Кто-то должен доесть небо

Ани Еганян

Кто-то должен

доесть небо

Роман

1 Соль

Когда Вера разрезала грушу, из неё вытекло море.

Первая струйка попала на хлеб. Вера отодвинула хлеб к краю стола и подставила под плод ладонь. Груша была крупная, с бурым бочком и коротким черенком, возле которого обычно собирались осы. Осы в это утро не прилетели. Позже Вера много раз вспоминала их отсутствие, словно насекомые обязаны были её предупредить.

Вода стекала между пальцами. Она попробовала её кончиком языка.

Солёная.

— Боря, — позвала Вера.

Ответил радиоприёмник на холодильнике. Там рассказывали о ремонте дороги к перевалу. Дорогу ремонтировали третий год; по голосу диктора можно было понять, что теперь она почти готова, хотя вчера Борис вернулся с пробитым колесом.

Вера поставила обе половинки на блюдо. Из левой торчало семечко. Правая продолжала течь.

Плод лежал разрезом вверх. На ровной влажной поверхности медленно обозначался тёмный узор. Вера наклонилась, решив, что это сердцевинная гниль, которую она пропустила при сборе. Узор разошёлся на тонкие линии. Между линиями двигалось что-то белое.

Она сняла очки, протёрла их краем рубашки и снова надела.

Теперь был виден причал.

Он начинался у семечка и уходил в глубину, которой там не могло быть. Вера видела столешницу, край фарфорового блюда, чайную ложку с потемневшей ручкой. Между этими знакомыми вещами помещалась гавань. Вода в ней была зеленее той, что вытекала на стол. У стенки стояли три корабля с узкими серыми парусами. Четвёртый лежал на боку. Над ним двигалась чёрная пыль.

Вера выпрямилась так резко, что ударилась затылком об открытую дверцу шкафчика.

Боль была хорошая, точная. Она прижала ладонь к голове и постояла, глядя на синюю клеёнку. Приёмник всё ещё говорил о дороге. У кромки блюда растекалась лужа.

В ней что-то дёрнулось.

Кораблик был не больше рисового зерна. Один конец обломан, на другом торчала мачта. Возле мачты шевелилась светлая точка. Вера поднесла блюдо к окну, и точка подняла обе руки.

Она поставила блюдо обратно.

Сначала Вера выключила радио. Потом закрыла шкафчик. Ей почему-то показалось необходимым закрыть все шкафчики на кухне. Из коридора дуло; она притворила дверь и вернулась к столу.

Нож лежал лезвием к ней. На металле осталась полоска мякоти. По ней бежали маленькие чёрные фигурки.

Вера взяла нож за ручку и поднесла к блюду. Фигурки остановились. Некоторые упали. Она испугалась своего дыхания, задержала его и принялась искать, куда положить нож так, чтобы люди могли сойти. Привычная мысль — сполоснуть лезвие — ещё не успела исчезнуть из головы. Вера подумала её совершенно отчётливо. Потом её затошнило.

Она принесла из ванной зеркало, подложила под него два полотенца и устроила мостик от ножа к краю плода. Руки дрожали. Между зеркалом и грушей оставалась щель толщиной с волос; для тех, кто стоял на лезвии, это было ущелье. Вера подцепила чайной ложкой каплю воды и положила между краями. Капля округлилась, прилипла к стеклу. Один человек подошёл к ней и отпрянул.

— Я не знаю, — сказала Вера.

Голос прозвучал слишком громко.

Она отодвинула стул и села подальше. Нужно было кому-нибудь позвонить. Дочери, наверное. Но Ася была на работе и отвечала коротко, если Вера звонила до обеда. Позвонить Борису — он станет искать газовую утечку, а потом вызовет Зою. Зоя работала медсестрой и за долгие годы научилась при первом взгляде различать, к кому следует обращаться: к человеку или сразу к врачу.

Вера смотрела на кораблик. Он перестал двигаться. Светлая точка возле мачты лежала. Можно было решить, что это отблеск, если бы она не видела рук.

На подоконнике стояла лупа, которой Вера разглядывала щитовку. Она взяла её. В выпуклом стекле шлюпка стала деревянной: появились доски, обрывок каната, очень маленькая тёмная ступня. Человек лежал лицом вниз. Второй, которого Вера прежде не заметила, держал его за пояс и пытался перевернуть.

Она подняла ложку.

Второй человек оттолкнул её ногой.

Разумеется, она не почувствовала толчка. Но увидела его. Резкое движение, бессильное и вполне понятное. Так отталкивают руку, полезшую к раненому без спроса.

Вера положила ложку на стол.

Вошёл Борис. На рубашке у него расплылось мокрое пятно: он опять носил воду в дырявом ведре, хотя хорошее стояло в сарае. В руках держал ремень от насоса.

— Ну, что там у тебя?

Она указала на блюдо.

Борис долго смотрел. Сначала без очков. Потом достал их из нагрудного кармана, сел на её стул и нагнулся так близко, что Вера схватила его за плечо.

— Не дыши на них.

Он послушно отвернулся и выдохнул в сторону двери.

Снаружи стукнула упавшая груша.

Борис и Вера посмотрели в окно. Под деревом лежала жёлтая падалица. Вера утром собиралась скосить траву между рядами. Косилка была заправлена, шнур уже вытянут из сарая.

— Это, — начал Борис и замолчал.

На ноже кто-то побежал. Вера видела бегущего только как прерывистую чёрточку, но он добрался до острия и прыгнул. Тело описало крошечную дугу и исчезло в щели.

Борис отодвинул ремень подальше от стола.

— Полотенца нужны, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы не тряслось.

Он сложил старое вафельное полотенце вчетверо, подсунул под блюдо и убрал пальцы очень медленно, словно вытаскивал их из чужой раны.

2 Западный берег

В тот день Лиор собирался починить лестницу.

Сэна напоминала о ней с весны. Нижняя ступень прогнила, средняя шаталась, и Ина научилась перепрыгивать сразу через две, что приводило мать в ярость. В мастерской лежала подходящая доска. Лиор даже отпилил её по размеру, но потом понадобилось срочно менять шестерню в подъёмнике водокачки, и доска осталась под верстаком.

Утром Ина спустилась босиком, держа обе сандалии в руках.

— Не прыгай, — сказал Лиор.

— А ты сделай.

Сэна засмеялась на кухне. Он посмотрел на дочь, уже готовый рассердиться, но она стояла совершенно серьёзная. На правой щеке у неё отпечаталась складка подушки.

Он обещал вернуться к полудню.

У причала задержали груз. Прибывший из Верхних земель уголь оказался мокрым, весы показывали лишнее, и капитан требовал пересчитать мешки. Лиор отвечал за ремонт весового механизма и понимал, что капитану выгодно обвинить прибор. Он положил на чашу гири, предъявил отметку поверки, дождался свидетелей. К полудню не успел. Решил: починит лестницу вечером, без ужина, раз уж так вышло.

Когда он возвращался через рыбный рынок, в небе появилась полоса.

Тонкая, белая, невероятно прямая. Рыбачки подняли головы. Одна продолжала чистить рыбу; чешуя прилипла к её запястью и ярко блестела. Лиор видел эту чешую дольше всего. Даже потом, когда хотел вспомнить небо, первым вспоминалось рыбье серебро на красной женской руке.

Полоса прошла от гор к морю.

Она не вспыхивала и не двигалась, как молния. Она оставалась.

Лиор сделал шаг. Под ногой шевельнулась брусчатка. Звон колокола начался обыкновенно, но второй удар растянулся в низкий гул; башня над портовой часовней наклонилась, словно прислушивалась к земле.

Потом западная часть города поднялась.

Дома, улица, водокачка, площадь с фонтаном — всё разом, в строгом порядке, с сохранением расстояний. Поднялось море за молом. На мгновение Лиор увидел корабли снизу, сквозь зеленоватую толщу воды. По наклоняющемуся рынку покатились яблоки. Женщина у прилавка с рыбой не выпустила нож.

Он побежал к дому.

И почти сразу упёрся в воздух.

Там, где должен был быть переулок, начинался обрыв. Сквозь него не было видно ни земли, ни моря. За обрывом открывалось светлое пространство, в котором висели громадные синие цветы, одинаковые, плоские и без стеблей. По одному из цветов медленно ползла прозрачная стена.

На другой стороне, на поднявшейся улице, стояла Сэна.

Он не знал, действительно ли видел её. Позже от него требовали точности, и он говорил: женщина в зелёном платье. У Сэны было зелёное платье. На таком расстоянии он не мог различить лица.

Женщина тянула кого-то вверх по лестнице.

Нижняя ступень оторвалась.

Лиор лёг на живот у обрыва и закричал. Сэна не повернулась. Если это была она, то не услышала. Её часть города уже уходила в сторону, поднимаясь к ослепительному прямоугольнику.

Кто-то схватил Лиора за обе лодыжки.

— Ползи назад!

Он ударил ногой. Человек ругнулся и потащил сильнее. Лиор цеплялся за брусчатку; ноготь на среднем пальце лопнул, оставив на камне короткую красную полоску.

Когда его оттащили, площадь исчезла.

Море покатилось в разрыв. Оно уходило целой стеной, и корабли на мгновение стали вертикальными. По пустеющему дну бились рыбы. Лиор смотрел на камень, в который вдавливал ногти, и знал только одно: там, на другой стороне, он оставил доску. Она лежала под верстаком, уже отпиленная.

Его спасла Тала, хозяйка буксира. У неё был сломан нос, и кровь стекала в рот. Она выплюнула её на мостовую, выругалась ещё раз и ударила Лиора по щеке.

— Домой потом. Сейчас дети под завалом.

Он поднялся, потому что она держала его за ворот. Его повели к рыбному ряду. Там кричал мальчик. Не Ина. Мальчик. Лиору показалось это обидным и чудовищным: ребёнок был чужой, но ему всё равно предстояло разбирать камни.

Они работали до темноты.

К вечеру западная часть города вернулась. Не вся. Море хлынуло обратно, смыло временный лагерь на набережной и оставило на крыше рыбного ряда обломок белой мачты. Улица, на которой жил Лиор, легла в трёх кварталах от прежнего места. Дома не было. Соседний дом лежал боком, и из его окна росла груша, которой никто прежде не видел.

Лиор пошёл к тому месту, где у них находилась кухня. На камне стояла чашка. Он узнал отколотую ручку и присел рядом.

Кто-то огромный заслонил небо.

Лиор поднял голову. Сначала он решил, что над морем взошла другая луна. Потом на ней открылся глаз.

Он был влажный, серый, с тёмным кружком посередине. Вокруг кружка лежали светлые нити. Лиор мог различить каждую. Глаз перемещался над разрушенным городом, останавливался, шёл дальше. Он рассматривал их.

Лиор взял чашку за остаток ручки и бросил вверх.

Чашка упала рядом, разбилась. Глаз отодвинулся.

На небе появились две тёмные щели. Из них раздался звук, низкий и растянутый. Земля под ногами Лиора дрожала. Люди закрывали уши. Звук не имел конца. Он проходил через зубы, через кости лица; в нём было несколько повторяющихся толчков, словно огромный механизм безуспешно пытался запуститься.

Лиор стоял среди черепков и слушал, как разговаривает существо, уничтожившее его дом.

3 Первое блюдце

К вечеру Вера перестала произносить слово «кажется».

Она позвонила Зое и попросила привезти физиологический раствор, большой шприц без иглы и чистые пипетки. Зоя спросила, кого поранили. Вера ответила, что пока не знает. После этого сестра приехала очень быстро.

Борис встретил её у калитки. Он успел разбить небольшую палатку над пятнадцатью грушами, лежавшими под деревом, и теперь смотрел под ноги даже на гравийной дорожке. Зоя выслушала его, пощупала лоб и потребовала показать кухню.

Потом они все трое долго молчали.

Вера помнила это молчание. Оно оказалось легче всех слов, которые появились позже. В нём ещё можно было сидеть рядом с другими людьми, не доказывая им ни реальности происходящего, ни своего права испугаться.

Зоя сняла часы. Положила их на подоконник, подвинула к столу табурет.

— Что уже делали?

Вера рассказала про воду. Про нож. Про полотенце под блюдом.

— Солёность мерила?

— Как?

— Не знаю. Спрашиваю.

Зоя наклонилась над шлюпкой. Человек возле мачты ещё двигался. Того, которого он вытаскивал, уже не было видно: лодку наполовину залило. Сестра взяла пипетку и остановила её над водой, не касаясь поверхности.

— Смотри, что он делает.

Он опять поднял руки.

— Значит, видит.

— А если это не руки? — спросил Борис.

Вера посмотрела на него. Он потёр лицо обеими ладонями.

— Ладно, — сказал он. — Руки.

Капля раствора повисла на конце пипетки. Выглядела она маленькой. Вера вдруг ясно увидела, какой громадной она должна казаться человеку в лодке.

— Не надо.

Зоя отвела пипетку. Капля упала на полотенце и мгновенно впиталась.

Борис принёс тонкую щепку. Подпилил один конец наждачной бумагой, примотал к ручке ложки и осторожно опустил к кораблику. Щепка стала пирсом. Человек ухватился за неё. Второй тоже оказался жив: его рука зацепилась за канат, и первый, обернувшись, начал тянуть.

Зоя села на пол.

— Мне минуту, — сказала она.

Борис держал ложку. Вера подставила под его локоть книги: сначала садовый справочник, потом старый атлас, который Ася когда-то оставила в доме. Книги не доставали до руки. Пришлось добавить альбом с фотографиями.

Оба человека выбрались на щепку. Первый подполз ко второму и стал что-то делать у его лица. Борис сощурился.

— Дышит за него, — сказала Зоя с пола.

— Ты откуда видишь?

— А что ещё ему делать?

Чтобы вернуть их в плод, пришлось соединить щепку с крошечным выступом у разреза. Вера впервые поняла, что держит в руках предмет, с которым не умеет обращаться. Она знала о грушах почти всё, что было нужно её работе: как зарубцовывается камбий, почему темнеет мякоть, в какое время прививочный нож должен быть особенно острым. Теперь эти знания мешали. Она смотрела на побуревший край и думала об окислении, а там стояли люди. Их улицы полого уходили к морю, которого по законам её опыта вообще не существовало.

Кораблики в луже постепенно затихли. Одни успели причалить к щепке. Другие Вера не смогла найти. Она перенесла остаток воды в прозрачную крышку от сахарницы. Переливала по капле, задерживая дыхание. Ни она, ни Зоя не знали, кого при этом спасли и кого утопили.

Нож так и остался на зеркале.

Когда солнце ушло с кухонного окна, в городе зажглись огни.

Зоя медленно подняла ладонь ко рту. Борис выпрямился, у него щёлкнула спина. Вера смотрела на улицы, которые она утром разрезала пополам. Теперь они светились. На краю гавани горело несколько особенно ярких точек. Одна двигалась рывками, останавливаясь через равные промежутки.

— Фары? — спросил Борис.

— Не знаю.

Они погасили электричество.

В темноте стало видно, что огней много. Гораздо больше, чем могло вместиться в грушу. Часть скрывалась за изгибом, который Вера принимала за семенную камеру. Она наклонилась, и огни ушли ещё дальше, точно отражения в двух зеркалах.

— Завтра придёт Дина, — сказала Зоя.

Дина преподавала биологию и работала в лаборатории при техникуме. Вера хотела возразить, но слова не нашлись. Одних полотенец было недостаточно. Она нуждалась в том, кто сможет сказать, почему край разреза чернеет и можно ли это остановить.

В половине десятого позвонила Ася.

— Мам, ты что-то хотела?

Вера отошла в коридор. На вешалке висела старая Асина куртка, в которой та уехала поступать. Приезжая, дочь неизменно говорила, что пора её выбросить, но забрать с собой отказывалась.

— Я просто звонила.

— Ты как будто плачешь.

— Нет.

— Борис опять что-то разбил?

Вера закрыла глаза.

— Нет, Борис ничего не разбил.

Она спросила, поела ли Ася, и ненавидела себя за этот вопрос, потому что по голосу дочь сразу стала дальше. Ася ответила, что ей двадцать восемь. Потом сказала, что поела. Обе помолчали, занятые старой, хорошо знакомой неловкостью.

— Можно, я приеду в субботу? — спросила дочь.

— Приезжай.

— Ты уверена?

Вера посмотрела в кухню. За столом сидели двое людей, которых она знала почти всю жизнь. Они склонились над блюдом, и их лица были освещены снизу едва заметным чужим городом.

— Да, — ответила Вера. — Приезжай, пожалуйста.

Она вернулась к столу и увидела, что движущийся огонь остановился.

Он вспыхнул трижды.

Погас.

Вспыхнул трижды снова.

Вера взяла фонарик из ящика, проверила, не нагревается ли стекло, и прикрыла его платком. Потом ответила.

Раз. Другой. Третий.

Борис отвёл глаза и произнёс почти сердито:

— Ты им хоть не обещай ничего.

4 Люди на краю

На третьи сутки после Рассечения Тала нашла Лиора в мастерской весовщика.

Он снимал латунные зеркала с разбитого сигнального устройства. За три дня успел обойти все места, где могли оказаться Сэна с дочерью: больницы, пристани, временные кухни, церковь на холме. Люди там каждый раз спрашивали, какого возраста ребёнок и во что одета женщина. В первый день он отвечал подробно. Во второй начал показывать отметку на дверном косяке: вот такого роста девочка. В третий понял, что отмечает рост Ины на каждом новом косяке. В городе оставались десятки коротких царапин, сделанных его ножом.

Тала молча положила рядом с ним свёрток. Внутри лежали хлеб, варёное яйцо и полоска чёрной ткани.

— Что это?

— На рукав. Завтра будут поминать.

Лиор отодвинул ткань.

— Я их не нашёл.

— Поэтому никто тебя не заставляет.

Она взяла свёрток обратно, оставив еду. Он хотел поблагодарить, но она уже рассматривала зеркала.

— Для чего?

— Там кто-то есть.

— У всех теперь там кто-то есть.

— Над нами.

Тала присела на край верстака. Правая нога у неё распухла; она расстегнула сапог, обнажив синюю лодыжку. Лиор впервые заметил, что всё это время она ходила, не сгибая ступни.

— Знаю, — ответила она.

— Ты видела?

— Видела. А ещё я видела руку. Она положила на нас дерево. Забрала двух человек. Потом вернула. Один из них умер у меня на палубе. Второй сейчас у лекаря.

Лиор поднял голову.

— Он разговаривает?

— Ему вывернуло обе кисти. Разговаривает он много. В основном о кистях.

Выжившего звали Орн. До Рассечения он возил уголь, после оказался в воде и ухватился за сломанную шлюпку. Он рассказал, как сверху спустилась круглая белая скала. Она нависла над ним, закрыв небо, потом отступила. Позже появилось дерево, чья древесина была светлее обнажённых костей. По нему удалось добраться до берега.

— Они хотят нас вытащить, — сказал Лиор.

Орн посмотрел на него с отвращением.

— Пусть сначала вернут море.

Он отказался повторять рассказ. Лекарь выгнал посетителей, потому что у больного началась лихорадка.

Они с Талой пошли в обсерваторию. Она уцелела, хотя гора под ней разломилась посередине, и половина ступеней висела над пропастью. Старик Ивас всё ещё следил за звёздами. Увидев Лиора, он прежде всего потребовал, чтобы тот не трогал дверную ручку: в ней застрял фрагмент прежнего неба.

Лиор всё-таки потрогал. Ручка была холодная.

— Извините, — сказал он.

— Все вы сначала трогаете.

В круглом зале сидела девушка с коротко обрезанными волосами. Она чертила карту. На полу лежали листы, скреплённые полосками ткани. Возле каждого края стояли тарелки с водой, чтобы бумага не скручивалась.

— Мира, — представилась девушка. — Картограф. Если пришли сказать, что карты больше не нужны, вон дверь.

Лиор показал ей зеркала.

Мира перестала чертить.

До вечера они пробовали отражать в небо свет горящего магния. Ивас ворчал, что за одно такое испытание сожжено больше материала, чем выделялось обсерватории на месяц. Тала добывала магний с корабельных аварийных огней и отвечала, что теперь у него совершенно новый бюджет.

Первая вспышка осветила выпуклую серую поверхность над морем.

Вторая выявила на ней длинные тёмные борозды.

После третьей свет над ними исчез.

Лиор стоял у прибора и ждал. Рядом Мира придерживала стойку. Оба ещё не понимали, как долго ждать ответа. Небо могло наблюдать за ними так же, как человек за муравьями: не замечая ни отдельных существ, ни их намерений.

Потом сверху пришли три вспышки.

Они были слабыми. Похожими на зарево далёкого пожара. Свет ложился на город и уходил, каждый раз удерживаясь чуть дольше.

Тала выругалась. Старик Ивас начал тихо плакать.

Лиор возненавидел его за эти слёзы. Ему самому тоже хотелось плакать, и это было предательством. Он стоял перед существом, лишившим его семьи, и испытывал облегчение: существо заметило их. Через несколько мгновений ему захотелось, чтобы свет повторился. Он уже ждал внимания своего врага.

Мира зажгла следующую полоску.

— Два, — сказала она. — Проверим, считает ли.

Они подали две вспышки и получили две в ответ.

Тогда Лиор закрыл зеркало ладонью.

— Не надо благодарить, — произнёс он.

Никто не ответил. Никто и не собирался благодарить. Мира убрала его руку и продолжила работать.

5 Холодильник

Дина приехала с микроскопом, сумкой продуктов и мужем.

Муж довёз её до калитки, выгрузил всё на траву и спросил, когда забирать. Дина ответила: вечером. Он сразу понял по её голосу, что это не точно, но спорить не стал.

Первые пятнадцать минут она говорила очень уверенно. Расспрашивала, где сорван плод, чем вымыли нож, не внесли ли в сад новые удобрения. Потом посмотрела в лупу. Продукты остались в сумке, и к обеду молоко скисло.

Дина сделала двадцать семь фотографий. На первых пяти был её палец. Остальные показывали грушу в блюде: тёмный разрез, мокрые полотенца, узкую полоску не то тени, не то плесени. Ни на одном снимке не было видно города.

Она посмотрела прямо на плод и снова увидела гавань.

Сделала ещё снимок.

На экране появился город.

Дина убрала телефон.

— Так, — сказала она. — Я сейчас похожу.

Она прошла через сад до самого забора, постояла там и вернулась. На ботинке у неё прилипло что-то жёлтое. Увидев это, Дина застыла. Вера принесла таз, щётку и воды. Они смывали мякоть с подошвы, стараясь не уронить ни кусочка. В тазу не появилось ничего живого. Обе всё равно не решались его вылить.

К полудню в доме заняты оказались все прозрачные сосуды.

Борис достал аквариум, в котором Ася когда-то держала двух золотых рыбок. Тщательно вымыл его без мыла. Зоя требовала стерильности, Дина требовала не уничтожать неизвестную среду, и впервые за всё утро Вере стало немного легче: они спорили как обычные люди.

— Мы их в банке угробим, — сказал Борис.

— А на клеёнке, по-твоему, лучше? — спросила Зоя.

— Поставьте на стол, — велела Вера. — Пока рядом.

Они договорились сначала ничего не переносить. Над блюдом закрепили прозрачную крышку с отверстиями. В отверстия вставили тонкие трубочки, и Дина проверила, не создаёт ли движение воздуха сквозняка. На блюде лежали две половины груши. У левой её обращённая внутрь поверхность была матовой, почти обычной. В правой при определённом наклоне головы можно было увидеть далёкий склон, огни и тёмное море. Половины, выскользнувшие вчера из Вериных рук, застыли под разными углами.

— Их надо соединить, — сказала Вера.

— Пока нельзя, — ответила Дина.

Она произнесла это без уверенности, но Вера уже ждала именно такого запрета. Что ещё ей оставалось делать с двумя половинами, кроме как пытаться сложить их обратно?

Под микроскопом мякоть оставалась мякотью. Дина показывала клеточные стенки. Указывала на повреждения, на скопления сока. Она вынула препарат, посмотрела в разрез и увидела дым над гаванью. Снова взглянула в окуляр. Потом сама пересела на Зоин табурет.

— Я не понимаю, что измеряю.

До этого Вера ждала от неё объяснения. Теперь ей стало жалко Дину, которая привезла своё лучшее оборудование и была вынуждена извиняться перед ним.

В комнате становилось жарко. Снаружи поднялся ветер, с дерева упали ещё две груши. Борис каждый раз выходил и накрывал их перевёрнутыми ящиками. Вера видела в окно, как он переступает через траву. Когда-то Борис наступил на птенца, выпавшего из гнезда; после этого несколько дней не подходил к старой яблоне. Теперь вся земля приобрела для него тот же вид.

Дина предложила понизить температуру.

Аквариум всё-таки перенесли к холодильнику. На нижнюю полку положили термометр. Он показал шесть градусов. Потом восемь, когда Дина подкрутила регулятор. Она объясняла, что холод замедлит разрушение тканей; произнося «тканей», оглядывалась на Веру.

— Ненадолго, — сказала она. — Мы будем смотреть.

Вера держала блюдо, пока Борис убирал из холодильника банки. Освободили две полки. Кусок масла завернули в полотенце. Когда блюдо поставили внутрь, город исчез из виду.

Они открыли дверцу.

Город появился снова.

Над гаванью шёл снег.

Сначала Вера приняла белое движение за пепел. Потом увидела, как темнеют паруса, как на воде образуются светлые островки. В гавани мигали огни. Они не повторяли ни вчерашних троек, ни утренних двоек. Вспышки следовали одна за другой, слишком быстро для её глаза.