Багряная метка
— Это мое желание, — он сжал монеты в кулаке, они тихо звякнули. — Я деньги не считаю. Ты мне нравишься. Хочу, чтобы ты побыла со мной до одного заката однажды. Выбирай: или твоя гордость, или дом родной в достатке.
Я посмотрела на его кулак. А ведь выбор простой. Гордость моя ничего не стоит, ее на хлеб не намажешь и в печь вместо дров не засунешь, чтобы родных согреть. Подумаешь, гордая выискалась. А избу отнимут — Виданка замерзнет в первую же ночь под открытым небом, у нее сапоги совсем худые. А Идан... Идан бы понял. Он сам ради шкур волчьих в такие дебри лазил, откуда живым едва возвращался. Ради нас лазил, руки обмораживал. А тут всего один вечер. Похожу у реки, поговорю с этим странным барином, да и вернусь. Такие господа чудят по-своему, скучно ему в своих горах, вот и развлекается, покупает себе живую куклу для разговоров. Главное, чтоб не обманул.
— Ты обманешь, — буркнула я и вытерла нос рукавом. — Знаю я вас, городских. Наобещаете с три короба, а потом ищи ветра в поле. Попользуешься и выбросишь в сугроб.
— Не обману, — он покачал головой. — Я не обманываю людей. Это ниже моего достоинства. Но любой договор, милая моя, нужно скрепить. Чтобы ни у тебя, ни у меня не возникло желания передумать.
— И как же мы его скрепим? — я нахмурилась и спрятала ладони под фартук. — У писца бумагу заверять я не пойду, у меня денег на пошлину нет. Да и староста увидит — расспросы начнутся.
Томор сделал шаг вперёд. Сразу стало так холодно, будто дверь в сени настежь распахнули. Глаза у него потемнели, зрачки стали огромными, совсем закрыли карий цвет.
— Кровь, — тихо сказал он и наклонился к моему лицу. — Всего одна капля с твоего запястья. Нам обоим этого хватит.
Я опешила. Вот тебе и барин, вот тебе и чистый господин! Колдун, что ли? Точно колдун, они все на крови клятвы дают, бабка моя рассказывала.
Ноги сами двинулись назад, я уперлась спиной в прилавок.
— Нет! — я замотала головой и спрятала руки за спину. — Крови ты моей не получишь. Даже не думай. Знаю я ваши штучки ведовские. Приворожишь еще или хворь какую напустишь, чтоб я сама к тебе в палаты прибежала. Ищи дуру в другой веси!
Томор почему-то не разозлился. Он остановился совсем близко, разглядывая мое лицо.
— Какая же упрямая, — хмыкнул он. — Что ж, тогда другой вариант. Раз уж ты так дрожишь за свою кровь.
Слово вымолвить не успела — он ухватил меня за затылок, смял косу, а второй рукой прижал к себе. Томор поцеловал меня без спросу, нагло, навалился всем телом.
В глазах потемнело. Зубы стукнули о его зубы, в рот пошел холод. Я задергалась, попыталась выставить локти, но он вдруг перестал давить. Губы его стали на удивление мягкими, зыбкими, они будто тянули из меня силы. В коленях сразу появилась дурная немочь, ноги перестали держать.
Я уперлась кулаками в его кафтан и что было духу оттолкнула его от себя.
Дышала я со свистом. С маху вытерла рот рукавом рубахи, злость так и кипела внутри.
— Да как у тебя руки не отсохли! — крикнула я. — Скотина! У меня суженый есть!
Томор отступил на шаг. Губы у него заалели, а по бледным щекам разлился едва заметный румянец, будто он наконец согрелся. Он качнул головой, и в глазах загорелся хитрый, нехороший огонек.
— Суженый, говоришь? И в каких же лесах он бродит? — спросил он тихо, будто и не заметил, что я ору на него.
И опять пошел на меня, шаг за шагом, пока я снова не уперлась спиной в полки. Он навис надо мной, наклонился к самому уху.
— Если бы я твой суженый был, — прошептал он, и от этого томного шепота меня затрясло, — мы бы с тобой из постели сутками не вылезали. Я бы шагу тебе ступить без своего пригляда не дал. За подолом бы твоим ходил, у каждого забора караулил, чтоб ни один мужик из деревни в твою сторону дышать не смел. А твой, видать, знатно где-то в сугробах застрял. Нужен ли такой? Подумай, милая.
Я застыла, слов не находя на такую наглость.
Томор опять ухмыльнулся, схватил мою руку, силой раскрыл пальцы и вложил в ладонь те самые три золотых кругляка. Я намертво сжала кулак, боясь, что монеты пропадут.
— Приду, когда лед на реке треснет, — напомнил он тихо. — До той поры — жди.
Он повернулся и без звука пошел к выходу. Я смотрела ему в спину. Золото грешно давило на ладонь. Но это было спасение от голода. Грешно ли это?
Дверь захлопнулась. Набежавший сквозняк едва не погасил свечу. Я накинула тулуп, схватила холщовый мешок со свитком и выскочила на мороз. Надо было бежать в лавку к Чураку, забить лари мукой да крупой, пока отец до дома не добрался и всё не перевернул.
В лавке у Чурака народу было полно. Бабы ругались у весов, мужики угрюмо жались к бочкам с сельдью, под ногами крутилась детвора. Я протиснулась к прилавку и швырнула Чураку серебряную гривну. Золото показывать в такой толпе было нельзя, но у меня в заначке оставалось немного старого серебра и меди.
— Чурак! — крикнула я, чтобы перебить гомон. — Муки давай, крупы ячневой, конопляного масла да меду горшок. И мяса отруби. Пожирнее бери, с костью!
Толстый Чурак удивленно поднял бровь, но расспрашивать, откуда у нас серебро, не стал. Знал, сколько мы голодали, оттого и в душу не лез.
Пока он шуршал кулями да сыпал зерно, я слушала, о чем мужики болтают. В лавке гудело, как в улье.
— …слыхали, в Заозерье девка под лед ушла. Мужик ее побил, она ночью и побрела к реке…
— …а коваль-то наш новый прируб рубит. Говорят, старостину дочку высматривает, за ней три коровы дают…
— …Масленица в этот год плохая вышла. Раньше хоть костры жгли всей деревней, а теперь каждый в своей щели сидит, за частокол не ходит. Боязно…
Я не слушала этот треп. Мысли крутились вокруг своего. О доме, который отец теперь не продаст. О матери, которой я куплю у знахаря хороших кореньев. О сестрице Виданке — хоть поест досыта. И о Томоре… О его диких словах и пагубных губах, которые до сих пор будто жгли кожу.
Я забрала тяжелые узлы, расплатилась медью и толкнула плечом обмерзшую дверь. На улице совсем стемнело, снег валил вовсю. Кое-как отыскала свои сани у коновязи, увязала кули веревкой и взялась за гужи.
Тут дверь лавки с грохотом отлетела к стене. На крыльцо выскочила баба — платок слетел, волосы растрепаны, лицо красное. Замахала руками, завыла на всю площадь, все прохожие мимо остановились.
— Беда! Погибель пришла! Охотников наших… ватагу Радимову… всю до единого человека… Зверь лесной в чаще положил! Радима первого в клочья порвал! Завтра возы с телами встречать будем, копайте могилы! Горе какое!
Улица вмиг зашлась бабьим криком. Кто-то упал на колени в снег, мужики толпой побежали к старостиному двору. У меня ноги подкосились. Радим. Я знала это имя. Идан ушел в лес именно в его артели. В той самой…
— Идан… — шевельнулись мои губы.
Я бросила сани и побежала по сугробам к кричавшей бабе, схватила её за рукав.
— Идан где? Где Идан? Живой он? Что знаешь?! Говори!
Баба уставилась на меня безумными от страха глазами и качнула головой.
— Прости, Мирка. Идана твоего тоже... Всех. Там живого места не осталось. Лютый зверь никого не пожалел.
Пальцы мои сами разжались. Ноги стали чужими, и я медленно осела прямо в снег у стены лавки. Сползла спиной по бревнам, уткнулась подбородком в колени и уставилась в одну точку.
Снег шел и шел, засыпая деревню. Люди бегали мимо, выли бабы на разные голоса, а я сидела на бревнах у стены и глядела, как хлопья ложатся на мои валенки.
Идан мертв… Тот, кто три недели назад зажимал меня на сеновале и горячо дышал в ухо, что с ума сойдет без моих глаз в разлуке. Кто обещал вернуться к весне и старосте в ноги упасть, чтоб сосватали нас.
Нет его больше.
Слова Томора про то, что мой суженый в сугробах застрял, теперь казались страшной издевкой. Знал ли он, господин этот белобрысый? Видел ли из своего замка, что в лесу стряслось?
Одна я осталась. С золотом, которое теперь лежало в кармане тулупа, как печной уголь. На черта мне эти монеты, если Идана не будет рядом.
Горе мое горе
Я закрыла глаза. Не знаю, сколько так просидела в сугробе, пока чья-то рука не легла на плечо. Я подняла голову и увидела Злату. Она смотрела на меня сверху, по обветренным щекам тоже текли слезы.
— Мирка, — тихо позвала она и шмыгнула носом. — Вставай. Пошли домой. Помогу сани дотащить.
Я поднялась. Ноги не слушались, будто мне за один этот час сто лет прибавилось. Ухватилась за веревку розвальней. Снег поскрипывал под валенками, и в каждом звуке мне чудился голос Идана. Будто он живой, смеется и зовет меня из чащи.
Домой я не пошла. Свернула у переулка, бросив Злату с санями. Не могла я сейчас идти в избу, слушать отца, смотреть на мать. Душно мне было, дышать нечем. Ноги сами понесли меня на край поселения, к косому забору, который все обходили стороной. Там жила бабка Ждана. Ведунья. В деревне её шугались, говорили, она с лешаками знается, но мне плевать было сейчас. Не верила я, что Идана больше нет. Хотела сама услышать. Надеялась, что та баба приврала на площади.
Я толкнула низкую дверь, ввалилась в темную избу. Пахло сухими травами на каждом углу. Ждана сидела у печи, перебирала сушеные ягоды в миске. Глаза у неё были мутные от старости, но смотрела она прямо на меня.
— Пришла всё-таки, — прохрипела старуха и высыпала ягоды обратно в мешок. — Слышала я, как на торгу бабы выли. Про суженого твоего знаю.
— Посмотри, — я шагнула к ней и схватила за сморщенную руку. — Не верю я им. Посмотри по своим знакам. Где он? Живой ли?
Ждана выдернула руку и хмуро уставилась на меня.
— Посмотреть-то я посмотрю. Только даром ничего не бывает. Сама знаешь. Взамен взять у тебя кое-что придется.
— Бери что хочешь! — крикнула я и полезла в карман, вспомнив про златники Томора. — На всё готова, только скажи, где он!
Старуха поднялась с лавки и замахнулась на меня пустой миской.
— Молчи, девка дурная! — прикрикнула она. — Никогда не говори, что на всё готова! Услышат тебя сейчас в лесу, худо будет! Нельзя такими словами бросаться. За языком следи.
Она походила по темной избе, поправила занавеску на окне и повернулась ко мне.
— Золота твоего мне не надо, — Ждана прищурилась. — Другой уговор будет между нами. Вижу я, придет день однажды, и у тебя сила будет кровь мою спасти. Жизнь мою забрать с собой, когда отсюда бежать придется. Поклянись, что спасешь и с собой возьмешь.
О чем это она? Что за загадки?...
— Поклянусь, — ответила я, уже не думая о смысле. Мне все равно было, о чем она толкует, лишь бы про Идана узнать. — Спасу, заберу, только скажи, что хочу я услышать.
Ждана кивнула, достала из-под лавки глиняное блюдо, плеснула туда воды из кувшина и бросила щепотку какой-то серой золы. Вода помутнела. Старушка наклонилась над блюдом, зашептала что-то губами, долго смотрела в темную воду.
— Мертв твой истинный суженый, Мирка, — тихо сказала она, не поднимая головы. — Говорят мне, что давно его среди живых уже нет.
— Врешь! — я попятилась к двери. — Не может быть!
— Погоди, не вопи, — Ждана нахмурилась, вглядываясь в блюдо. — Там другое что-то... Не ушел он до конца. Кровь его…
Я её уже не слушала. Избушка косая была, оконце как раз на околицу выходило. И там, за стеклом, сквозь вьюгу шла долговязая фигура в охотничьем кафтане. Шапка набок, плечи широкие. Идан! Точно он, походка его!
Я рванула дверь, выскочила на крыльцо.
— Идан! — закричала я, но ветер сразу забил рот снегом.
Фигура мелькнула за плетнем и ушла в сторону леса. Я припустила за ней, проваливаясь в сугробы по колено. Юбка мешала, тулуп тянул вниз, но я бежала. Пересекла черту деревни, проскочила мимо крайних колышков частокола и вылетела в поле, а за ним сразу стеной встал бор.
— Идан, стой! — звала я, утирая слезы, которые тут же замерзали на щеках.
Фигура зашла под деревья. Я бросилась следом, ветки били по лицу, снег сыпался за шиворот. Пробежала шагов сто и остановилась. Кругом только старые ели да сугробы.
Никого. Ни шагов, ни кафтана серого. Только ветер гудит в вершинах елей.
Заблудилась. Я опустилась на поваленный ствол, закрыла лицо руками и завыла в голос. Не может он быть мертвым. Вспомнилось, как летом на речке он мне землянику в ладонь сыпал, как смеялся, когда я из лодки чуть не выпала. Как грел мои пальцы зимой своими большими руками.
Вдруг за спиной хрустнула ветка. Тихо так, но в лесу сразу слышно стало. Опять этот взгляд. Тот самый, от которого кожа чесалась у колодца.
Я вскочила, вытерла глаза рукавом и заорала в темноту чащи:
— Кто там?! Покажись! Хватит за мной ходить уже, тварь лесная! Покажись, кому говорю!
Я резко повернулась кругом.
За деревьями стоял парень. Тот самый, высокий, черноволосый, что спас меня у колодца от одичавшего волка. На плечах тяжелая темная шуба, глаза серые, смотрят спокойно на меня, не мигая.
— В лесу одной опасно гулять, — произнес он и шагнул вперед, надвигаясь на меня.
Беда.
Кто старое помянет
Два Века Назад
То время отсчитывало третью сотню зим, а может, и вовсе затерялось время среди лесных болот — в гнезде Безсмертов года не вели счёту, они нарастали на сырых дубовых брёвнах городища чёрным трутовиком. Зимняя стужа правила миром, ночь морозила землю по шестнадцать часов кряду, и над островерхими крышами цитадели небосвод казался бесконечным маревом.
Едва сумерки сожрали крохи светлого дня, мальчишки Безсмерт выкатились на подворье. Они кружили по двору, проваливаясь по лодыжки в свежий снег. Митро шёл первым, напролом, Томор — за ним, шаг в шаг, чтобы не замарать валенки, Лукаш еле поспевал за ними. Детский хохот метался меж обледенелых еловых лап.
Митро уродился тёмным, в самую макушку зимы Мораны. Волосы — смола, а в серых глазах горела шальная, голодная зоркость. Он летел вперёд без оглядки, горланил во всю мочь. Томор нагонял брата молча. Светлый, лунный мальчик с пшеничной чёлкой, липнувшей к карим глазам.
Из тени крыльца, поросшего бурым кочкиным мхом, проступила барыня. Высокая, прямая. Рогнеда. В её белых пальцах был кубок из толстого стекла. Внутри колыхалось не заговорённое сусло и не хмельной мёд — отвар из трав от старения. Рогнеда смотрела на своих сыновей, изучая повадки каждого.
— Под ноги смотрите. — Рогнеда даже голоса не возвысила, но оба сразу замерли. — Там валуны. Башки посшибаете.
Томор поспешно сглотнул.
— Виноваты, матушка. Мы осторожно.
Митро скривил губы, косясь на брата. Рогнеда уже отвернулась — тёмный провал рубленых сеней поглотил её, только потянуло стылым сквозняком.
— Выслуживаешься, — процедил Митро, как только мать скрылась. — Пёсик ручной.
— Пасть закрой, — Томор пихнул его плечом так, что тот едва не завалился в сугроб. — Сам напросишься, а мне её нотации слушать?
Томора всегда трясло, если чужой тени доставалось больше места. Не ласка ему была нужна — власть над чужим взглядом. Будь то отец, мать или даже этот мёртвый, вымороженный лес.
Пошли дальше через стылое подворье, мимо чёрных клетей к покосившемуся сеновалу. Из-под навеса тянуло прелой трухой. В слежавшейся соломе что-то белело. Митро подошёл первым, ковырнул носком сапога и поднял находку к свету коптилки, тлевшей на столбе.
Кукла. Грубая, скрученная из обрезков крашеной дерюги. Безносая рожа выбелена, угольные точки вместо глаз, а щёки щедро намазаны свекольным соком — ровно запёкшаяся юшка. Косы сплетены из жёсткой пакли. Видать, обронила одна из девиц, что днём привозили дань в городище. В руках Митро игрушка казалась закоченевшим младенцем, вырытым из-под зимнего бурелома.
— Ишь ты, — хмыкнул Митро. Глаза у него недобро сузились. — Цацка какая.
Томор вскинулся и перехватил куклу за тряпичную руку.
— Пусти. Моя находка!
— Ослеп? Я поднял, — огрызнулся Митро, дёргая дерюгу на себя.
Сцепились братья без предупреждения. Не как дети — как голодные щенки над куском жилы. Митро рванул куклу к груди, Томор вцепился в ногу из холстины, и оба с рычанием повалились в солому, взбивая удушливую пыль. Гнилые нитки жалобно затрещали, но деревенская стёжка держала крепко. Они катались по полу, тяжело сопя, полосуя друг друга взглядами, в которых уже просыпалась звериная дурь. Ни один бы не уступил.
Вальдемар не выходил из тени — он словно сгустился из неё. Высокий, ленивый. Его пальцы сомкнулись на кукольной голове. Короткий рывок — и плотная холстина разорвалась. Пополам. Одну часть он брезгливо швырнул в Митро, вторую бросил под ноги Томору. Голова с паклевой косой откатилась в мышиную нору.
— Держите, — ровно произнёс Вальдемар. Ему было до одури скучно и тошно смотреть на это. — Теперь никому не обидно.
Возня разом стихла. Митро сжимал культю, вымазанную свеклой, Томор — оторванный рукав. Оба тупо уставились на лоскуты. Бешенство схлынуло вмиг. Делить больше было нечего. Ценность безделушки исчезла.
Вальдемар развернулся и зашагал прочь, хрустя настом. Митро с отвращением отбросил тряпку, сплюнул и начал отряхивать порты.
— Ублюдок, — буркнул он вслед приёмному брату, но без былой злобы. Так, из раздражения.
Томор тоже поднялся, брезгливо обхлопал кафтан.
— Скукота, — процедил он сквозь зубы и пошёл к воротам. Митро неохотно двинул за ним.
Когда их шаги растворились в морозной тишине, от бревенчатой стены отделилась Рогнеда. Она никуда не уходила. Стояла всё это время у сарая, слившись с темнотой.
Из-за поленницы показался Лукаш. Младший сын. Неслышный, вечно прячущий взгляд за русой чёлкой. Он подошёл к растерзанной кукле. Опустился на корточки, голыми руками сгрёб из соломы туловище, потом выудил оторванную голову. Аккуратно сложил куски вместе и прижал к груди, как раненую пичугу.
— Зачем тебе этот мусор? — голос Рогнеды прозвучал над его ухом.
Лукаш медленно поднял на мать глаза — водянистые, блеклые, не знающие ни жажды первенства, ни ярости.
— Мне нужна, — прошептал он. Пальцы крепче впились в игрушку. — Она больше им не нужна. За неё не будут драться. Значит, моя.
Рогнеда долго смотрела на лицо сына. Потом развернулась и ушла в терем, так ничего и не сказав.
А Лукаш остался на морозе. Он укачивал рваную куклу, баюкал её в ладонях, и в этот миг для него не было ничего дороже этой растерзанной, выброшенной вещи.
Глава 17
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов