Волчья кровь. Первая стая

Глава пятая. Мёртвая женщина

У костра Млада прочла своё имя в списке погибших без удивления. Только провела пальцем по бересте и спросила Гостяту, откуда запись.

— Княжеская опись, — ответил Гостята. — Три списка после Сухой речки: в Белояр, в Озёрный, родным. Здесь ты умерла. Я сверял почерк — один писарь на всех трёх. А на пиру тебе отвели место у самой стены, словно этой записи и не было.

— Хорошее место для имени, — сказала Млада. — Хоть не мешает.

Ратмир отослал Гостяту к остальным. Писарь ушёл неохотно, поглядывая на обломок печати: он не любил тайн, которые нельзя было сверить по дате и почерку.

Они сидели у слабого огня. Сухая ветка ломалась в углях с тихим треском. Ратмир долго не начинал разговор, и Млада дала ему это время.

— Я велел записать тебя мёртвой, — сказал он наконец.

— Я помню.

— Тогда лучше объясни это людям сама.

Млада задумалась. Когда-то они договорились, что Сухая речка останется их тайной. Договор этот был похож на плохо зашитую рану: стоило потянуть нитку, и всё начинало кровоточить.

— Я вошла туда с дозором, — сказала она. — В долине стояло село. Сотня Крыни получила приказ окружить его и не выпускать никого, пока не придёт княжеский лекарь. Нам сказали, там мор. Я видела детей, которые играли у колодца. Они не выглядели больными.

— Ты рассказывала мне, — сказал Ратмир, не отрывая глаз от огня.

— Не всё. Был шатёр, обитый изнутри белой тканью. В нём стояли медные чаши, и одна женщина заставляла волчьих вспоминать самое дорогое. Имя первого друга. День, когда умер отец. Место, где они прятались от грозы. Она произносила слова, и на дне чаш появлялись тени. Не отражения. Именно тени.

Ратмир смотрел на огонь.

— Почему ты не сказала про чаши?

— Потому что сама не знала, что видела. А потом уже не могла вспомнить лица женщины.

Млада расстегнула ворот и показала длинный шрам чуть ниже ключицы. Его знала вся стая: на войне шрамов было столько, что спрашивать о каждом считалось дурным тоном. Но теперь Ратмир разглядел внутри белой линии тонкие насечки, словно кто-то проводил по коже раскалённой проволокой.

— Меня привязали к столу, — продолжала она. — Сказали, что проверят, как память волчьего связана с кровью. Когда я отказалась, женщина велела принести мальчика из деревни.

— Мальчика?

— Ему было лет семь. Он держал деревянную свистульку. Я помню её лучше, чем его лицо.

Млада замолчала. Ратмир не поторопил. В некоторых историях молчание было единственной частью, которую ещё можно было перенести.

— Я обратилась, — сказала она. — Не по приказу. Разорвала ремни, выломала стол. Помню, как белая ткань стала красной. Потом — ничего до того дня, когда ты нашёл меня у речки. Ты обещал, что меня не отдадут обратно.

— Я обещал.

— И велел записать мёртвой. В обоз я вернулась под другим именем, а потом ты добился моего возвращения в дружину. Князь знал. Обещал не поднимать старое дело. Наверное, тогда ты считал это спасением. Только теперь ищут всех.

Ратмир помнил Сухую речку: Млада дрожала на берегу, называла чужими именами знакомых, не могла застегнуть ворот. Он спрятал её в монастырском доме и оплатил лекаря наградой. Потом написал князю, что сотня не подчинилась приказу, село погибло, дело закрыто. Всякий раз, вспоминая спасённую Младу, он прежде не позволял себе думать о людях, которых это донесение оставило без защиты.

— Я сказал Всевладу, что волчьи потеряли рассудок, — признался Ратмир.

Млада подняла голову.

— Я знаю. Ты спас меня и погубил остальных.

Слова прозвучали без ненависти, и от этого стали только тяжелее.

— Я думал, что больше никто не пострадает.

— Ты думал, что, если закрыть глаза, исчезнет то, что мы сделали. Я тоже так думала.

Тем же вечером Млада сама рассказала стае о белом шатре. Гостята потянулся к бересте, но она остановила его: «Сначала выслушай. Если что-то не вспомню, не дописывай за меня». Берест перестал шутить. Ждан спросил о мальчике со свистулькой; Млада не знала ни имени, ни судьбы ребёнка. Эта пустота была её, и она отказалась заполнять её чужой догадкой.

Тихон сидел у дерева и слушал. Когда Млада закончила, он спросил:

— А что, если князь убивает нас, чтобы никто не вспомнил об этом?

— Тогда он очень плохо знает волчьих, — сказал Рожан. — Мы как раз умеем забывать без его помощи.

После рассказа Млады никто не лёг. Ждан долго вертел в руках клочок полотна с недавней телеги, но вместо того, чтобы предъявить его остальным, подошёл к Бересту и потребовал снять повязку. Тот огрызнулся. Ждан разрезал узел: такой же затяжкой в княжеском обозе связывали раненым руки перед отправкой в белый шатёр. Он помнил эту работу по собственным пальцам. Однажды он затянул узел сам — по приказу старшего лекаря.

— Я не спрашивал, куда их повезут, — сказал Ждан. — Знал, что из шатра никто не возвращается, и всё равно помогал грузить людей. Теперь не стану выискивать, кто за меня расписался. Если там ещё есть живые, я пойду за ними.

Ольша отложила бересту, которую ей протягивал Гостята. — Хватит чужих письмен. Млада помнит кузницу у ручья. Ждан помнит узлы на живых людях. Я умею ходить так, чтобы меня не видели. Проверим место сами — и не будем ждать, пока кто-нибудь сочинит нам удобный ответ.

— Тебя там узнают, — предупредил Ратмир Младу.

— Пусть, — сказала она. — Три года я делала вид, что мертва. Больше не стану.

Ратмир хотел возразить: на переправе он сумел уберечь людей, не называя имён. Но здесь именно спрятанное имя привело их к этой дороге. Он кивнул Невзору: вести отряд будет Млада; если появятся охотники, решать, оставаться или уходить, придётся на месте.

До разветвления ручья оставалось меньше версты. Млада узнала склон с двумя кривыми ивами, хотя три года убеждала себя, что больше никогда сюда не вернётся. У кузницы она остановилась: на одном из камней сохранилась вмятина от её собственного топора. Невзор нашёл ниже берега следы тяжёлой телеги. Теперь они шли не за пересказом, а в место, которое могло ответить ударом.

Они решили проверить берег ещё до рассвета. Идти далеко было нельзя: княжеские дозоры могли уже перерезать дорогу. Ратмир, Млада и Невзор прошли к старой мельничной плотине, откуда разлившаяся вода несла вниз чёрные доски. Между корней у самого берега нашлась заржавленная скоба. К ней была прикреплена тонкая цепь, уходившая под воду.

Невзор дёрнул её дважды. На другом берегу отозвался глухой стук. Млада сразу залегла в траву. Трое вооружённых людей вышли из-за жердей и стали вглядываться в темноту. Они не носили знака сокола; у каждого на шее висел небольшой костяной круг. Первый подошёл к воде и произнёс:

— Назовите тех, кто уцелел.

Млада взяла его на прицел, но Ратмир придержал лук рукой. Вопрос слишком точно совпадал с тем, что им было нужно узнать. Он ответил, что везёт донесение из Белояра, и потребовал показать старшего. Люди переглянулись. Один сделал шаг назад, другой поднял кругляш к губам, словно собирался в него свистнуть.

Невзор бросил камень. Попал не в человека, а в кругляш. Кость раскололась, и из неё вырвался тонкий голос, похожий на детский плач. Мужчина схватился за горло. Второй выхватил нож и ринулся к воде, но Млада стрелой прибила его рукав к прибрежной доске. Третий попытался убежать через заросли, однако Невзор был быстрее. Он догнал его и уложил в грязь.

Пленник оказался обычным человеком, худым, с обмороженными ушами. Оттого было ещё неприятнее видеть, как он пытался вывернуть себе палец, чтобы не назвать имя. Ратмир отобрал нож и спросил о дороге, по которой шли белые подводы.

— Я только караулил, — хрипел мужчина. — Мне платили, чтобы никто не переходил сюда ночью.

— За что ещё платили?

— За молчание. Про детей. Я их не трогал, клянусь.

На слове «дети» Млада прижала к его горлу острие стрелы. Ратмир не велел убрать оружие, но заставил пленника смотреть ей в лицо.

— Она была там, — сказал он. — И она может подтвердить, что вывозили живых. Говори с ней, не со мной.

Мужчина начал рассказывать. Он сменялся здесь всего вторую неделю, караулил подводы, шедшие от старых соляных копей. В двух последних плакали дети. В третьей сидели взрослые, пристёгнутые к бортам ремнями. Сопровождавшая их женщина назвала себя Асавой. Одному ребёнку обещала, что скоро все забудут плохое. Караульные смеялись.

— Куда ушли? — спросила Млада.

— По восточной дороге. На развилке к старым соляным копям. Велели держать переправу свободной. Я туда не ходил…

— Ты знал, — сказала она и отошла.

Пленника отвели к ближайшему деревенскому двору и передали старосте под расписку, оставив один из его костяных знаков. Млада проверила узел на руках караульного. Теперь он хотя бы не вернётся на смену прежде, чем кто-нибудь услышит его рассказ.

Когда трое вернулись к костру, до рассвета оставалось много времени. Гостята записал показания со слов Млады и Невзора, отдельно отметил: сам пленника не слышал. Ратмир продиктовал дорогу подвод. Им предстояло проверить рассказ, прежде чем вести по нему всю стаю.

Млада сидела перед огнём, сжимая ладони. Ратмир достал у неё из пальцев обломок стрелы, который она не заметила.

— Ты мог позволить мне его убить, — сказала она.

— Мог.

— Думаешь, он заслуживает суда?

— Думаю, дети заслуживают, чтобы он успел рассказать всё.

Она долго молчала, затем выдернула обломок из руки Ратмира и швырнула в угли. Когда он поднялся на дозор, Млада вышла за ним. Прежде чем отпустить его к лесу, заставила повторить имена тех, о ком он говорил. С утра их запишет Гостята.

Ночью Млада дежурила с Ратмиром. Он ожидал, что она будет молчать, однако она заговорила сама.

— Помнишь, как мы встретились?

— Под воротами Ветлугина. Ты украла у моего обозника коня.

— Он сам сбежал. Я только показала направление.

— Ты ударила обозника.

— Он мешал коню думать.

Ратмир улыбнулся.

— Помню.

Млада долго смотрела на его лицо.

— Вот и держись за это, Сивый. Если мы с тобой начнём забывать, кто были до войны, останемся только теми, кем нас называет князь.

Утром, собирая стоянку, Гостята нашёл на краю лагеря маленький деревянный свисток. Его никто не видел прежде. Он лежал там, где всю ночь сидела Млада.

Она осмотрела вещицу. На боку были вырезаны три маленькие волны и кривой круг.

— Такой был у мальчика, — прошептала она.

Невзор принюхался к земле. На мху не осталось ничьих свежих следов, кроме их собственных. Он поднял свисток к носу, вздрогнул и сразу положил обратно.

— Пахнет не человеком. Мокрым камнем и тем, что бывает внутри старых могил.

Ратмир велел спрятать находку, но Млада отказалась.

— Дай мне. Если кто-то хочет, чтобы я вспомнила, я должна знать — что именно.

* * *

На следующей стоянке Ратмир оставил троих в ночном дозоре, а ещё до рассвета поднял остальных. К Залесью вела узкая дорога, на которой два воза не могли разъехаться без ссоры. Купцы называли её вдовьей: во время последней войны здесь нападали так часто, что любой мужчина, уходивший за товаром, заранее прощался с женой. Теперь возле дороги стояли княжеские столбы с изображением сокола и обещанием безопасного прохода.

Под одним столбом лежал мёртвый конь. Его не успели объесть звери. На шее висел кожаный мешочек для посланий, опечатанный воском. Невзор осмотрел землю, нашёл кровавую полосу на коре и отпечатки двух пар сапог.

— Посыльного забрали, — сказал он. — Или увели. Похоже, не княжеские.

В мешочке оказался лист тонкой выделанной кожи. Печать была сломана. Гостята развернул его и прочёл:

«Воеводу Ратмира доставить живым. Мальца по имени Тихон не увечить, не опаивать, не допускать обращения. Остальных по обстоятельствам. Княжеский знак действителен до нового слова».

Под текстом стояла малая печать Всевлада. Подписей не было.

— «По обстоятельствам», — прочла Ольша. — Приказ хоть на верёвке вешай: шею под него всегда найдут.

Тихон смотрел на письмо, не моргая.

— Что во мне такого?

Тихон обвёл лица товарищей. Берест раскрыл рот и снова закрыл; Ждан смотрел на землю. Они знали цену превращения и молчали: решение оставалось за Тихоном.

Дальше дорога шла вдоль оврага. У его края чернели следы тяжёлых колёс, а на дне лежали мокрые перья: здесь недавно перебили обозных гусей, но человеческие вещи забрали без разбора. Невзор заметил, что следы от колёс идут только в одну сторону. Возчики не возвращались прежним путём. Возможно, их вообще не собирались отпускать.

Ратмир отправил Ольшу и Тихона к ближайшему перелеску. Там стояла сторожевая хижина — пустая, если судить по забитому окну. Однако внутри на столе сохранился тёплый пепел, а под лавкой валялась оторванная пуговица с княжеского плаща. Кто-то прятался здесь совсем недавно и ушёл, услышав стаю.

Ольша отворила заднюю дверь и увидела в узкой канаве маленький деревянный ящик. Он был обмотан белой верёвкой. Внутри лежали четыре восковых слепка княжьей печати, набор резных букв и две дощечки, на которых от руки были написаны разные имена одного и того же человека. Оба имени сопровождались одинаковым оттиском сокола.

— Даже мёртвому дали бы выбрать, кем зваться, — сказала Ольша.

Тихон вынул из ящика детскую рукавицу. Изнутри её подкладку удерживал медный крючок. Он уже видел такие крючки на ошейниках, которыми ловчие стягивали шею пленным. Юноша положил рукавицу назад с осторожностью, какой не проявил бы к целому сундуку серебра.

Снаружи заржала лошадь. В узкой щели между стеной и дверью мелькнула тень. Ольша резко закрыла ящик, сунула его Тихону и толкнула юношу к печному лазу.

— Поднимайся на крышу. В лес — по елям. Не задерживайся.

— А ты?

— Я не влезу в эту дыру. Да и гостям чай не поставлен.

Дверь снесли двумя ударами. В помещение вошли трое в кольчугах, за ними четвёртый с коротким самострелом. Ольша отступила за стол. Первый бросился на неё, но упал, зацепившись за железный котёл, который она успела сдвинуть ногой. Второй успел подставить щит; удар ножа скользнул по ободу. Ольша врезала противнику табуретом в подбородок. Дерево разлетелось, а человек всё ещё стоял.

Самострел щёлкнул. Болт вошёл в стойку в волосе от её виска. Она схватила горящую головню из печи и швырнула стрелку в лицо. Человек зажмурился, отпрянул к двери, перекрыв выход своим товарищам. Ольша воспользовалась мгновением, пролезла между ними и оказалась во дворе.

Там её ждала лошадь под княжьим седлом. Она вскочила на спину животного прямо с колоды, но повод был привязан к дверному столбу. Конь рванулся, столб заскрипел, и хижина, и без того державшаяся на честном слове, качнулась. Ольша успела перерезать ремень; конь вынес её на дорогу. За спиной рухнул навес, в пыли закричали люди.

Тихон уже бежал по опушке, прижимая ящик к груди. Он видел, как вслед за Ольшей выскочили двое всадников, и понял, что та не успеет к своим прежде, чем её настигнут. Вместо того чтобы обращаться, юноша вскарабкался на поваленный ствол и стал бить мечом по заклинившемуся сучью. Ветки нависали над дорогой. Три удара, четыре; кисть онемела. На пятом сгнившая сердцевина поддалась. Ветви рухнули перед передней лошадью, всадник перелетел через голову коня и остался лежать в канаве. Второй осадил поводья, и этого мгновения Ольше хватило, чтобы исчезнуть за изгибом дороги.

Когда Ратмир и Млада прибежали на шум, охотники уже отступали. Невзор перехватил одного у канавы; второй бросил оружие, но успел свистнуть в костяной рожок. Ратмир не стал добивать его. Через несколько мгновений за оврагом отозвался другой рожок: пощажённый успел вызвать подкрепление. Стае пришлось бросить запасные тетивы и уходить вверх по руслу, не задерживаясь даже для перевязки Ольши.

У ручья Гостята раскрыл ящик, однако Ратмир остановил его прежде, чем тот начал сверять печати с грамотой. Внутри лежали восковые слепки, резные буквы и два имени на одного человека. Всё это могло означать подлог, но сейчас важнее оказалось другое: противник заранее подготовил чужие жизни, которые можно было переставлять местами, словно фигурки на доске.

— Зачем им детская рукавица? — спросил Тихон. Он держал её двумя пальцами, стараясь не задеть медный крючок.

— Чтобы человек, увидев своё имя под соколом, не спорил, куда делся ребёнок, — ответила Ольша. — Ему покажут печать и прикажут забыть то, что он видел.

— А ты поверила бы? — спросил Тихон.

— Я бы искала ребёнка, — сказала Ольша и отобрала у него рукавицу. — Поэтому сейчас мы уходим. Они уже идут за нами.

Ольша промыла порез на шее, не дожидаясь Ждана. В два отдельных свёртка Гостята уложил слепки печатей и рукавицу. Но не успел закончить: с дороги донёсся топот. Невзор схватил ящик, и стая покинула ручей, оставив мокрый костёр незажжённым. Позже они смогут разобраться в подделках. Сегодня их выручило только то, что Тихон вовремя обрушил дерево.

Ближе к вечеру они наткнулись на заброшенное святилище. Посреди поляны стоял деревянный столб, почерневший от дождей. Лицо бога на нём давно сбили топором; у подножия лежали засохшие цветы и треснувшие глиняные горшки. Местные когда-то молились здесь Веяду, Хранителю путей, просили не заплутать в лесах. Потом княжеские люди приказали оставить старые обычаи. Молитвы прекратились, но цветы кто-то приносил и после этого.

В святилище их ждал Стрыга.

Он сидел возле столба без лука, в простом тёмном плаще. На плече у него виднелась свежая повязка. Как он получил рану, никто из них не видел. Рядом стояла миска с хлебом. Он не притронулся к еде.

— Надо было звать раньше, — сказал Ратмир.

— Думал, ты сам догадаешься, что я один.

Невзор обошёл поляну и показал два пальца, затем перевернул ладонь: следы чужих были старые. Стрыга действительно пришёл без ловчих.

— Ты велел отдать Тихона, — сказал Ратмир.

— Я передал, что велел князь.

— А теперь?

— Теперь пришёл сказать, что приказ меняется. Асаве он нужен живым. Она обещает князю закрыть то, что открыла у Сухой речки.

Млада шагнула вперёд.

— Асава?

Стрыга повернулся к ней. По лицу было видно, что он знает больше, чем желал бы.

— Она называла себя лекаркой. Женщина с чётками, каменные костяшки. Теперь сидит рядом с Миротвором и говорит, что спасает мир.

Млада вытащила деревянный свисток.

— Это её?

Стрыга побледнел.

— Где взяла?

— Нашли у лагеря.

— Она хотела, чтобы ты вспомнила. Значит, уже почувствовала вас.

Ратмир показал письмо с печатью.

— Ты привёз его и подбросил возле дохлой лошади?

— Нет. Посыльный погиб от рук княжеских же людей. Один из моих отказался убивать мальца. Его догнали прежде, чем он добрался до тебя. Но мешок с письмом оставили — хотели, чтобы ты увидел.

— Зачем?

— Чтобы испугался и погнался спасаться туда, где тебя ждут.

— Ты сейчас именно этого добиваешься?

Стрыга усмехнулся. На этот раз улыбка не напоминала прежнюю.

— Я добиваюсь, чтобы ты наконец перестал считать князя единственным, кому стоит не доверять.

Из-под плаща он достал маленький свёрток. Внутри лежал медный обруч с тремя зарубками.

— Я украл это в Белояре из княжьей оружейной. Обруч держали отдельно, в железном ящике. На нём знак старой тропы. Такой же, как на камнях у Сухой речки. Я слышал, что он открывает вход к Семерым камням, за Чернолесьем. Там живёт волхв Ведан. Если кто знает правду о крови, так он.

— Почему помогаешь? — спросила Млада.

Стрыга посмотрел на Тихона.

— Когда нас учили обращаться, мне сказали, что превращение — честь. А потом я начал забывать. Имя брата осталось. Его лицо — нет. Вчера мне передали, что брат умер год назад. Я не помню, когда видел его в последний раз. И не знаю, был ли на похоронах.

— Асава предложила мне увидеть его лицо снова, — продолжил Стрыга. — Не вернуть брата. Только один настоящий день с ним, прежде чем всё уйдёт. За это я должен был привести необращённого Тихона. Карп слышал предложение, когда меня вызывали в Белояр. Если я просто отпущу вас, он решит, что я обманул своих же ловчих.

Стрыга помолчал и сжал пальцы так, что побелели суставы.

— В болоте я мог не предупреждать тебя. Тогда приказ остался бы чистым, Карп живым, а мне выдали бы чашу. Я не знаю, что увидел бы в ней. И не уверен, что отказался навсегда.

— Ты хочешь, чтобы мы тебя простили заранее? — спросила Млада.