— После того, как жильцам уже показали его фотографию в домовом чате?
— Кто показал?
— Пока не знаю. Лида Снегирёва сказала, что ночью появилась карточка из старого дела. К утру удалили.
Грачёв на мгновение опустил взгляд на фотографию.
— Не мы.
— Я не говорил, что вы.
— Тогда выясни. И не усложняй простое.
В коридоре Аркадий остановился у окна. Во дворе дворник сгребал мокрые листья в чёрный пакет. Ветер тут же вытаскивал два обратно. Дворник не сердился, просто наступал на край пакета ботинком и продолжал. За долгую службу Аркадий видел много начальников, которые называли такой труд неэффективным. Они предпочитали отчитаться, что двор очищен, пока ветер ещё не добрался до фотографии.
Он позвонил Савельеву.
— Где ты?
— В лаборатории. Нитку приняли, по проводу ворчат, что вопрос плохо поставлен.
— Потом найди, кто первым выложил фотографию Зорина в чат. Не пересланную, а исходное сообщение. И диспетчера доставки: встречался ли Зорин со Снегирёвым после жалобы и видел ли его вообще в лицо.
— А Зорин?
— Вызови на десять. Не доставляй. Пусть придёт сам.
— Грачёв уже звонил оперативникам. Они собирались ехать домой.
— Отмени. Он сейчас на смене и сам ответил. Запиши время. Если отключит телефон или не явится — будем решать.
Савельев помолчал.
— У нас задержание к совещанию?
— У Грачёва — да. У нас сначала разговор.
Зорин пришёл без десяти десять. На нём была серая толстовка, та самая, в которой его видели в кофейне, и дешёвая ветровка без белых полос. Он держал шлем под мышкой. У дежурной части вынул всё из карманов и разложил на подоконнике: телефон, ключи, смятые чеки, зажигалку, хотя сигарет не было.
— Это зачем? — спросил Аркадий.
— Чтобы потом не сказали, что выбросил по дороге.
— Вас вызвали для беседы.
— Я умею читать между словами.
— Тогда прочитайте точно. Вам позвонили, вы согласились и приехали сами. Это будет записано.
— А уйду сам?
— Сейчас не обещаю.
Зорин усмехнулся без веселья. В кабинете он сел не на ближайший стул, а напротив двери. Аркадий отметил это, но не стал придавать значения. Человек, которого однажды уже запирали, имел право видеть выход.
— Восемь лет назад вы ограбили мужчину у вокзала.
— Семь лет и десять месяцев назад. Отсидел два года и восемь месяцев. Освободился раньше. Судимость погашена. Я никого не бил ножом, если вам так рассказали.
— В приговоре написано, что вы толкнули потерпевшего и забрали сумку.
— Было. Не горжусь.
— Вы знали Андрея Снегирёва?
— Нет.
— Неделю назад он пожаловался на вашу доставку.
— На коробку. Я его лица не запомнил.
— Вам удержали шестьсот рублей.
— Пятьсот восемьдесят. Остальное вернули после фото. Коробку помяли на складе, но крайним был я.
— Вы выражали недовольство клиентом.
— Сказал диспетчеру, что некоторые думают, будто курьер коробку ногами до двери катит. Это неприязненные отношения?
— Вы пытались связаться со Снегирёвым после жалобы?
— У меня нет номера клиента после закрытия заказа. Приложение скрывает. И из-за пятисот восьмидесяти я людей не выслеживаю.
Аркадий положил перед ним снимок погибшего. Зорин посмотрел несколько секунд.
— Похож на того клиента. Но я видел его в дверном глазке на экране телефона. Может, и не он.
— Вчера вы его видели?
— Нет.
— Вы утверждали, что передали куртку Илье Кравцову.
— Не утверждал. Передал.
— Зачем?
— Он промок. У меня запасная толстовка была в коробе. Куртка служебная, её вечером на базу сдавать.
— Куртку утром нашли на лестнице парковки, без короба.
— Значит, спрашивайте Илью.
— Илья говорит, что отдал её мужчине из эксплуатации по имени Паша.
Зорин перестал тереть царапину на шлеме.
— Илья врёт. Я велел вернуть куртку на базу. Если отдал чужому, с меня вычтут.
— Вас сейчас только это беспокоит?
— Нет. Меня беспокоит, что вы нашли труп и мою куртку, а теперь спрашиваете про старое дело. Но за куртку всё равно вычтут. Одно другому не мешает.
Ответ был настолько бытовым, что мог показаться доказательством невиновности. Аркадий не позволил себе этой лёгкости. Виновные тоже боялись вычетов, опозданий и простывших детей. Правда редко отличалась красивым поведением.
— После двадцати двух двадцати девяти вы возвращались в комплекс?
— Нет.
— Телефон был с вами?
— В кофейне положил заряжаться у стойки. Минут на десять.
— Потом?
— Заказ в бизнес-центр, потом на Набережную, потом два адреса у вокзала.
В дверь постучали. Савельев вошёл с папкой. Диспетчер подтвердил: после жалобы Зорин со Снегирёвым не связывался, номер клиента получить не мог, заказ доставлялся не в «Речной парк», а на Береговую. В приложении сохранился маршрут до двадцати трёх десяти. Потом телефон курьера на двадцать две минуты исчез из сети.
— Батарея села? — спросил Аркадий.
— Режим полёта включил. Приложение зависло и съедало заряд. Перезапускал. Потом забыл выключить.
Грачёв назвал бы это окном. Двадцать две минуты без сети могли вместить короткую поездку, встречу, удар и возвращение только на бумаге. На карте расстояния не соглашались, но бумага не знала пробок, лестниц и времени на поиск пустой квартиры. Зато слова «скрывал местоположение» легко помещались в четвёртый лист.
— Где вы были?
— У вокзала. Ждал заказ в лапшичной.
— Камеры там есть?
— Есть. Только если они у вас тоже не записывают, я не удивлюсь.
Аркадий попросил Савельева немедленно забрать запись. Не позвонить и попросить сохранить, а приехать и скопировать при владельце. Савельев кивнул, но не вышел.
— Там ещё по чату. Первую фотографию выложили в семь двенадцать. Участник вошёл по одноразовой ссылке, имя «Безопасный дом» поставил сам. Администратор номер не видит. Ссылку публиковали на стойке и в лифтах. Файл — старая ориентировка из открытого архива, подпись обрезана.
Зорин побледнел.
— Мою фотографию уже раскидали по дому?
— Удалили, — сказал Савельев.
— Интернет тоже удалили? Значит, теперь любой скажет, что видел меня. А если не видел, вспомнит.
Аркадий подвинул протокол.
— Прочитайте каждую строку. Исправьте всё неточное.
— И уйду?
Телефон Аркадия завибрировал. Сообщение Грачёва состояло из двух слов: «Решение сейчас».
Аркадий положил телефон экраном вниз.
— После образцов и добровольного осмотра телефона сможете уйти.
— А если телефон не дам?
— Тоже сможете. Тогда обращусь за разрешением на изъятие, если найду основания.
Зорин посмотрел на него, потом на Савельева.
— Забирайте. Только распишите всё. Экран треснут до вас.
В телефоне были маршруты, переписка с Ильёй, фотографии помятых посылок, напоминание об алиментах и сообщение сестре: «Куртку отдал мелкому, домой поеду в сером». Оно отправлено в 22:35. В 23:21 Зорин написал Илье: «Сдашь форму сам, не потеряй». Ответа не получил. Ни одного сообщения Снегирёву, Ракитину или жильцам комплекса не было.
Когда Зорин ушёл, дежурный посмотрел на Аркадия с вопросом, но шлагбаум не стал поднимать. Аркадий сам нажал кнопку выпуска. Стеклянная дверь открылась, пропуская холодный воздух. Зорин обернулся, словно ожидал окрика, затем надел шлем и пошёл к мопеду.
Грачёв встретил Аркадия в коридоре.
— Ты его отпустил.
— Он не был задержан.
— Я дал распоряжение решить вопрос.
— Решил. Оснований недостаточно.
— Два свидетеля готовы опознать.
— После фотографии в чате их готовность ничего не стоит без проверки первоначальных показаний.
— Ты разваливаешь дело до предъявления.
— Я не даю ему развалиться после.
Грачёв взял его за локоть и отвёл к стене. Не сильно, но так, чтобы проходившая секретарь ускорила шаг.
— Костин уже доложил наверх, что подозреваемый установлен.
— Значит, поторопился.
— Нет. Это ты опоздал. В двенадцать будет письменный отчёт. Твоя фамилия стоит исполнителем.
— Поставь рядом, что я не поддержал задержание.
— Письменно дашь?
— Дам.
Грачёв отпустил его руку.
— Подумай. Одиннадцать месяцев — короткий срок. Но проверку можно вести дольше. У тебя старые дела, по каждому найдётся недостающая бумага.
— Это угроза?
— Совет. Не хочешь спокойно уйти — никто силой не отправит.
Аркадий впервые ясно понял, что быстрый отчёт нужен не только Костину. Грачёв тоже боялся оказаться человеком без ответа. Не убийцей, не заговорщиком, не продажным начальником из удобной истории. Просто молодым руководителем, который однажды выбрал красивую строку вместо трудного дела, а теперь должен был защищать выбор новыми строками.
— Пришли проект отчёта. Я внесу возражения.
— У тебя час.
— Хватит.
В кабинете Аркадий открыл чистый документ. Сначала написал: «Опознание Михаила Зорина очевидцами не проведено». Потом удалил и написал проще:
«Жильцы видели человека в куртке с белой полосой. Лицо ни один из них до появления фотографии независимо не описал».
Ниже:
«Запись фамилии сделал человек, не числившийся на смене. Время утром дописала другая женщина, отсутствовавшая за стойкой. Куртку после Зорина носили по меньшей мере ещё один, возможно два человека».
И последней строкой:
«Задержание Михаила Зорина до проверки перечисленных обстоятельств считаю необоснованным».
Он поставил дату, время и подпись. Система показала 11:47.
Через две минуты Грачёв прислал свой отчёт. В нём было написано, что Зорин установлен как лицо, проверяемое на причастность. Формально это ещё не означало виновность. Для начальства — означало движение. Для жильцов — имя. Для самого Зорина — фотографию, которую уже нельзя собрать обратно.
Аркадий прикрепил возражения, зарегистрировал их отдельно и открыл сообщение Маши. Внучка прислала снимок объявления о продаже дачи: «Дед, хозяева готовы ждать до вечера. Если берём, надо внести задаток».
Дача была его планом на пенсию. Маленький дом, четыре яблони, электричка в сорока минутах. Маша нашла его сама и две недели присылала фотографии крыльца, печки и заросшего участка. Аркадий обещал съездить сегодня после работы.
Он посмотрел на часы. Если Грачёв поднимет старые дела, свободных вечеров не останется. Могли не дать премию, перенести отпуск, устроить служебную проверку. Пенсию это не отменяло, но превращало одиннадцать месяцев в длинный коридор с закрытыми дверями.
Аркадий написал Маше: «Сегодня не успею. Если уйдёт — значит, не наша».
Ответ пришёл сразу: «Ты так про всё говоришь, что не успел выбрать».
Он не нашёл, что возразить.
Савельев вернулся в половине первого с записью из лапшичной. В 23:19 Зорин вошёл, снял шлем и сел у окна. Телефон лежал перед ним. В 23:47 ему отдали пакет, и он уехал. В «Речной парк» за это время он попасть не мог.
— Закрывает окно, — сказал Савельев.
— Одно окно.
— Для Грачёва хватит?
— Для Грачёва сейчас ничего не хватит. Отправь официально и приложи к возражениям.
— А что дальше?
Аркадий достал фотографию стойки. На блюдце возле чайника лежал высохший ломтик лимона. Тамара уверяла, что лимон не переносит из-за изжоги. Вера пила с лимоном утром и могла пить ночью. На полке стояли две кружки: тяжёлая белая с цветами и высокая стеклянная, обёрнутая салфеткой. Рядом виднелась банка растворимого кофе.
Люди могли договориться о словах. С привычками договаривались редко.
— Вернёмся к стойке, — сказал Аркадий. — Узнаем, кто пил чай, кто кофе и кто оставил после себя то, чего Тамара не замечает.
— А отчёт?
— Отчёт уже написан. Теперь займёмся делом.
Глава 6. Чай без лимона
К двум часам дня ломтик лимона на фотографии стал похож на улику только Аркадию. Савельев видел в нём мусор, эксперт — растительный остаток без смысла, а Грачёв, которому успели переслать запрос на повторный осмотр стойки, ответил одним вопросительным знаком.
Аркадий не стал объяснять. Если заранее назвать вещь важной, люди начинали либо беречь её, либо оправдывать. Иногда одинаково старательно.
В холле девятого корпуса пахло влажной резиной. У входа лежала новая дорожка, чёрная и ребристая, но вода всё равно собиралась у поворотной двери. За стойкой сидел незнакомый мужчина лет пятидесяти в синем жилете. Он поднялся, когда увидел удостоверение, и тут же вытащил из уха наушник.
— Я дневной, — сообщил он. — Меня вчера не было. Мне сказали ничего не трогать, я ничего и не трогал.
На столе перед ним стояла кружка с футбольным мячом и лежал раскрытый пакет сушек.
— Кружка ваша? — спросил Аркадий.
— Моя. Из дома принёс. И сушки мои. Если надо, уберу.
— Не надо. Как вас зовут?
— Геннадий Костров. Я вообще в седьмом корпусе, сюда поставили временно. После этого всего никто из женщин выходить не хочет.
Он кивнул на стекло, за которым две пожилые жительницы делали вид, что читают объявление об отключении воды. Одна держала телефон камерой к стойке.
— Где вещи прежней смены?
— В тумбе. Как полиция велела. Я чайник только снаружи протёр, он липкий был. Внутрь не лазил.
Аркадий попросил Савельева включить запись осмотра. Они уже изымали журнал, фотографировали стол и брали нитку у скрытой кнопки, но в первый раз искали следы человека в куртке. Чужие чашки и пакетики сахара казались обстановкой. Теперь обстановка должна была заговорить отдельно от жильцов.
Геннадий вышел из-за стойки и встал у стены. Пространство там оказалось теснее, чем выглядело снаружи. Поворотный стул задевал дверцу нижней тумбы, провод чайника был прижат коробкой с квитанциями, а на полке над монитором помещались только две кружки. Белая фарфоровая с фиолетовыми цветами стояла ручкой вправо. Высокий стеклянный стакан был обёрнут бумажной салфеткой и поставлен ручкой влево.
— Почему салфетка? — спросил Савельев.
— Чтобы не обжечься, — сказал Геннадий. — Стекло тонкое.
— Вы им пользовались?
— Нет. Я со своим.
Аркадий надел перчатки. В белой кружке на дне остался коричневый ободок. Запах был слабый, кофейный. В стеклянной — мутная капля и две светлые крупинки, прилипшие к стенке. На блюдце лежала тёмная косточка, которую на фотографии приняли за чайную крошку. Высохший ломтик лимона нашли не там, а за электрическим чайником, на сложенной салфетке.
— В первый осмотр блюдце было справа, — заметил Савельев.
— Сейчас слева.
— Значит, двигали.
— Или фотографировали с другого угла и запомнили плохо. Сначала снимки.
Савельев открыл папку на планшете. На кадре, сделанном в семь двенадцать утра после обнаружения тела, белая кружка стояла возле журнала, стеклянная — у монитора, блюдце с ломтиком было за чайником. На кадре после первого опроса кружки поменялись местами, а блюдце оказалось ближе к краю.
— Кто был за стойкой между снимками? — спросил Аркадий.
— Тамара приезжала, — ответил Савельев. — Потом Вера. По отдельности. Ещё управляющий два раза заходил, но мы его за стойку не пускали.
— А чайник кто протёр?
Геннадий поднял ладонь.
— Только сегодня. Мне диспетчер велел рабочее место принять. Я тряпкой снаружи. Блюдце не трогал. Оно уже слева было.
Аркадий осмотрел мусорное ведро под столом. Пакет был завязан и помечен полоской малярной ленты с датой. Первый оперативник проявил усердие не там, где требовалось: велел ничего не выбрасывать, но не изъял содержимое. Сверху лежали три бумажных стаканчика, смятый пакет из-под молока, кожура банана, две чайные этикетки на нитках, использованный пластырь и чек.
Чек оказался из круглосуточного магазина у второго корпуса. Покупка в 00:18: лимон, молоко девятьсот миллилитров, растворимый кофе в пакетиках, бананы, таблетки от изжоги.
— Хороший набор для человека, который не переносит лимон, — сказал Савельев.
— Может, покупали двое.
Аркадий расправил чек на прозрачном файле. Внизу стояли последние четыре цифры карты. На обороте синей ручкой было написано: «вернуть 463».
— Это не сумма покупки, — сказал Савельев. — Тут пятьсот двенадцать.
— Возможно, долг. Сфотографируй отдельно.
В одном стаканчике засохла кофейная пена, в другом на крышке остался сладкий липкий след. Третий пах только бумагой. На пакете молока чёрным маркером была проведена короткая черта чуть ниже горлышка.
— Зачем отмечать уровень? — спросил Савельев.
Геннадий пожал плечами.
— Чтобы не выпили. Тут всё общее только на словах. Молоко подпишешь — обидятся. Черту поставишь — вроде случайно.
— Кто так делает?
— Тамара Петровна. Она ещё сахар пересчитывает. Не потому что жалко, а потому что порядок.
— Уверены?
— Я с ней в седьмом корпусе подменялся. Она утром пакет ставит, черту рисует. Вечером смотрит. Если ушло много, говорит, что охрана опять хозяйничала.
Савельев посмотрел на чек.
— Значит, Тамара всё-таки приезжала ночью.
— Пока значит только, что её привычку знали, — сказал Аркадий.
Он не хотел строить вторую готовую версию из предметов, едва разобрав первую. Чужую черту можно повторить. Чужую кружку — взять. Даже таблетки от изжоги могли купить для человека, который в эту ночь оставался дома.
Они упаковали чек, стаканчики, пакет молока, обе кружки, ломтик и чайные этикетки. На дне ведра нашёлся прозрачный пакет из аптеки с наклейкой времени — 19:48 — и фамилией Климова. Внутри лежала инструкция от жаропонижающего, но самой коробки не было.
— Это уже Тамара? — спросил Савельев.
— Фамилия общая. Имя на наклейке?
Он протёр прозрачный край пакета салфеткой, не касаясь поверхности. Мелкая печать гласила: «Климова В. А.»
Вера.
Аркадий положил пакет в отдельный файл.
— Она говорила, что заступила в двадцать шестнадцать, потому что матери стало плохо. Аптеку могла посетить перед этим. Вопрос — когда пакет оказался здесь.
— И кто в полночь покупал продукты.
— Сначала узнаем, как покупал.
Магазин находился в стеклянной пристройке между вторым и третьим корпусами. До девятого от него было пять минут быстрым шагом, если калитка у парковки открыта, и почти двенадцать, если обходить забор. Продавщица Надежда сначала сказала, что за ночь видит сотню людей и никого не помнит. Потом Савельев показал не лица, а перечень покупки.
— Лимон один, молоко, бананы, кофе в пакетиках и таблетки от изжоги, — прочитал он. — Ноль часов восемнадцать минут.
Надежда нахмурилась.
— Таблетки у нас не продаются. Это леденцы мятные, в кассе так забиты. Хозяйка обещала исправить.
— Покупателя помните?
— Если по чеку, посмотрим камеру. У нас пишет.
Последние слова она произнесла с гордостью человека, чей магазин оказался технически надёжнее нового жилого комплекса. Запись хранилась на маленьком регистраторе под кассой. В 00:16 в магазин вошла Вера Климова. На ней была длинная тёмная куртка без служебного жилета. Она говорила по телефону, взяла корзинку, положила молоко, два банана и кофе. У ящика с фруктами выбрала один лимон, покатала его ладонью и вернулась за вторым. На кассе второй лимон отложила.
— Звук есть? — спросил Аркадий.
— Нет. Только изображение.
Вера расплатилась картой, получила чек и вышла через боковую дверь в сторону парковки. В правой руке у неё был магазинный пакет, в левой — телефон. В 00:22 она появилась на второй камере у калитки. Калитка не открылась с первого раза. Вера позвонила кому-то, подождала, потом створка щёлкнула изнутри. В кадре не было видно, кто нажал кнопку.
— От стойки можно открыть? — спросил Савельев.
— Можно, — ответила Надежда. — Нам так курьеров запускают после одиннадцати.
— Сколько идти до девятого корпуса?
— Минуты три через двор.
Аркадий попросил копию записи от полуночи до половины первого и чек контрольной ленты. Последние цифры карты совпали. В 00:18 Вера была не за стойкой. Кто-то оставался в холле или по крайней мере следил за звонком калитки и открыл ей.
— Тамара? — спросил Савельев уже на улице.
— Не торопись.
— Но Вера сама признала, что мать утром приехала и время дописала. Могла приехать раньше.
— Могла. Тогда зачем обе скрывают точное время?
Дождь усилился. Они встали под козырьком магазина. Напротив, за мокрыми молодыми деревьями, светился девятый корпус. Расстояние казалось маленьким, пока не замечал заборы, калитки и длинные дорожки, проложенные так, чтобы человек прошёл мимо вывесок арендаторов.
Аркадий набрал Веру.
— Вы где?
— На работе.
— Вчера говорили, что взяли отгул.
— Вчера. Сегодня вышла. Что случилось?
— В полночь вы покупали лимон и молоко. Кто оставался за стойкой?
В трубке стало тихо. Не совсем: слышались гудение вентиляции и далёкий голос, называвший номер заказа.
— Я ненадолго выходила.
— Кто открыл вам калитку в ноль двадцать две?
— Она сама иногда срабатывает.
— На записи видно, что вы позвонили. После звонка замок открыли.
— Значит, охрана.
— Какой пост?
— Не знаю. Общий.
— Вы набрали номер из телефона. Общий пост у вас записан?
— Наверное.
— Не стирайте журнал вызовов. Сегодня мы его осмотрим.
— Я не обязана отдавать телефон.
— Не обязаны. Можете показать один звонок добровольно. Если не покажете, я проверю номер другим способом.
Вера выдохнула в микрофон.
— Я позвонила маме.
— Тамара Петровна была за стойкой?
— Нет. Дома. Она могла открыть через приложение.
Аркадий посмотрел на стеклянную дверь магазина. В отражении Савельев уже записывал время разговора.
— Вчера вы сказали, что у вашей матери кнопочный телефон.
— Есть ещё планшет.
— Как называется приложение?
— Я не помню. Домофонное.
— Тогда не подсказывайте ей название до нашего приезда. Мы проверим планшет.
— Вы из-за лимона собираетесь обыскивать квартиру больного человека?
— Из-за того, что в холле в важное время был ещё кто-то. А лимон помог это увидеть.
— Никого не было. Я попросила маму открыть удалённо.
— Вера Андреевна, ваша мать утром назвала домофон бесполезной дорогой игрушкой и сказала, что даже квитанции за него не понимает. Если она научилась открывать калитку с планшета, это легко подтвердится.
Вера закончила разговор, не попрощавшись.
— Поедем к Тамаре? — спросил Савельев.
— Сначала в диспетчерскую. Удалённое открытие должно оставить запись.
Диспетчерская занимала комнату в цоколе первого корпуса. На стене висели девять мониторов, но оператор смотрел только в один, где шлагбаум прижимал к земле пустой пакет. Старший смены Корнеев встретил их без радости. Со вчерашнего утра у него изъяли копии журнала домофона, опросили сотрудников и потребовали объяснить отсутствие видеоархива. Теперь всякий новый вопрос он воспринимал как счёт, который выпишут лично ему.
— Через приложение калитку открыть можно, — сказал он. — Если квартира подключена и собственник подтвердил номер телефона.
— Климовы живут здесь?
— Нет. Тамара Петровна снимает комнату в старом районе. В комплексе у неё нет квартиры.
— Служебный доступ?
— Только с панели за стойкой. Мобильного нет. Мы его консьержам не выдаём, иначе открывали бы из автобуса.
— Общий пост охраны мог открыть после звонка?
Корнеев развернул журнал. В 00:22:11 калитку у парковки открыли с панели девятого корпуса. Не с телефона, не из диспетчерской. Нажатие было коротким и точным, как в 23:43, когда открылась курьерская дверь.
— Номер кнопки тот же? — спросил Аркадий.
— Нет. Калитка на третьей, курьерская дверь на пятой. Но панель одна.
— Значит, в ноль двадцать две за стойкой был человек.
— Или кто-то вошёл за стойку, нажал и вышел, — сказал Корнеев. — Там нет замка.
— На живой камере видно стойку?
— Только вход. Рабочее место в слепой зоне, чтобы сотрудников не снимать постоянно. Так просил профсоюз подрядчика.
Аркадий запомнил не оправдание, а возможность. Человек мог войти в холл, оказаться за стойкой, открыть Вере калитку и уйти. Но входная камера не писала, а свидетели смотрели на белую полосу и на собственные телефоны.
— Кто знал, какая кнопка открывает калитку?
— Любой дежурный. Охрана. Эксплуатация. На панели подписи.
— Ракитин?
Корнеев чуть задержался с ответом.
— Павел Игоревич руководит эксплуатацией. Конечно, знает.
— Это не означает, что он нажимал, — сказал Аркадий, прежде чем Савельев успел записать вывод вместо факта. — Дайте заверенную выгрузку с двадцати трёх пятидесяти до ноля тридцати и перечень служебных номеров, с которых могли звонить на панель.
— На панель звонить нельзя. Только на телефон дежурного, если он указан на бумажке.
— Какая бумажка?
Корнеев отвёл их обратно в холл. Под столешницей, куда не падал взгляд посетителя, клейкой лентой был прикреплён лист с телефонами: диспетчер, аварийная служба, охрана, Тамара Петровна. Последняя строка была написана от руки: «дежурный 8 921…» Номер принадлежал Вере.