голос. Он говорит с матерью по видеосвязи. Дверь приоткрыта.

— Мам, ну всё, подписала, — он смеётся тихо и коротко. — После сеанса Ступина даст заключение, что у неё нестабильность. Временная, не переживай. Месяца три. Мне больше и не надо.

— А Соня? — голос Людмилы Аркадьевны скрипит, как несмазанная петля.

— Соня со мной. Опекун на период реабилитации — отец. Всё по закону, мам. Я же не злодей из сериала, я просто умею читать мелкий шрифт.

Я отступаю в коридор. Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно в гостиной.

***

Ночью Олег спит, раскинув руки. Я достаю из нижнего ящика комода шкатулку отца. Там лежит старый нейрокристалл: модель тридцать девятого года, мутно-синий, размером с фалангу пальца. Отец записывал на него звучание колоколов, которые отлил сам.

Я подключаю кристалл к височному порту. Устройство гудит, как пожилой холодильник. На полной записи памяти за сутки уходит сорок минут, а за четырнадцатое марта и сегодняшний вечер — почти шесть минут.

Я сижу в ванной на краю кафельного бортика и пишу записку от руки. Ручку я нахожу только одну, Сонину, с розовыми чернилами.

«Не верь ему. Проверь, кто теперь опекун Сони».

Записку и кристалл я кладу в шкатулку, под бархатную подкладку. Утром Олег везёт меня в клинику и всю дорогу рассказывает анекдоты про склеротиков.

***

Я просыпаюсь дома. На тумбочке стоят цветы и лежит открытка: «С новой жизнью, любимая. О.». Голова лёгкая, как воздушный шар. Мне хорошо и спокойно, только где-то в затылке ноет пустота, похожая на выдернутый зуб.

— Проснулась, красавица? — Олег заглядывает в спальню. — Как самочувствие? Помнишь, как меня зовут?

— Олег Витальевич Захаров, — улыбаюсь я. — Аукционист, владелец двух галстуков и одной лысины.

— Лысины нет! Это высокий лоб мыслителя! — он садится на кровать. — Ты молодец. Всё прошло отлично. Ирина Валерьевна сказала: пару недель отдыха, никаких документов, никаких нервов.

— Никаких документов? Почему?

— Ну ты же знаешь, после коррекции рекомендуют, — он пожимает плечами слишком быстро. — Я всё взял на себя. Ты главное отдыхай.

***

Я не знаю, зачем открываю шкатулку отца. Руки сами тянутся к комоду, когда Олег уезжает на торги. Просто хочется подержать в пальцах что-то папино.

Под бархатом лежит сложенный листок. Почерк мой. Розовые чернила.

«Не верь ему. Проверь, кто теперь опекун Сони».

Я перечитываю строчку снова и снова. Я не помню, как писала это. Я не помню, зачем. Но рука помнит, потому что буква «д» у меня всегда с хвостом вниз, а так пишу только я.

Рядом лежит синий кристалл. Тёплый, будто его только что держали в ладони.

***

Я звоню сестре. Катя приезжает через сорок минут с пакетом вишни и лицом человека, который готов отбиваться от целого мира.

— Вер, ты чего такая бледная? — она с порога суёт мне вишню. — Тебя там что, вместе с памятью пропылесосили?

— Кать, посмотри, — я протягиваю записку.

Сестра читает и мрачнеет.

— Это твой почерк.

— Знаю.

— А ты не помнишь, как писала?

— Не помню. Но знаю, что писала я. Понимаешь? Внутри как будто сидит другая я и стучит в стекло.

— Тогда давай слушать ту, что стучит, — Катя стягивает куртку. — Открывай Госпортал.

***

Я прикладываю ладонь к сканеру. Экран мигает жёлтым. «Доступ ограничен. Статус: ограниченная дееспособность (временная). Основание: заключение клиники "Тихая гавань" от 17.09.2047».

— Это что ещё за новости? — Катя наклоняется ближе. — Вер, ты у нас теперь кто? Недееспособная?

— Подожди, — я тыкаю в раздел «Семья».

«Захарова Софья Олеговна, 12 лет. Законный представитель на период ограничения дееспособности матери: Захаров Олег Витальевич (единолично). Распоряжение счетами несовершеннолетней: передано законному представителю».

Катя медленно садится на диван.

— Вера. Он оформил опекунство. Через три дня после сеанса.

— Зачем ему опекунство над собственной дочерью? Он и так её отец.

— Затем, что теперь он один решает, что делать с её счетом, — Катя смотрит мне прямо в глаза. — У Сони есть свой счёт?

***

У Сони есть счёт. Я это знаю так же твёрдо, как знаю, что бронза поёт лучше при двадцати процентах олова. Его открыл папа. Но я не помню, почему от одного слова «депозит» у меня холодеет спина.

— Кать, со мной что-то случилось в марте, — говорю я. — Я помню весну. Помню, как мы отливали колокол для храма в Суздале. А четырнадцатое — пустое. Как вырезанный кусок плёнки.

— Значит, Олег вырезал именно его, — сестра стучит пальцем по записке. — И ты, умница, это предвидела.

— Как я могла предвидеть то, чего не помню?

— Ты тогда ещё помнила, Вер. Ты прежняя знала больше тебя нынешней. И оставила подсказку.

Я беру в ладонь кристалл. Он молчит. Моего порта не хватает, чтобы прочесть такую старую модель.

***

Вечером Олег приходит с тортом в виде колокола. Он весёлый, громкий, целует Соню в макушку, подхватывает меня за талию.

— Девочки, у меня сегодня продажа века! — объявляет он. — Продал метеорит размером с картошку за цену квартиры. Покупатель плакал. От счастья, конечно, не от цены.

— Олег, а почему у меня доступ ограничен на Госпортале? — спрашиваю я спокойно.

Он замирает с ножом над тортом.

— Ой, это формальность, — он отрезает кусок с чрезмерным усердием. — После коррекции ставят на месяц-другой. Чтобы ты не подписала в рассеянности кредит на космический круиз.

— А почему опекуном Сони записан только ты?

— Потому что кто-то же должен им быть, пока ты на реабилитации, — он смеётся, но смотрит в торт, а не на меня. — Вер, ну чего ты? Я же отец, а не похититель.

Соня смотрит на нас обоих. Потом молча уходит к себе.

***

Ночью она стучится ко мне. Олег спит в кабинете, говорит, что у него ранние торги.

— Мам, — Соня садится на край кровати. — Ты правда ничего не помнишь про весну?

— Про один день, солнце. А что?

— Ты в марте плакала в ванной. Долго. А папа потом сказал мне, что ты просто устала на работе, — она теребит рукав пижамы. — А вчера мне пришло уведомление на браслет. Со счёта списали деньги. Много. Я не нажимала ничего.

— Сколько?

— Почти всё, что дедушка оставил.

Внутри меня что-то медленно, страшно складывается в картинку. Я ещё не вижу её целиком. Но уже знаю, что на ней.

***

Катя находит Глеба Сергеевича Рыжова через знакомых. Он адвокат по нейроправу, бывший нейрохирург, который ушёл из медицины в суды. В его кабинете на стене висит человеческий мозг из прозрачной смолы с подсветкой.

— Красиво, правда? — Рыжов замечает мой взгляд. — Подарок клиента. Выиграл ему дело против клиники, которая стёрла ему жену вместо тёщи.

— Вы шутите? — Катя хмыкает.

— Наполовину. Давайте ваш кристалл.

Он вертит его в пальцах, как ювелир камень.

— Модель тридцать девятого года. Сейчас таких почти нет. Но у меня есть ридер в сейфе, — он поднимает глаза на меня. — Вера Андреевна, предупреждаю. Вы услышите и увидите то, что у вас стёрли. Это может быть тяжело.

— Я уже живу так, будто это знаю, — отвечаю я. — Хочу хотя бы понять, что именно.

***

Запись запускается с шипением. На проекционной стене появляется кабинет. Я вижу его своими глазами, глазами себя из марта. Олег у экрана, цифры уползают с Сониного депозита.

— Это временно, — говорит Олег с записи. — Вер, это бизнес, через месяц вернётся с процентами.

Я слышу собственный голос, сорванный, хриплый:

— Ты украл у ребёнка!

— Одолжил! — смеётся Олег. — Ну что ты смотришь, как на подсудимого?

Катя рядом со мной сжимает мою ладонь. Рыжов молча делает пометки в планшете.

***

Дальше идёт вечер перед сеансом. Я вижу договор на экране, одиннадцатую страницу. Вижу свой палец на ссылке «Приложение 2».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.