Дом по ту сторону

Глава 1. Котёл

У отцов писано, что в аду грешников варят в котлах. Котлов я сам не видел и потому свидетельствовать о них не могу.

Его опустили в котёл на третьей минуте, и он закричал.

Свет в зале держали тёмно-красным, потому что при другом свете не видно, как расплав входит в трещины, и в этом свете всё выглядело хуже, чем было. Четверо санитаров держали старика длинными шестами с развилками на концах — под мышки и под колени, чтобы пластины лежали на металле, а не на их руках, — и опускали медленно, без рывков. Он бился, хрипел и ругался словами, которых Велар не слышал от отца с тех пор, как в одиннадцать лет разобрал домашний охладитель посмотреть, что внутри, а собрать обратно не сумел. Рога у старика, жёлтые и растрескавшиеся по всей длине, стучали о край котла; хвост хлестал воздух и ни во что не попадал. Над поверхностью стоял тяжёлый кислый пар. Вокруг холодных пластин расплав темнел; там, где трещины доходили до живого слоя, со дна поднимались медленные пузыри.

— Ещё минуту, — сказал санитар у панели, не поднимая глаз. — Пусть привыкнет. На прошлой неделе он мне палец сломал.

— Он и мне ломал, — сказал Велар. — Давно.

Санитар впервые на него посмотрел, решил, что это шутка, и смеяться не стал. Через минуту отец затих. У стариков эта боль проходит быстро: под старыми пластинами чувствительность гаснет первой и возвращается последней, и на смену боли приходит тяжёлое ленивое тепло, ради которого они потом являются сюда без записи, выдумывают новые трещины и просят ещё. Шесты убрали. Доран Корен остался сидеть в котле по плечи, закрыв глаза, и от его плеч вверх потянулись тонкие нити пара.

Велар сел на скамью для посетителей. Желоб для хвоста в спинке был рассчитан на кого-то потоньше, и Велар устроился боком, на самом краю. В зале стояли четыре котла, работал один. У дальней стены двое мастеров по панцирю вполголоса выясняли, чья очередь чистить слив, и, судя по тому, как один из них прижал хвост к ноге, очередь была его. В автомате у входа Велар взял стакан горячего настоя; настой оказался на полградуса холоднее, чем он любил, и он подкрутил нагреватель на донышке, подождал, подкрутил ещё раз и только потом отпил.

Над котлом висела панель. Температура расплава стояла у верхней границы допуска — не за ней, но там, где кончается запас. Велар уже прикидывал, кому и в какой форме об этом написать. Одёрнул себя. Установка была не его. Лечебница на Глубоком ярусе варила стариков два века без его советов и, если верить отцу, варила хорошо.

— Пришёл, — сказал Доран, не открывая глаз. — А я думал, пришлёшь ту штуку, которая отвечает твоим голосом.

— Я обещал прийти.

— Ты много чего обещал.

Отец подвигал нижней челюстью, проверяя, все ли пластины легли на место, и открыл глаза. Защитные плёнки на них помутнели от пара, и он долго моргал, сгоняя муть.

— Ну что, — сказал он, — нашли свою дырку в мире?

— Её нашли до меня.

— Но лезть в неё собираешься ты.

Санитар у панели поднял голову и посмотрел на Велара внимательнее: должно быть, узнал по новостям. Велар отвернулся к котлу.

— Окно через тринадцать суток.

— Тринадцать, — повторил отец, будто пробовал число на зуб. Сорок лет он учил детей истории и до сих пор переспрашивал каждое число, которое ему не нравилось. — И сам пойдёшь?

— Я руководитель экспедиции.

— Я не про должность спросил.

— Сам.

Доран помолчал. Расплав у его груди понемногу тускнел: там, где трещины затягивались, жар уходил внутрь, и светлые пятна на поверхности гасли одно за другим. Велар следил за ними, как следил бы за любым процессом, у которого есть начало, конец и скорость, и через некоторое время заметил, что считает пятна.

— Тебе в детстве говорили, — сказал отец, — не ковыряй трещину, холодный вылезет.

— Мне это говорил ты.

— Вот видишь. Значит, наполовину я был прав: трещину ты расковырял. — Он коротко выдохнул несколько раз подряд, и грудь его загудела под расплавом: смеялся. — Посмотрим, что вылезет.

— Ничего не вылезет. Там холодно, давления почти нет и очень много воды. В таких условиях ничего сложного не держится.

— Это ты так думаешь или так оно и есть?

Велар хотел сказать, что так оно и есть, но отец сорок лет ловил учеников именно на этом, а Велар в своё время тоже сидел у него на уроках.

— Так оно и есть, насколько мы знаем.

— Ага, — с удовольствием сказал Доран и опустил подбородок к самому расплаву.

Санитар объявил, что осталось три минуты, потом подъём, потом остывание сколько велят, и чтобы без фокусов. Доран повторил «без фокусов» таким похожим голосом, что второй санитар, у дверей, фыркнул и сделал вид, что закашлялся.

— Севил приходила, — сказал отец уже другим голосом, ленивым и тёплым: расплав брал своё. — Позавчера. Сидела вон там, где ты сидишь, и рисовала меня в котле.

— Зачем?

— Сказала, для работы.

— Для какой работы?

Велар услышал свой голос и поморщился. В нём было как раз то, из-за чего Севил года три назад перестала рассказывать ему, над чем работает.

— Ей заказали лечебницу, — сказал отец. — Новую, на Верхнем ярусе. Какой там будет свет, на что будет смотреть тот, кому больно, где сядут такие, как ты, чтобы не мешать таким, как я. Вот она и пришла посмотреть на старика, которому больно. Нарисовала. Хорошо нарисовала, между прочим: я там злой и смешной.

Велар знал, что у Севил большой заказ: Иларен говорила за ужином. Он запомнил, что заказ от городского управления и что платят прилично. Про свет и про то, на что смотрит тот, кому больно, он не запомнил. Может быть, Иларен говорила и об этом, а он в это время думал о своём.

— Ты бы хоть раз посмотрел, что она рисует, — сказал Доран.

— Я смотрел.

— Ты смотрел, сколько ей за это платят.

Терминал на поясе дёрнулся коротко, дважды: так он звал только с работы. Велар полез за ним, и вместе с терминалом из кармана выскользнула маленькая тусклая пластинка на обрывке шнура и звякнула о пол. Санитар у дверей поднял её раньше, чем Велар успел нагнуться, и повертел в пальцах. Детский домашний ключ старого образца; по краю было неровно выцарапано кольцо с двумя рожками — так Севил в девять лет рисовала себя.

— Ваше?

— Дочери.

Ключ давно ничего не открывал: замки в доме с тех пор меняли дважды. Севил сунула его отцу в карман, когда ей было девять, и забыла, и с тех пор Велар каждый раз собирался его выбросить. Он убрал пластинку и посмотрел на экран.

Писал Севар Нарвен. Севар писал так, будто за каждую лишнюю частицу с него брали деньги: без формы источника, без вежливых окончаний, бывало, и без глагола. Сообщение и сейчас было коротким — «Камера ночью вдохнула. Внутри чужое. Видел сам», — но последнее слово стояло в полной форме очевидца. Эту форму в школе учат ставить в протоколах аварий, а в обычной переписке её не ставит никто, потому что она звучит как присяга. Севар не ссылался ни на приборы, ни на ночную смену. Он видел своими глазами и хотел, чтобы Велар понял это сразу.

Велар встал.

— Иди, — сказал отец, снова закрывая глаза. — Если вылезет холодный, приведи показать.

У дверей Велар задержался и сказал санитару у панели:

— Расплав у вас на верхней границе.

— Я знаю, где у меня граница, — ответил санитар, не поднимая головы.

* * *

Лечебница стояла на Глубоком ярусе, у старого рифтового склона, где город теплее и дешевле, а Институт аномалии — на краю Верхнего, где прохладнее и дороже, и между ними было шесть станций тоннельного поезда и долгий подъём. В вагоне, как всегда в начале смены, было тесно. Велар встал у дверей и взялся за поручень обеими руками. С тех пор как в двадцать лет он на резком торможении раскроил о такой же поручень левый рог, он держался в вагонах только так. Когда его лицо стали показывать в новостях, кто-то написал, что скол у руководителя проекта «наверняка остался со службы», и опровергнуть это было невозможно, потому что прямо никто ничего не утверждал. Чей-то хвост лёг ему поперёк стопы. Хозяин хвоста смотрел в свой терминал с видом существа, к которому хвост отношения не имеет.

Велар открыл журнал ночного окна. Окно было плановое, зондовое, одно из многих, и он не стал бы его смотреть раньше вечерней сводки, если бы не Севар. Перед каждым открытием переходную камеру выстуживали и откачивали до условий той стороны, чтобы горловина держалась ровнее и на её краях не было перепада, а давление ставили чуть ниже чужого — с небольшим запасом, чтобы при открытии отсюда туда не ушло ничего. Велар пролистал кривую до момента открытия. В последние секунды перед окном давление в камере, вместо того чтобы остановиться на уставке, продолжило падать и встало почти вдвое ниже: на линии откачки не закрылся клапан. Автоматика отметила провал и подняла тревогу. У дежурного было несколько секунд, чтобы прервать окно, и дежурный вручную подтвердил продолжение.

Велар вернулся к этой отметке и посмотрел на неё ещё раз. Потом ещё. Дежурным в ночной смене стоял Келин Дорел, младший техник, тот самый, который вешал записывающие блоки на всё, что двигалось и не двигалось, и которого на прошлой неделе включили в состав экспедиции.

Внизу, в сводке параметров той стороны, была ещё одна строка, которую Велар сначала пропустил. Давление там за последние сутки поднялось. Немного, на доли, и ни на что не повлияло; но поднялось само, без причины, которую можно было бы назвать, а в моделях, по которым он через тринадцать суток собирался вести туда девять человек, давление той стороны было постоянным. Ни один из полусотни зондов не прожил там достаточно, чтобы заметить, что оно меняется. С калибровочных окон в сводку шла одна геометрия, остальное фильтр выбрасывал. Велару это не понравилось. Ему вообще не нравились неизвестные из ночного журнала.

Терминал завибрировал вызовом. На экране стояло: «Совет безопасности Содружества. Приёмная главы Совета». Велар сбросил вызов. Через минуту вызов повторился, Велар сбросил и его, и хозяин хвоста, оторвавшись от своего экрана, посмотрел на него с уважением того, кто сам бы так не смог.

На Верхнем ярусе поезд выходил из тоннеля на старый виадук, и на полминуты весь Сарвел оказывался внизу, за стеклом. Велар смотрел на город каждое утро и каждое утро прислушивался, как поют деформационные швы виадука, когда камень прогревается после ночи. Город спускался по рифтовому склону уступами. В старом квартале по открытым желобам текли соли отопления, и улицы светились оранжевым — наверное, так же они светились и при деде его деда. Выше стояли тепловые башни, сбрасывающие жар в небо, а небо висело низко, медное и плотное, и далеко над плато, у самого края видимого, медленно шла гроза: разряды ходили внутри облаков и не касались земли.

Через тринадцать суток он будет стоять там, где никакого неба над головой, по расчётам, нет вовсе: только пустота, светлая и холодная, до самого конца. За двадцать лет работы он ни разу не попробовал себе это представить. Поезд ушёл обратно в тоннель, и стекло снова стало чёрным.

* * *

На входе в институт стоял лишний охранник — не институтский, в сером — и проверял пропуск Велара дольше, чем было нужно. В кольцевом зале горел дежурный свет. Генераторы стояли по кругу, тёмные, остывающие после ночи, а посреди круга, на массивных опорах, лежала переходная камера: короткий толстостенный цилиндр с одним смотровым окном, от которого во все стороны расходились жгуты кабелей и трубы.

Севар ждал у окна, сложив на груди тяжёлые руки. Рядом переминался Келин Дорел, обвешанный записывающими блоками, и края его рогов светились тонкими тёплыми полосками. Сам он этого, конечно, не видел, а все остальные видели.

— Клапан? — спросил Велар вместо приветствия.

— Клапан на линии откачки, — сказал Севар. — Мой клапан. Я его ставил, я его проверял, я его в отчёте хвалил. Сейчас он лежит у меня на столе разобранный и делает вид, что ни в чём не виноват. — Он помолчал. — Теория, как обычно, нуждается в гаечном ключе. Только на этот раз с ключом надо было лезть ко мне.

— Ты видел провал и не закрыл, — сказал Велар Келину.

— Да.

— Почему?

Келин посмотрел на Севара, но Севар смотрел в окно камеры.

— Окно стояло ровно, — сказал Келин. — Совсем ровно, ни одной дрожи на краях. Зонд шёл на возврат. Если бы я закрыл, мы бы его потеряли, а это третий зонд, который там вообще прожил больше минуты. — Он запнулся и добавил тише: — И я хотел посмотреть, что будет.

Велар ждал оправданий, но Келин больше ничего не сказал. На его месте, в его годы, Велар закрыл бы окно. Он знал это о себе совершенно точно и не мог решить, хорошо это или плохо.

— Отчёт, — сказал он. — Полный, по секундам. В форме очевидца.

— Я всё снял, — быстро сказал Келин. — С самого вдоха. Хотите посмотреть?

— Сначала камеру.

Смотровое окно было толщиной в ладонь. Камеру после окна не открывали, только загерметизировали, и держали в тех условиях, в каких она осталась, — холодной, с чужим воздухом внутри, — пока не придёт биологическая группа; стены и стекло изнутри по-прежнему охлаждались. Стекло запотело. Велар никогда не видел, чтобы стекло запотевало так: не ровной дымкой, а мелкими каплями, которые сливались одна с другой, тяжелели и, без насоса и без уклона, который кто-нибудь рассчитал, начинали ползти вниз, оставляя за собой чистую дорожку. Он смотрел, как одна капля догнала другую, стала больше и поползла быстрее. Всю жизнь он работал с водой — в реакторных контурах, в охладителях, в лабораторных петлях, — и всю жизнь вода была у него в трубах, под давлением и под присмотром. Здесь она текла сама, по холодному стеклу, будто ей так и полагалось.

Сквозь чистые дорожки между каплями был виден пол, и у опор зонда на полу лежал мусор. Велар не нашёл для этого другого слова и потом, когда его спрашивали, так и говорил: мусор. Короткие светлые стебли, полые, как трубки, сухие, переломанные, — десятка два, рассыпанные веером от горловины к дальней стене. Серая пыль. Тонкий плоский лоскут с прожилками, тёмный, почти без цвета, сморщенный по краю. Лёгкая вещица с жёсткой осью посередине и тонкими нитями, расходящимися от оси в обе стороны; одна нить отстала от остальных и шевелилась, хотя ни один датчик в камере не показывал движения воздуха.

— Растения, — сказал Севар у него за плечом. — Или что у них там вместо растений. Мерен скажет.

— А это?

У дальней стены, там, где вдох кончился и всё, что он нёс, ударилось о металл, лежал лист. Велар назвал его про себя листом, потому что он был плоский и тонкий, но на лоскут с прожилками он не походил ничем. Светлый, сложенный вдвое, он упирался краем в стену и чуть приподнимался на сгибе. Три видимых края были ровными — ровнее, чем рвётся кора и колется слоистый камень, ровнее всего, что Велар встречал в природе, — а один угол был оторван, и по линии отрыва торчали короткие волокна. На той половине, что смотрела в окно, шли тёмные линии. Велар долго разглядывал их, прежде чем решил, что это не прожилки. Прожилки ветвятся. Эти линии шли рядом, сходились и расходились, загибались и замыкались сами на себя, а так не ведёт себя ни одна жила и ни одна трещина.

— Келин, — сказал он, не отходя от окна. — Покажи, что ты снял.

Келин протянул ему записывающий блок. На маленьком экране было черно: ночь на той стороне или то, что у них вместо ночи. Черноту по краям сминало искажение горловины, словно перед объективом держали толстую линзу и медленно её поворачивали. Потом в середине черноты зажглась маленькая яркая точка.

— Огонь, — сказал Келин. — Открытый огонь. Я сначала решил, разряд, но он горит, смотрите, он держится.

Точка покачивалась. Она плыла слева направо, медленно и ровно, на одной высоте, и Велар успел подумать, что для разряда это слишком долго, а для пожара слишком мало. Тут запись дёрнулась: пошёл вдох. Точку сплющило и потянуло к горловине, она мигнула и пропала, и экран сразу заполнил летящий мусор — стебли, пыль, тёмный лоскут, — а последним, переворачиваясь в воздухе, пролетел светлый прямоугольник; он ударился о стекло объектива и ушёл в сторону.

— Назад, — сказал Велар. — До того, как погасло.

Келин отмотал и включил тепловой слой. Рядом с огнём, чуть ниже его, на тёмном поле проступило пятно, едва заметное и размытое, чуть теплее камня вокруг.

— Вот, — сказал Келин. — Видите? Оно было рядом с огнём. Оно шло вместе с ним.

— Это шум. Такое пятно даст любой камень, который нагрелся за день.

— Камень не ходит.

— Ты не знаешь, что оно ходит. Ты знаешь, что пятно сдвинулось на трёх кадрах, а горловина в это время дышала. — Велар вернул ему блок. — И живое не бывает таким холодным.

Келин спорить не стал, но полоски на краях его рогов разгорелись ярче. Думать он будет своё.

— Из Совета звонили? — спросил Севар.

— Дважды.

— Мне трижды. И этот, в сером, на входе, был здесь раньше меня. У них, оказывается, стоит датчик на любое вскрытие камеры. Я, например, не знал.

Велар не ответил. Он подошёл к окну вплотную и, сам не зная зачем, положил ладонь на стекло. Стекло было холодным, ладонь сразу заныла, но руку он не убрал. Он держал её долго, дольше, чем следовало, и под ней на внутренней стороне капли начали съёживаться и пропадать, сначала посередине, потом к краям, пока на запотевшем стекле не проступил чистый отпечаток его руки: три длинных пальца и четвёртый, отставленный в сторону. Сквозь него лист у дальней стены был виден лучше, чем минуту назад, и тёмные линии на нём складывались в очертания, которым Велар пока не хотел искать названия.

— Позовите Мерен Илар, — сказал он.

— Она будет к обеду, — сказал Севар. — У неё доклад на кафедре.

— Позовите сейчас.

— Что ей сказать?

Велар убрал руку. Отпечаток на стекле начал медленно затягиваться каплями с краёв.

— Скажите, что я видел сам.