Ната Кольт и Часы апокалипсиса

Глава 1. Добро пожаловать в Красный Котёл

«В этом городе даже часы лгут. Но только я слышу, как они лгут.» — Ната Кольт.

Она проснулась оттого, что кто-то очень аккуратно, очень методично и совершенно безнадёжно шипел.

Шипение шло из-за стены, ровно каждые сорок секунд: сорок один, сорок два… — Ната поймала счёт на середине и, не открывая глаз, довела до конца. Тридцать восемь. Пауза. Клапан паровой трубы выпускал пар коротким, злым выдохом, как старик, которому надоело жить, но который всё ещё считает своим долгом портить воздух.

Она открыла глаза и уставилась в трещину на потолке — длинную, изогнутую, похожую на карту реки, которую никто никогда не нарисует. Потолок был очень высокий. Окно — очень низкое, под самым потолком которого, впрочем, и окна-то не было: узкая щель в стене, забранная решёткой, за которой уже серело утро.

«Красный Котёл», — сказала она себе. И, после паузы: — Мёртвая курсантка. Часы, идущие назад. Человек с паровой рукой.

Последняя мысль легла тяжелее прочих, и Ната, к своему раздражению, поняла, что думает не о руке, а о глазах. Серых. Спокойных. С каким-то очень неприятным для неё свойством: когда этот человек смотрел, ей хотелось выглядеть умнее, чем она есть, — а такое желание в её жизни не возникало ещё ни разу.

— Придётся держаться, — сказала она потолку.

Потолок не возражал.

Она села, и позвонки хрустнули — с тем сухим, отчётливым звуком, с каким ломается хорошо просушенное печенье. Медальон на шее лежал между ключицами, тёплый, тяжёлый; за ночь он словно бы набрал вес. Ната накрыла его ладонью. «Они позовут. Иди» — так было написано в записке, оставленной человеком с паровой рукой, тем, другим, первым, — тем, кто учил её три года и исчез, не попрощавшись.

Они позвали. Он не сказал, что будет дальше.

Комната была казённой до оскорбительности: железная койка, тумбочка, жестяной рукомойник, стул с вытертой обивкой и — на стене — пожелтевший плакат с разрезом часового механизма. Внизу плаката рукой, явно не печатной, было выведено: «ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ. НЕ ТРАТЬТЕ НА СЕБЯ». Кто-то — очень давно, судя по цвету чернил — приписал под этим, мелко и злобно: «А на кого тогда?»

Ната посмотрела на плакат и усмехнулась.

— Вот и я о том же, — сказала она.

Вода в рукомойнике была ледяной, с металлическим привкусом, и это было честно: в мире, где всё шипит, греется и врёт, ледяная вода — единственная, что не притворяется. Она умылась, растёрла лицо ладонями, натянула выданный мундир: красный китель, чёрные брюки, нагрудный знак в виде котла с клубами пара. Ткань была новой и потому жёсткой, сидела по фигуре так, как сидят вещи, сшитые по мерке, а не по человеку: подчёркивала всё, что можно было подчеркнуть, и ничего не скрывала.

В треснутом зеркале на неё смотрела блондинка двадцати трёх лет, с лицом человека, который слишком хорошо знает, сколько стоит кусок хлеба, и с фигурой, из-за которой её всю жизнь недооценивали ровно до того мгновения, пока она не начинала говорить. Бюст пятого размера был её проклятием и её инструментом — в зависимости от того, кто смотрел.

— Мисс Кольт, — сказала она отражению. — Та самая, что нашла труп вместо экзамена. Уже легенда. Осталось не стать экспонатом.

Она застегнула воротник, спрятала медальон под китель — и вышла.

В коридоре пахло горячей медью, мастикой для пола и чужим одеколоном, слишком дорогим для казённого здания. У стены стоял высокий студент — светловолосый, с надменным лицом и ботинками, начищенными до такого блеска, что в них отражалась люстра. Он чистил ногти отвёрткой. Отвёрткой, а не пилочкой, — и Ната отметила это раньше, чем отметила его лицо.

— Так, значит, это ты, — сказал он без вопросительной интонации.

— Зависит от того, кто «это». — Ната остановилась в двух шагах, ровно на расстоянии, с которого можно и рассмотреть, и отступить. — Если ты про часы — да, я. Если про то, что я не сдохла от страха, — тоже я. Если про бюст — тут ничего не поделаешь, природа.

Студент на мгновение растерялся — и это было приятно. Потом усмехнулся, убирая отвёртку в нагрудный карман, и Ната успела заметить на рукояти маленькое клеймо: две скрещённые шестерёнки.

— Кайл Варрент. Второй курс. Дом Варрентов. — Он сказал это так, как другие говорят «доброе утро»: без нажима, потому что не сомневается, что его и так услышат. — Наверное, слышала.

— Наверное, — согласилась Ната. — Вы из тех, кого звук собственного имени приводит в восторг.

Кайл нахмурился. Он был красив той породистой, чуть смазанной красотой, которая портится от первого же вопроса о деньгах; и он это знал, и потому держался чуть прямее, чем нужно.

— Ты, я смотрю, не боишься, — сказал он.

— Боюсь. Но не вас.

Он не успел ответить: по коридору летела девушка — рыжая, в лётном комбинезоне, с очками на лбу и гаечным ключом, заткнутым за пояс, как кинжал.

— Ната Кольт! — заорала она на весь этаж, и где-то за стеной кто-то уронил что-то металлическое. — Ты та самая! Я слышала, ты нашла труп с часами в зубах! Детка, ты теперь звезда!

— А ты?

— Эльвира Нокс. Пока — курсантка. По выходным — пилот учебного дирижабля, если его, конечно, не разберут на запчасти за мою же стипендию. — Она широко улыбнулась, и улыбка у неё была как её голос: без полутонов. — Если кто-нибудь захочет тебя убить после того, как ты раскроешь это дело, — дёргай меня. Вывезу на Пустоши. Знакомство с кладбищем входит в цену.

Ната посмотрела на неё и впервые за утро почувствовала, что не одна. Такое случается редко и всегда некстати; она давно научилась не привязываться к людям, которые предлагают помощь, — потому что помощь в её жизни обычно шла в комплекте с долгом.

— Держись, Нокс, — сказала она. — Если выживу — напьёмся за мой счёт.

— Если выживешь, — поправила Эльвира, — я напьюсь за твой счёт. Это разные вещи.

Они пошли вниз — по витой чугунной лестнице, мимо портретов бывших директоров, заросших паутиной так густо, что лица на них читались только по рамам, мимо табличек, написанных от руки и явно после того, как кто-то очень устал от инструкций: «НЕ ЗАХОДИТЬ БЕЗ ПАРАШЮТА», «СТОП-КРАН НЕ ТРОГАТЬ — ВЫ ВЗОРВЁТЕ ГОРОД», «КУРИТЬ ТОЛЬКО В ПРОМЕЖУТКАХ МЕЖДУ СМЕРТЯМИ».

— Слушай, — Эльвира понизила голос, — раз уж ты теперь стажёр, тебе положено знать то, чего тут не положено знать. Школа — не приют для гениев. Это кузница. Нас почти не учат тому, что написано в буклетах. Нас учат выживать там, где другие умирают, и молчать там, где другие трещат.

— Молчать я умею, — отозвалась Ната. — Проблема в том, что иногда язык чешется.

— Не чеши. Треснешь — станешь экспонатом. — Эльвира перепрыгнула через ступеньку, на которой не хватало набалдашника, и обернулась. — Первый курс год назад почти весь вывезли на Пустоши после провала одного задания. Говорят, не все доехали. А тем, кто доехал, — она повела рукой, — выдали новые имена и велели забыть, что они были.

Ната остановилась. В памяти встали цифры из папки: сорок принятых, семьдесят один «возврат». Чернила трёх оттенков. Смазанная подпись в графе «Кто принял».

— Нокс, — сказала она тихо, — а ты хочешь выжить?

— Очень, — бодро ответила Эльвира. — Поэтому дружу с летающими штуками. Если что — я первая подниму дирижабль и в последнюю минуту помашу тебе, чтобы ты успела запрыгнуть. А не успеешь — расскажешь потом в красках, как это было красиво.

— Обязательно, — сказала Ната и подумала: «Если будет кому рассказывать».

Главный зал был собором и машинным отделением одновременно, и в этом не было ни капли иронии: витражи изображали не святых, а знаменитых сыщиков — с лупой, с револьвером, с отрубленной рукой, прижимающей к груди папку; между витражами висели шестерни размером с телегу, медленно проворачиваясь в пахнущем маслом воздухе; а в центре бил фонтан — не воды, а пара, и из этого пара торчала музейная модель виселицы, у которой вместо верёвки висело ожерелье из карманных часов.

Ната остановилась и посмотрела на часы. Десятка полтора корпусов, разные эпохи, разные мастера — и все остановились на разном времени. Как будто кто-то собирал не украшение, а список.

— Здесь всегда так? — спросила она.

— Всегда, — сказала Эльвира. — Это подарок выпуска тысяча девятьсот… не помню. Считается, что это мило.

— Это отвратительно.

— Это Котёл, детка. Здесь всё либо отвратительно, либо красиво, и обычно одновременно.

У фонтана стоял Кайл — уже не один, с двумя курсантами в красных мундирах. При появлении Наты они замолчали с той слаженностью, которая выдаёт не воспитание, а привычку.

— А, стажёр, — сказал Кайл. — Идёте смотреть, как директриса раздаёт первые наряды?

— Идём. — Ната подошла ближе, чем требовали приличия, и посмотрела ему прямо в лицо. — А вы, наследник, уже получили свой? Какой будете носить первым — с золотой каймой или с серебряной?

— Оба, — невозмутимо ответил Кайл. — Один для парадов, другой для работы. Дед говорил: «Одевайся так, чтобы тебя нашли и в толпе, и в трущобах. В трущобах — по заплаткам, в толпе — по осанке».

— У вашего деда, судя по всему, было чувство юмора.

— Было, — коротко сказал Кайл, и на его лицо легла тень — быстрая, как облако на воду. — Он исчез, когда мне было десять. Как и многое в этой школе.

Ната отметила: «исчез» — не «умер». Но спрашивать не стала. Спрашивать нужно тогда, когда ответ можно проверить.

К ним подошёл Аврелий Буш — в выходной жилетке, с саквояжем, из которого торчали пинцеты и моток провода.

— Мисс Кольт. У меня к вам деловой разговор, но сначала — беглый инструктаж. Никогда не стойте под вентилятором в главном зале: он падает раз в семестр, и расписание не совпадает с расписанием занятий. Никогда не опирайтесь на маятник в прихожей: он снимает мерку и запоминает вес. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не пытайтесь открыть сейф в кабинете директрисы.

— Доктор, — Ната приподняла бровь, — вы только что выдали инструкцию для взломщика, а не для детектива.

— Для детектива это почти одно и то же, — сказал он. — Разница в том, что у детектива поверх отмычек надета чистая совесть, а у взломщика — грязная рубашка. Впрочем, в нашем деле и рубашки бывают одинаковые.

У фонтана появилась мисс Плюм. Зал стих не сразу — по частям, как остывающий механизм: сначала ближние, потом дальние, потом те, кто делал вид, что не замечает.

— Леди и джентльмены. Я знаю, о чём вы думаете. Вчера мы потеряли одну из наших — курсантку Веру Кант. Полиция Полиса, по понятным причинам, в дела школы не лезет. Поэтому расследование поручено лучшему из наших: куратору особых расследований Люциусу Вейну. — Она выдержала паузу ровно такую, чтобы все успели перевести дыхание. — И его новому стажёру.

Ната почувствовала, как все взгляды разом легли ей на плечи, — и не опустила головы. Взгляды, как и людей, она умела читать по весу.

— Ната Кольт вступает в дело как стажёр с сегодняшнего дня. Доступ к материалам класса А — да. К классу Эс — нет. Вопросы?

— Один. — Ната шагнула вперёд. — Где тело?

— В анатомичке. — Мисс Плюм посмотрела на неё внимательно и, кажется, осталась довольна. — Доктор Буш проводит вскрытие. Можете спуститься.

Ната кивнула и пошла к двери. За спиной шёпот взметнулся, как вспугнутые голуби, — и в этом шёпоте она разобрала два слова отчётливее прочих: «класс Эс».

Анатомичка была в подвале, где пахло формалином, озоном и — слабо, поверх всего — миндалём. Ната остановилась на пороге и вдохнула ещё раз, чтобы убедиться. Миндаль. Тот же запах, что в аудитории, из лопнувшей паровой трубы.

Аврелий Буш стоял над телом в окровавленном фартуке, с лупами на глазах. Не оборачиваясь, он сказал:

— Не бойся. Она уже не боится, а я прикрываю глаза. Ты, судя по дыханию, тоже. Входи. Здесь холодно, зато не ходят часы.

— Часы, которые здесь ходят, беспокоят меня больше, — ответила Ната, подходя к столу.

Тело Веры Кант лежало на цинке. На шее — багровая борозда; глаза открыты и смотрят в потолок с тем выражением, с каким люди смотрят на что-то, что их удивило, но уже не касается. В зубах — часы. Те самые; доктор снял с них отпечатки и положил на отдельную тарелку под стеклянный колпак. Маленькая секундная стрелка ползла против часовой, и от этого зрелища у Наты заныло под ложечкой — так, как ноет зуб, когда рядом скребут металлом.

— Что за механизм? — спросила она.

Аврелий снял лупы и посмотрел на неё устало, как смотрят люди, которые давно перестали удивляться и очень хотят, чтобы удивлялись за них.

— «Часы Пожирателя». По легенде, тому, кому их вкладывают в рот, забирают всё время, которое он мог прожить. Технически — двадцать три шестерни, пружина из видония (живой металл, помнит форму) и один узел, которого я не видел никогда. — Он помолчал. — Это не просто часы, Ната. Это послание.

— Кому?

— Думаю, школе. Потому что такие часы здесь уже появлялись. Много лет назад. — Он отвернулся к полке с инструментами. — И тогда тоже началось с одной девушки.

Ната не стала спрашивать, что было дальше. По тому, как доктор держал спину, было видно: он расскажет — но не сейчас и не в подвале.

— Можно ближе? — попросила она.

Аврелий снял колпак. Ната наклонилась так низко, что почти касалась стекла носом, и стала смотреть не на стрелку, а на всё сразу — как смотрят на механизм, который не хочет работать: целиком, не отводя глаз, пока взгляд не начнёт различать зазоры.

Двадцать три шестерни. Она пересчитала. Двадцать три. После каждого полного оборота секундной стрелки в корпусе что-то щёлкало — тихо, но отчётливо, как щёлкает язычок замка, когда ключ уже повернули.

Потом она увидела то, чего не увидел доктор: на обратной стороне корпуса, у самого края, была крышка — крошечная, в полногтя, — и из-под неё торчала капля воска. Не металл. Воск. Кто-то запечатал тайник свечой, а потом снял печать — и не до конца.

— Доктор, — сказала она ровно. — Здесь есть тайник.

Аврелий подскочил с быстротой, которой в нём не предполагалось. Две минуты, пинцет, тихая ругань — и на ладони у него лежал крошечный квадрат плёнки, микрофильм.

— Это невозможно, — прошептал он. — Последний раз такое я видел… — он замолчал, и Ната поняла, что «последний раз» был не в этом городе. — В общем, нужен проектор.

— У кого?

— У Вейна. У него единственный рабочий.

Они поднялись наверх, и всю дорогу Ната считала. Секундная стрелка ползла назад; каждый оборот — минута; она прикинула скорость, потом расстояние до полуночи, потом ещё раз проверила себя, потому что ошибиться здесь было бы непростительно.

— Аврелий. Сколько осталось?

Доктор глянул на часы, пошевелил губами и побледнел — не театрально, а по-настоящему, так, что веснушки на носу стали заметнее.

— Если считать до полуночи — чуть меньше двадцати трёх часов.

Ната улыбнулась. Слишком спокойно, с её точки зрения, — но по-другому она не умела.

— Значит, у нас сутки. Начинаем, доктор. Добро пожаловать в «Красный Котёл».

Кабинет Люциуса Вейна был на верхнем ярусе западной башни. Внутри пахло маслом, озоном и можжевеловой настойкой — горько, пряно, так, что перехватывало горло. Стены занимали стеллажи с чертежами; в центре стоял стол, заваленный шестернями и разобранными механизмами; вместо одного из окон висела огромная голографическая карта Полиса, мерцавшая голубым, — и по этой карте бежали тонкие светящиеся линии, похожие на нити в ткани.

Люциус стоял у стола, спиной к двери. Он не обернулся — и Ната поняла: услышал, как она вошла. Услышал и решил не оборачиваться.

— Проектор, — сказала она. — У вас есть проектор.

— Есть. — Он повернулся, и медная рука — сегменты, шарниры, крошечные поршни — легла на край стола. На тыльной стороне ладони была выгравирована шестерёнка с крыльями. — Но прежде чем я его включу, мисс Кольт, я хочу задать вам один вопрос. Кто, кроме вас и доктора, знал, что микрофильм в часах?

— Никто. — Ната подошла ближе. — Мы нашли его при вас.

— Вот именно, — сказал он тихо. — И это значит, что кто-то очень хочет, чтобы мы его нашли. И очень рассчитывает, что мы придём сюда.

Ната остановилась в шаге от стола. Между ними было не больше метра — расстояние, на котором человек либо отступает, либо перестаёт врать.

— Красивая, — сказала она, кивнув на его руку. — Шестерёнка с крыльями. Символ?

— Память о старом наставнике, — ответил Люциус. — Мы все здесь носим своих мертвецов, мисс Кольт. Только кто-то носит их в сердце, а кто-то вживляет в титан.

— Я выросла у мастеров, — сказала она. — И знаю: металл помнит прикосновения лучше, чем плоть.

Он посмотрел на неё — долго, без улыбки, — и в его серых глазах мелькнуло то самое, что она заметила вчера: интерес, от которого ей хотелось быть умнее, чем она есть.

— Вы играете с огнём, — сказал он.

— Умею, — ответила она. — Обращаться с огнём.

Он не отстранился. Медная рука поднялась — медленно, не угрожающе — и прохладные сегменты легли ей под подбородок, приподнимая лицо. Импульс вибрации прошёл по металлу, отдался в челюсти, в шее, ниже — и Ната, к своему стыду, почувствовала, как соски натянулись под жёсткой тканью мундира.

— Мисс Кольт, — сказал он, почти шёпотом, — я знаю, что вы делаете. Я слишком хорошо знаю этот приём.

— Какой приём? — Она подняла на него глаза, стараясь, чтобы лицо осталось невинным, и чувствуя, что не получается. — Я просто изучаю улики, мистер Вейн. Это часть ремесла: подойти близко. Так близко, чтобы человек забыл про свои механизмы и начал думать про… кое-что другое.

Металл скользнул по её щеке к виску, спустился к шее, к воротнику — и остановился, не пересекая границы. Ната прикрыла глаза. Пар в комнате стал горячее, воздух — гуще, и в этом воздухе отчётливо, как никогда, пахло можжевельником.

— Мистер Вейн, — выдохнула она. — Вы собирались показать мне микрофильм.

— Собирался, — ответил он и отпустил её. Металл тихо щёлкнул. — Но сначала, кажется, мне стоит уточнить, кто из нас ведёт расследование.

— А вам не всё равно? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Мне не всё равно.

Он шагнул к проектору — и в этот момент Ната поняла, что не хочет, чтобы он отходил. Это было глупо, не вовремя и совершенно не относилось к делу; но в её жизни всё, что не относилось к делу, оказывалось самым важным.

— Мистер Вейн.

Он обернулся.

— Я не про микрофильм, — сказала она. — И вы это знаете.

В комнате стало очень тихо — так тихо, что слышно было, как за стеной, в башне, ровно и глубоко дышит механизм.

Люциус подошёл. На этот раз он не поднимал металл — он взял её лицо человеческой рукой, тёплой и шершавой, и посмотрел так, что у неё перехватило дыхание.

— Ты уверена? — спросил он — и «ты» вышло у него само, как прорыв плотины.

— Я никогда не говорила, что «да» легко, — ответила она. — Но я говорю «да» не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу.

— Тогда скажи ещё раз. Вслух. Я хочу слышать, а не угадывать.

— Да, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя.

Он поцеловал её — не касанием кончиков, как вчера в дверях, а глубоко, требовательно, так, что у неё подкосились колени и пришлось взяться за его плечи. Пахло от него можжевельником, табаком и металлом, и этот запах опьянял сильнее любой дряни, которую она пробовала на Пустошах.

Он подхватил её и усадил на край стола — прямо на разложенные чертежи, которые тихо захрустели под ней. Ната обхватила его ногами, притянула ближе, и почувствовала сквозь ткань, как он твёрд, как тяжело и часто дышит. Её собственное тело отвечало раньше, чем она успевала подумать: жар между бёдер, натянутая до боли кожа, дрожь в коленях.

Он расстегнул её китель — пуговицы пошли одна за другой, без спешки, — и сдвинул рубашку с плеч. Прохладный воздух лёг на грудь; а потом его губы накрыли сосок, и Ната выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Он делал это медленно, тягуче, с влажным звуком, от которого у неё поджались пальцы ног; вторая рука — человеческая — легла на другое полушарие, сжала, отпустила, снова сжала, и от этой простой, грубой нежности у неё внутри всё поднималось и наливалось.

Металл коснулся её бедра. Холодный — резко, до мурашек, — и Ната дёрнулась, но не отстранилась. Сегменты поползли вверх по внутренней стороне бедра, и вибрация шла впереди них, тонкая, как касание струны; она почувствовала её кожей, потом глубже, и у неё вырвался короткий вздох.

— Не бойся, — сказал он ей в шею.

— Я не боюсь, — ответила она, и это была правда. — Я боюсь только одного: что ты остановишься.

Он рассмеялся — низко, удивлённо — и прижался лбом к её лбу.

— Ты опасное оружие, мисс Кольт. И я, пожалуй, впервые за десять лет делаю глупость, от которой меня никто не отговорит.

Она стянула с него рубашку — нетерпеливо, как стягивают упаковку с инструмента, — и провела ладонями по груди, по животу, чувствуя под пальцами шрамы и тепло. Металлическая рука легла ей на поясницу, и вибрация прошла по позвоночнику, отдалась в затылке, и Ната застонала ему в губы.

Он вошёл в неё медленно, до конца, и замер, давая привыкнуть. Она обвила его ногами, притянула ближе, и он начал двигаться — глубоко, ровно, с той пугающей точностью, с какой его руки, вероятно, держали инструмент. Каждое движение было выверенным, и от этой выверенности сходило с ума сильнее, чем от любой грубости: он словно знал её тело на два шага вперёд.

Металл остался на её бедре — и вдруг ожил. Вибрация усилилась, поднялась выше, легла между ними, и Ната вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину, потому что это было слишком — слишком точно, слишком глубоко, слишком хорошо.

— Не молчи, — сказал он, хрипло. — Я хочу слышать, как ты сходишь с ума.

— Тогда иди так, чтобы я сошла.

Он подчинился. Ритм стал жёстче, и металлическая ладонь, скользнув ниже, нашла то место, где всё уже было натянуто до предела, — и вибрация прошла по нему горячей волной. Ната выгнулась, уронила голову ему на плечо и почувствовала, как внутри поднимается тугая, дрожащая волна, как она растёт, как подступает к горлу.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу видеть.

Она подняла голову — и это стало последней каплей. Волна разбилась, острая, слепящая, — и она кончила с криком, который он заглушил поцелуем, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него. Он догнал её почти сразу, с глухим стоном, прижавшись к ней вплотную, и несколько мгновений они сидели так, сплетённые, на столе среди смятых чертежей, тяжело дыша.

Паровая рука, успокаиваясь, гладила её бедро — медленно, почти нежно.

Люциус прижался губами к её виску.

— Теперь, — сказал он, — когда мы разобрались, кто из нас ведёт, — он улыбнулся в полутьме, — позвольте показать вам настоящий микрофильм. Тот, что нашли в часах. Он в моём сейфе, а не в проекторе, который я вам продемонстрировал для отвода глаз.

Ната села, поправила рубашку и усмехнулась, хотя сердце ещё колотилось:

— Вы, мистер Вейн, умеете вести дела. Сначала выпотрошить душу, потом — сейф.