Граф поневоле
Потом наступила очередь брюк. Сенька вручил их мне со скорбным видом. Я опустил голову, посмотрел на портки, отвоёванные у Глашки. Видимо, эти типа домашних, а слуга предлагает парадно-выходные.
Снял старые штаны, натянул новые и сначала даже обрадовался. Сели вроде бы неплохо. Но потом начались проблемы – застёжка оказалась там, где я её не ждал. В итоге минуты две воевал с какими-то пуговицами на боку, чувствуя себя полнейшим идиотом. В голову упорно лезла мысль – что делать, если приспичит по нужде? Гульфика нет, застёжки неудобные, пока портки снимешь, обделаешься к чёртовой матери.
Провозившись почти двадцать минут, я получил закономерный результат. Теперь посреди комнаты стоял форменный клоун в перекошенной рубахе, с красными ушами, бантом, завязанным так, будто вязали его не руками, а совсем другой частью тела, и с чётким пониманием – придется позволить Сеньке одевать меня, как маленького.
Арсений наблюдал за этим цирком молча, со страдальческой физиономией. Любопытно, но отказ от его услуг он реально принял как личную трагедию.
Я посмотрел на слугу, тяжело вздохнул.
– Ладно, – махнул рукой, – помогай. Пальцы не слушаются. С похмелья.
Сенька просиял и кинулся спасать положение. Ловко, в четыре движения, размотал мою удавку, перевязал платок как надо. Одёрнул рубаху, тут же натянул на меня жилет, застегнул, пуговичка к пуговичке. Следом накинул тёмно-синий сюртук – когда-то дорогой, а теперь с пятном на рукаве и парой недостающих пуговиц. Помог заправить штаны в сапоги так, что не осталось ни складочки.
– Вот, барин, другое дело, – удовлетворённо сказал слуга, отступив на шаг. – А то сами, сами…
Он осёкся, пару секунд молча пялился на мою физиономию, потом осторожно спросил:
– Аркадий Петрович, синяк-то у вас знатный. Что батюшке говорить будете?
Я подумал пару секунд. То есть с отцом придётся объясняться не только за потраченные деньги и просранную репутацию, но и за разбитую морду.
Грешным делом появилась мысль, не свалить ли из этого трактира в другую сторону. Однако тут же от неё отказался.
Так-то я в 19 веке, в теле какого-то идиота, и у него за душой нет ни гроша, несмотря на дворянское происхождение. Такое себе вводные. Спрятаться на время в отцовском имении – идея в принципе неплохая. Надо спокойно всё взвесить и подумать, как быть дальше.
– Скажу, о косяк ударился, – ответил я Сеньке. – Давай, пакуй наши вещи, пора выдвигаться.
– Пора, – печально согласился Сенька.
Я в тот момент не обратил внимания на его интонацию, был погружён в собственные мысли. А зря.
Слуга собрал наши вещи в узел, и мы спустились вниз. Гаврила Пантелеич встретил меня с натужно радостным видом. Он так старался выглядеть счастливым, что его физиономию косило то вправо, то влево.
Думаю, на самом деле Гавриле уже не терпелось быстрее вытолкать неудобного гостя из своего заведения. Денег на мне трактирщик не заработал, с купцами придётся объясняться, просить извинений, да ещё того и гляди дочку родную обвинят в непотребном поведении, что для незамужней девки чревато последствиями.
– Ваше сиятельство! – с фальшивым восторгом сообщил трактирщик. – Там лошадки графские прибыли. Стало быть, за вами.
Услышав про лошадей, я, дурак, малость воспрял духом. Если отец прислал за сыном экипаж, значит, не всё так плохо. Однако меня ждало очень быстрое и очень сильное разочарование.
То, что стояло у крыльца, экипажем можно было назвать разве что из вежливости или по причине полного скудоумия. В реальности это чудо местной транспортной промышленности скорее напоминало какой-то тарантас. Длинная деревянная колымага на жердях вместо рессор, облезлая, с рассохшимися бортами. Верх кожаный, потрескавшийся, кое-где залатанный.
В тарантас была запряжена пара лошадей – не рысаки, а потрепанные жизнью работяги с грустными мордами, каких запрягают возить навоз, но никак не графских детей.
На облучке сидел мужик. Немолодой, жилистый, в сером армяке, с бородой, украшенной проседью. Смотрел он на меня спокойно, без подобострастия. Да и выглядел в разы надежнее, чем вертлявый Сенька.
– Тимофей это, – шёпотом подсказал Арсений на всякий случай. – Ежли и его запамятовали. Из наших, столповских. Он и за лошадьми, и по кузне, и вообще… мастеровитый. Батюшка граф его прислали.
Тимофей молча стянул шапку, коротко поклонился, прямо не сползая с облучка, и снова нахлобучил головной убор обратно. Разговорчивость явно не его конёк.
Ну и ладно. Тарантас так тарантас. В моём положении привередничать не приходилось – я был рад уже тому, что этот драндулет увезёт меня подальше от трактира и от гренадёрши Глашки с её вожделеющими взглядами.
Уселся, попытался устроиться поудобнее. Не получилось. Сложно расположиться с комфортом в таком «кабриолете». Сенька ещё принялся зачем-то укрывать меня дерюгой, отчего я тут же начал отчаянно потеть. На улице так-то поздняя весна. Судя по деревьям и погоде – май.
Слуга закинул в тарантас мои скудные вещи, уселся сам и велел кучеру трогать. Колымага дёрнулась, заскрипела всеми жердями разом, покатила, подпрыгивая на каждой кочке. А кочек на этой дороге хватало.
Ехали молча. Сенька сидел рядышком, нахохлившись, и постоянно косился в мою сторону – видно, прикидывал в своей вихрастой голове, как сообщить графу, что сынок у него из обычного дурака превратился в дурака со странностями.
Я Сенькины взгляды игнорировал. Думал. Теперь, когда никто не отвлекал, можно было проанализировать ситуацию, которая, чего уж скрывать, мало радовала.
Итак, что мы имеем? Я оказался в прошлом, от которого до привычной мне жизни – двести лет и очень туманные перспективы. О нынешнем времени знаю очень мало, исключительно на уровне школьной программы. С речью – ладно, не велика беда. Подстроиться под ту манеру, с которой говорят местные, оказалось легко. А вот дальше…
Я ни черта не знаю о жизни Аркадия. В голове ни единой мыслишки, ни единого воспоминания. Сам графёнок, так понимаю, отдал концы в том самом трактире, иначе как бы тогда моё сознание влезло в его тупую башку.
И это только половина беды.
Сенька сказал, Аркадий был юнкером. Типа на службе. Наверное, для дворянина так и надо. Другой вопрос, какой из меня, к чертям собачьим, юнкер? Если придётся возвращаться в Петербург, проблемы, которых и сейчас в избытке, умножатся многократно.
В общем, как ни крути, лучше всего подзадержаться в имении. Вот только…
Я завис, осмысляя внезапно появившуюся мысль.
А на кой чёрт вообще граф вызывал сына? Явно не потому что соскучился.
Когда выходили из трактира, в зале сидели те самые купцы, и я отчётливо слышал в их разговоре упоминание Тульской области. Тьфу ты. Тульской губернии. Учитывая современную логистику, гнать сыночка за сотни вёрст, чтобы просто поздороваться, – такое себе идея. Значит, графёнка выдернули из столицы не просто так.
– Сенька… – позвал я слугу.
Тот моментально вскинулся, заёрзал.
– Чего изволите, барин?
– Слушай… А зачем мы в имение-то едем?
Слуга жалобно крякнул, провёл ладонью по разом вспотевшему лбу.
– Ваше сиятельство, да что ж за беда такая… Вы и правда память потеряли?
Конечно, можно было прикрикнуть на парня и снова велеть ему не задавать вопросов. В конце концов, сейчас пока еще рулит крепостное право, и слуга сделает, как я скажу. Но фишка в том, что кроме этого нагловато-раздолбайского пацана у меня нет ни одного надёжного помощника в новой жизни. Информацию могу получить только от него, подсказку и поддержку тоже. Лучше пользоваться этим с умом, чем строить из себя злого барчука.
– Есть такое, Арсений, – ответил я с постным лицом. – Похоже, прав ты был. Трактирщик, сволочь такая, дурным вином меня поил. Представляешь, проснулся и половину вспомнить не могу. Но…
Мой указательный палец взлетел вверх, прямо Сеньке под нос.
– Знать об этом никому не надо. Понял?
– Конечно понял, барин. Как не понять-то, – затряс башкой слуга. – Ежли кто узнает… Ох, беда, беда… Вас и раньше считали…
Он резко осёкся. Похоже, чуть не ляпнул лишнего.
– А ну-ка… – Я развернулся к парню, уставился на него с интересом. – Давай договаривай, кем меня считали?
Сенька заёрзал ещё сильнее, будто под ним внезапно раскалилась лавка. Отвёл глаза, пожевал губами, поскрёб в затылке. Видно было – врать барину в лицо совесть не велит, а правду сказать боязно.
– Дык… это… как бы вам, Аркадий Петрович… – начал он издалека и завяз в собственных словах.
– Смелее, – подбодрил я. – Считай, таков мой приказ. Говори как есть, серчать не буду.
Слуга набрал воздуху, зажмурился, как перед прыжком в холодную воду, и выдал:
– Ну… считали вас… это… немножко неумным, барин. Самую малость.
– Неумным… – задумчиво повторил я.
– Ага. – Сенька закивал, обрадованный, что не последовало вспышки гнева с моей стороны. – Ну, не то чтоб дураком совсем. Боже упаси. А так… сильно беспечным. Говорят, в голове у вас ветер, простите великодушно. Гуляка вы знатный, Аркадий Петрович. Карты, вино, барышни… Денег сколь ни пришлют – всё как в прорву. Батюшка шлёт, а вы спускаете. Он ещё шлёт – вы опять…
– Понял, – остановил я слугу. – Дальше.
– А чего дальше? – Он развёл руками. – В полку вас, почитай, и не видали. Числитесь, а службу не служите. Господа офицеры промеж собой… – Сенька опять запнулся, глянул на меня виновато. – Пересмеивались. Что, дескать, Вельяминов-младший храбр только с бутылкой да за ломберным столом. А как до дела – так его нет.
Что ж, картинка вырисовывалась предельно ясная. Прежний хозяин этого симпатичного тела был, мягко говоря, не орёл. Мот, бездельник, трус и пустозвон, каких во все времена пруд пруди. Репутация – хуже некуда. Всё, как я с самого начала и предполагал.
Хотя… если хорошенько подумать, в паршивой репутации имеется свой плюс. От дурака и повесы никто ничего дельного не ждёт. А когда от тебя ничего не ждут, руки развязаны. Можно творить что угодно – спишут на очередную блажь взбалмошного барчука.
– Вы, главное, не расстраивайтесь, барин, – засуетился Сенька, неверно истолковав моё молчание. – Оно ж дело поправимое!
– Я не расстраиваюсь. Просто размышляю. Давай вернёмся к прежнему вопросу. Батюшка меня зачем вызвал?
– Дык письмо было! – оживился Сенька, он был рад сменить скользкую тему. – С нарочным пришло, недели три тому назад. Батюшка граф велели вам немедля быть. Бросай, дескать, всё и езжай. Строго-настрого. Вы ещё, помню, серчали, читали да морщились – не ко времени, мол, дела в столице.
Дела в столице. Конечно. Какие к чёртовой матери могли быть дела у того кретина Аркадия Петровича?
– А чего в письме было? – поинтересовался я осторожно. – Напомни, чего граф хотел.
– Так я почём знаю, барин? – Сенька искренне удивился. – Грамоте мы не обучены. Письма-то ваши. Вы читали, вы и ведаете.
Ну да. Логично. Слуга неграмотный, письмо адресовано барину, а барин, то бишь я, его в глаза не видел. Можно, конечно, остановиться и перетрясти вещи, но какой в том толк. Уже едем к имению.
Одно вполне понятно и без письма. Что-то там стряслось.
– Далеко ещё? – спросил я, выглядывая на улицу.
– К вечеру будем, – отозвался Сенька. – Ежели Тимофей не заплутает да колесо не отвалится.
Тимофей, не оборачиваясь, невозмутимо буркнул с облучка что-то насчёт того, что колёса у него не отваливаются, а вот языком поменьше трепать бы некоторым точно не помешало.
Я откинулся назад, прикрыл глаза и стал слушать, как поскрипывает тарантас. Значит, едем к папеньке графу. Ну ладно. Пусть так. Всяко лучше, чем лежать в морге с пулей в башке.
В тот момент я даже не представлял степень своего заблуждения. Знал бы, что меня ожидает, спрыгнул бы с тарантаса на ходу и бежал как можно дальше.
Глава 4: Не все то золото, что блестит
К Столпову подъехали ближе к вечеру, как Сенька и обещал. Честно говоря, мне на тот момент уже было искренне плевать и на Аркашкины долги, и на разговор с папашей, и на туманные перспективы. Всё тело ломило так, что хоть волком вой. Не знаю, как там Радищев ездил из Петербурга в Москву, я по Тульской губернии немного проехал – охренел.
Дорога выглядела укатанной и, наверное, по меркам местного населения считалась приличной. Мне же, человеку, привыкшему к благам цивилизации, казалось, что мы уже несколько часов участвуем в увлекательном аттракционе. Тарантас подпрыгивал каждую минуту, и мой несчастный зад бился о жёсткую лавку. Уверен, впервые в истории человечества я стану счастливым обладателем отбитых к чёртовой матери ягодиц.
Не отвлекали даже мысли о сложившейся ситуации. А я их гонял всю дорогу. Пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему. В моей голове никак не укладывался факт перемещения в прошлое. Что в принципе, говорит обо мне как об адекватном человеке.
В итоге плюнул на это неблагодарное дело и вообще перестал заморачиваться. Прошлое так прошлое. Чёрт с ним. Главное теперь – не испортить то, что досталось. Хотя после Аркашки сделать это будет ну очень сложно.
Когда понял, что уже находимся на территории, принадлежащей Вельяминовым, выглянул наружу. Хотелось сразу увидеть, с чем предстоит работать.
Сперва потянулись поля, распаханные, засеянные – жизнь тут шла своим чередом. Причём, судя по представшей моему взору картине, шла неплохо. Потом, за поворотом, появилось село.
Около пятидесяти дворов вытянулись вдоль дороги. Избы выглядели небогато, но казались крепкими, обжитыми. Большая часть домов – срубы, попадались и мазанки, крытые почерневшей соломой. Практически при каждом дворе имелись навес, плетень, огород, а на задах горбились гумна с овинами.
Народ, завидев наш чудо-транспорт, оборачивался. Я в ответ таращился на них с неменьшим интересом. Потому что посмотреть было на что.
Мужики выглядели как дед из сказки про золотую рыбку. Эта картинка мне почему-то запомнилась больше прочих. Одеты они были в длинные рубахи навыпуск, из какой-то грубой небелёной ткани серо-бурого цвета. Подпоясаны верёвочками да ремешками. Штаны у всех мешковатые, а на ногах вместо обуви – лапти, от которых вверх по ноге крест-накрест намотаны тряпки. До самого колена.
Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения – скорее с ленивым любопытством.
Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского «экипажа» что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.
Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.
По улице, навстречу нам, пастух гнал стадо. Пылил, пощёлкивал длинным кнутом, дудел в рожок. Коровы брели лениво, расходились по дворам поодиночке – каждая, видать, знала свои ворота.
Стадо было немаленькое. Голов сорок, если не больше. Упитанные, гладкие, мычат себе, вполне довольные жизнью. Честно говоря, это меня сильно удивило. Не могу сказать, что в истории я силён, но крепостное право точно представлял себе иначе.
– Слушай, Сенька. А коровы-то чьи? Господские?
Слуга поглядел на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лошади хвост.
– Зачем господам коровы? – искренне удивился он. – Скотина мужичья, барин. Крестьянская. У кажного своя, а у кого и по две. Как же двору без коровы-то? – Сенька помолчал, пожевал губами, затем добавил, понизив голос и глядя куда-то в сторону: – Вы, Аркадий Петрович… вы прям чудны́е вопросы задавать стали. Как есть с вина у вас в голове помутилось. Вы уж простите, но, может, пока вас лекарю не покажем, лучше помалкивали бы? Чтобы никто не догадался, какая с вами беда приключилась.
Я мысленно чертыхнулся. Сенька тот ещё прощелыга и хитрец, надо всё-таки быть с ним поосторожнее. Даже дурь барчука и его временное беспамятство должны иметь границы. А то такими темпами точно загремлю в местную дурку. Есть же в этом времени сумасшедшие дома?
Потому как с позиции барчука, выросшего в имении, вопрос про коров и правда получился идиотский. Это я, дурак, по незнанию и по картинкам в учебниках решил, раз крестьяне – крепостные, стало быть, всё вокруг барское, и они сами, и скотина, и последний гвоздь. А оно, выходит, не так. У мужика своё хозяйство, своя корова, свой двор. Барину мужик принадлежит, а корова нет.
Чёрт… Надо обращать внимание на такие нюансы и запоминать их.
– Хватит про мою голову, – буркнул я с показным недовольством. – И вообще, языком поменьше мели. С доктором уж как-нибудь без тебя разберусь. – Выдержал паузу, потом многозначительно добавил: – Разбалованный ты у меня, Сенька. Только благодаря моей доброте ещё рядом с барином находишься.
Сенька смолк, но в очередной раз покоситься с опаской не забыл.
Между тем впереди показалась церковь – беленькая, приземистая, с луковкой и кривоватым крестом. Чуть левее виднелся пруд, живописный как на картинке. А за церковью и прудом находилось то, ради чего мы сюда, собственно говоря, и приехали.
– Вон она, усадьба! – Сенька просиял, тыча пальцем. – Дома, барин! Наконец-то!
Я поглядел, куда он показывал. И, честно скажу, слегка растерялся.
Имение Вельяминовых совсем не вязалось с той перспективой, что я успел себе напридумывать. После убогого тарантаса и кляч, годных разве что на живодёрню, рассчитывал увидеть что-то совсем плачевное. Насколько мне известно, графский титул совсем не равен богатству. Поэтому думал, что папенька Аркашкин скорее всего дворянин с громким званием, но бедный.
А тут совсем другая картина вырисовывается.
Усадьба выглядела как большой двухэтажный дом, крашенный свежей жёлтой краской, с белыми колоннами по фасаду. Штук шесть колонн, не меньше. В окнах стояли самые настоящие стёкла, а не та мутная хрень, как в трактире.
Перед домом – подстриженный кустарник, посыпанная песком дорожка, круглая клумба. Идеальная картинка.
Я даже немного воспрял духом. Ну наконец хоть что-то приличное. Может, не так всё и плохо с батюшкой-графом.
Однако потом взгляд сам собой вернулся к тарантасу, на котором меня сюда привезли. Он с этой сельской нарядной пасторалью совсем не вязался. Да и наряд у графёнка больно скромный. Деньги-то ладно, проиграл – это уже понятно. Однако костюм должен быть приличный, богатый.
Не сходится.
Опыт моей прошлой жизни говорил только одно: я вижу картинку, но не улавливаю сути. Смею предположить, что за нарядным фасадом уже идёт процесс разрушения. Просто пока он не бросается в глаза. Если дом в порядке держать можно какое-то время, то убогих коней ты в призовых жеребцов при всём желании не превратишь. А значит, с баблом всё-таки имеются серьёзные проблемы.
Оглянулся назад, на деревню.
Тоже непонятно. Если у Вельяминовых такое приличное село, почему бедствуют?
Короче, вопросов до черта и больше, ответов пока никаких.
Тарантас, особенно громко скрипнув всеми своими частями, вкатился на территорию усадьбы, проехал по дорожке и встал у крыльца.
Крыльцо было широкое, основательное, с резными перилами – под стать дому. На верхней ступеньке нас уже ждали.
Первой стояла старуха – сухонькая, прямая, в тёмном платке, повязанном до бровей. Держалась она не как простая дворовая, а как человек, который в этом доме за всё в ответе и, если что, всех переживёт. Лицо у старухи было худое, нос острый, немного задранный вверх. Честно говоря, она здорово напомнила мне Шапокляк из мультика. Один в один, если заменить платок на шляпку.
Рядом с бабкой переминался с ноги на ногу мужик – пожилой, но крепкий, с седыми усами и военной выправкой. Похоже, из бывших солдат. Кто по должности – пока не понятно. Но смотрел этот тип на подъехавший тарантас без малейшего восторга. Даже наоборот. Будто во двор не экипаж закатился, а проблемы в чистом виде.
Не подружимся с мужиком, чую нутром.
Ещё двое-трое дворовых жались поодаль, у стены, глазея на барский приезд.
Тимофей молча слез с облучка, стянул шапку и замер чуть в стороне. Сенька, напротив, соскочил с тарантаса и завопил на весь двор:
– Приехали! Агафья Тихоновна, встречай! Барина привёз, Аркадия Петровича, в целости!
Не успел я выбраться из «экипажа», Шапокляк всплеснула руками, ахнула и засеменила вниз по ступеням мне навстречу, очень, между прочим, проворно для своих лет. Солдат остался на месте.
– Аркашенька! Батюшка! Приехал, сокол ты мой! – заголосила она так, что с деревьев испуганно вспорхнули несколько ворон. – Дай-кось погляжу на тебя… исхудал-то, Господи, одни глаза остались! А бледный какой! И это… это что ж такое у тебя с личиком-то?!
Агафья уставилась на мой фингал, лицо её мгновенно сделалось грозным.
– Кто?! Кто тебя, голубчика, посмел?! Ужо я им!
Я, признаться, малость опешил от её напора. Ещё больше – от того, что бабка была настроена максимально серьёзно в своих угрозах. Если скажу ей сейчас про трактир и Глашку, уверен, она немедленно помчит к Гавриле и выцарапает глаза обидчикам барина.
Судя по всему, эта старуха любила чёртова Аркадия без памяти. Так любят дитя, которое сама выкормила и вынянчила. Для неё я был не «его сиятельство», а Аркашенька, сокол, голубчик, которому какая-то сволочь посмела начистить физиономию.
Обращалась она, к тому же, на «ты», но вроде как исключительно для демонстрации своей любви. Точно была у барчука в няньках. Теперь, когда графёнок вырос и убыл в столицу, скорее всего выполняет обязанности ключницы.
Бабуля смотрела на меня с таким обожанием, что стало как-то даже неловко.
– С дороги мы, Агафья… – выговорил я, вовремя остановившись на одном имени. Думаю, вряд ли графский сын называл бабку по отчеству. – Устал. О косяк вот ударился, ничего страшного.
– О косяк! – Снова замахала она руками, того и гляди взлетит, как те вороны. – Да как же так-то! Ну да ничего, сейчас баньку истопим, покормим, отлежишься… Токма надо сначала… – Бабуля оглянулась через плечо в сторону высоких входных дверей. – Надо к батюшке наведаться. Он тебя заждался, извёлся весь. Ты уж, Аркашенька… ты с ним поласковей нынче. Плох он. Сам не свой в последнее время. Иди, иди, ждёт.
Агафья начала легонько подталкивать меня ко входу. А я как бы не рассчитывал в первые же минуты пребывания в имении бежать в крепкие отцовские объятия. Планировал для начала оглядеться, посмотреть, послушать. Требовалось собрать максимальное количество информации обо мне самом и о Вельяминове-старшем.
– Погоди, Агафья. – Я вцепился одной рукой в перила, потому как подталкивания стали сильнее и настойчивее. – Мне бы с дороги оправиться. Умыться, переодеться, пыль стряхнуть. Не пристало же к батюшке эдаким чучелом являться…
Номер не прошёл.
– Да что ты, Аркашенька! – замахала руками бабуля. – Граф тебя ждёт ужо почитай месяц. Как только письмо отправил, так и наказал: явится Аркадий Петрович – сей же час ко мне. Ступай, родненький.
С крыльца раздалось тихое покашливание. Я выглянул из-за Агафьи, которая перекрывала обзор. Тот самый солдат стоял навытяжку, но при этом, судя по физиономии, совершенно не испытывал никакого почитания к барчуку.
– Оно, конечно… дорога дело тяжёлое, – тихо высказался он, глядя в одну точку. Вроде бы ни к кому не обращаясь, но в достаточной мере чётко, чтобы я наверняка мог разобрать каждое слово. – Почитай, месяц всего и прошёл, как Пётр Николаевич письмо-то отправил. Куда ж торопиться. Оно и за два месяца доехать не грех при большом-то желании.
Я нахмурился. Солдат перевёл взгляд на ближайшее дерево и принялся невозмутимо изучать его с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел.
Хм. Занятно. Дворовому грубить барину – дело немыслимое, за такое и выпороть могут. А этот грубит. Пусть завуалированно, себе под нос, но тем не менее. И меня не боится ни на грош. Значит, либо дурак, либо человек, которому позволено больше, чем остальным. Насчёт дурака сильно сомневаюсь. Больно у него рожа сообразительная.
Ладно. С этим кадром разберёмся позже. Сейчас есть дела поважнее.
– Веди, – сказал я Агафье.
– Веди, конечно… – снова тихонько забубнил солдат. – Сам-то барин до отцовских покоев не доберётся. Почитай полгода не был, поди уж и не признает…
Я снова выглянул из-за бабки, хмуро посмотрел на наглеца. Тот сразу же начал усердно изображать невинность. Вытаращился теперь в другую сторону, на другое дерево. Благо этих деревьев до черта и больше.
Да кто таков этот мужик? Я бы его отругал за неуважение, только в душе не имею ни малейшего понятия, как звать стервеца и кем он является.
– Соскучился больно по тебе, Агафьюшка, – ласково сообщил я бабке, игнорируя высказывание солдата. – Лишнюю минуточку вместе побудем.
На самом деле мне, конечно, Шапокляк вообще никаким боком не упёрлась, но суть в том, что без её помощи я папеньку буду искать по этому дому до завтрашнего утра. Потому что не знаю, где находятся его покои.