Асфальтовые руны

— Нормально, Зинаида Петровна, — ответил Глеб. — Просто не выспался.

— Ты бы к врачу сходил, — посоветовала она. — А то всё работаешь, работаешь. Здоровье не железное.

— Знаю, — Глеб усмехнулся. — Спасибо.

Он пошел к остановке. Ему нужно было в ДЭУ. Палыч сказал не ходить. Но Глеб знал — если он не пойдет, будет только хуже. Ямы не ждут. Швы не ждут. И то, что живет под асфальтом, тоже не ждет.

Он сел в автобус, занял место у окна. Автобус тронулся, поехал по городу. Глеб смотрел в окно, но видел не дома, не магазины, не людей. Он видел линии. Белые, желтые, красные. Они пересекались, расходились, сходились. И везде, где они были ровными, город жил своей обычной жизнью. Но в некоторых местах… в некоторых местах линии рвались. И Глеб знал, что ему придется их чинить. Снова. И снова. И снова.

Пока он не провалится в одну из этих ям сам.

Или пока не закроет их все.

Автобус подъехал к остановке «ДЭУ-13». Глеб встал, вышел. Дверь захлопнулась за его спиной, и автобус поехал дальше.

Глеб посмотрел на здание ДЭУ. Серое, трехэтажное, с облезшей краской и выбитыми окнами. Оно выглядело так, будто вот-вот развалится. Но Глеб знал — оно стоит. Как и всё в этом городе. Стоит, потому что кто-то его держит.

Он пошел к входу. И тут его телефон завибрировал.

Глеб достал его из кармана, посмотрел на экран. Звонил Саныч.

— Алло, — сказал Глеб.

— Глеб Петрович, — голос Саныча был тихим, напряженным. — Ты где?

— Иду в ДЭУ. А чё?

— Не ходи, — сказал Саныч. — Тут… тут полиция. И скорая. Палыча нашли.

Глеб остановился.

— Мертвого? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Да, — Саныч помолчал. — Глеб Петрович… он весь в асфальте. Внутри.

Глеб закрыл глаза.

— Я знаю, — сказал он. — Я сейчас буду.

Он положил трубку, посмотрел на здание ДЭУ. Потом на свою руку. Ожог пульсировал, как маленькое сердце.

— Ладно, Палыч, — тихо сказал Глеб. — Понял тебя.

Он сунул телефон в карман и пошел к входу.

Дверь скрипнула, и он шагнул внутрь.

В коридоре было темно. Только в конце, у двери в диспетчерскую, горел свет. И стояли люди. Полицейские. Медики. И Саныч, бледный, с дрожащими руками.

Глеб подошел к нему.

— Чё там? — спросил он.

Саныч посмотрел на него. В его глазах была такая усталость, что Глебу стало тошно.

— Пойдем, — сказал Саныч. — Сам увидишь.

Они пошли к диспетчерской. Полицейские расступились, пропуская их. Глеб шагнул внутрь.

Палыч сидел за столом. Голова опущена, руки лежат на столе. Он выглядел так, будто просто уснул. Но Глеб видел — он не спит.

Потому что Палыч был сделан из асфальта.

Его кожа, его одежда, его волосы — всё было черным, глянцевым, как свежий асфальт. Только лицо… лицо было видно. Застывшее, с открытыми глазами, в которых застыл ужас.

Глеб подошел ближе. Посмотрел на лицо Палыча. И вдруг увидел — в его глазах, в самых глубинах, что-то шевелилось. Что-то темное, холодное, голодное.

— Сука, — тихо сказал Глеб. — Сука ты, Палыч.

Он повернулся, вышел из диспетчерской. Полицейские смотрели на него, но он их не замечал. Он прошел мимо Саныча, мимо всех, вышел на улицу.

Солнце уже село. Город горел огнями. Машины ехали по дорогам, люди ходили по тротуарам. Все жили своей обычной жизнью.

А Глеб стоял на крыльце ДЭУ и смотрел на дорогу. На белые линии разметки. На желтые полосы. На красные стоп-линии.

И видел, как они рвутся. Одна за другой. По всему городу.

— Ладно, — сказал он. — Попытаемся.

Он достал из кармана «глаз», приложил к глазу.

Город изменился. И Глеб увидел — под асфальтом, под бетоном, под землей, что-то проснулось. Что-то большое. Что-то голодное.

И оно шло к поверхности.

Глеб убрал «глаз». Город снова стал обычным.

— Ну чё ж, — сказал он. — Пошли.

Он спустился с крыльца, пошел к остановке. Ему нужно было на место. На объездную. Туда, где исчез «Мерседес». Туда, где начался разрыв.

Потому что Глеб знал — если он не закроет его сейчас, будет поздно.

Очень поздно.

Глава 3. Следы на асфальте

Полиция уехала через час. Скорая — еще через двадцать минут. Тело Палыча увезли в черном мешке, который на поверку оказался не таким уж черным — дешевая синтетика, на свету отливающая серым. Глеб смотрел, как санитары заталкивали мешок в узкую дверь скорой, и думал о том, что Палыч всегда говорил: «Хороните меня в дубовом гробу. И чтобы крышка была тяжелой. Я не люблю, когда меня торопят».

Теперь его увозили в синтетическом мешке, на дешевых носилках с колесиками, которые скрипели на поворотах. И Глеб знал — Палычу бы это не понравилось.

Саныч стоял рядом, курил. Дым от его сигареты поднимался вверх ровной серой струей — ветра не было. Ноябрьская ночь стояла тихая, обманчиво спокойная. Где-то вдалеке выла сирена — наверное, опять кто-то не поделил перекресток. Обычная жизнь.

— Поехал, — сказал Саныч, когда скорая тронулась. — Сопровождающие поехали с ним. Остальные — в участок, показания давать.

— А я? — спросил Глеб.

Саныч посмотрел на него. В свете уличного фонаря его лицо казалось еще более старым, чем обычно. Морщины глубже, тени резче.

— А ты что? — он затянулся, красная точка сигареты ярко вспыхнула. — Ты прораб. Тебе базу закрывать. И смену принимать завтра.

— Саныч, — Глеб понизил голос. — Ты же видел.

— Чё я видел? — старик выпустил дым в сторону. — Инфаркт. Врачи сказали. В его возрасте — неудивительно. Сердце не казенное.

— Его грудь, — Глеб показал на себя. — Она же…

— Я ничего не видел, — перебил Саныч. И посмотрел на Глеба так, что тот замолчал. Это был взгляд не старого дорожного рабочего. Это был взгляд человека, который видел слишком много, и устал видеть еще. — Слышишь, Глебыч? Инфаркт. Всё.

Глеб кивнул. Понял.

— Ладно. Я базу закрою.

— А ты… — Саныч помолчал, бросил окурок под ногу, раздавил. — Ты домой иди. Отоспись. Завтра… завтра будет тяжело.

— Знаю.

Саныч хлопнул его по плечу — коротко, по-мужски — и пошел к своему «Жигуленку», припаркованному у забора ДЭУ. Машина чихнула, закашлялась, потом завелась с пол-оборота. Старик сел за руль, махнул Глебу через грязное стекло и уехал, растворившись в ночном потоке машин.

Глеб остался один.

Он постоял немного на крыльце, посмотрел, как гаснут в окнах ДЭУ света — это вахтер, тетка Клава, выключала освещение в коридорах. Потом зашел внутрь, закрыл за собой тяжелую железную дверь на два оборота. Щелкнул замок.

В коридоре было темно. Только аварийная лампочка над дверью в диспетчерскую горела тусклым желтым светом. Глеб прошел по коридору, наступая на линолеум, который скрипел под ногами, как старый паркет. Пахло хлоркой, махоркой и чем-то еще — сладковатым, медным. Тем самым запахом, который Глеб почувствовал у ямы на объездной.

Он остановился. Понюхал воздух.

Запах был. Слабый, но ощутимый. Он шел из диспетчерской.

Глеб толкнул дверь. Она открылась с тихим скрипом.

Диспетчерская выглядела так, как будто из нее только что ушли. На столе — недопитый чай в граненом стакане, рядом — пачка сигарет «Беломорканал» и зажигалка. Старый телефон с диском, куча бумаг, журнал смен. На стене — карта города, исписанная пометками, стрелками, кружками. И календарь с фотографией какого-то водопада. Всё как всегда.

Но запах был сильнее.

Глеб прошел вглубь комнаты. Посмотрел на пол. И увидел.

На полу, там, где стояло кресло Палыча, было пятно. Не крови. Не воды. Асфальта. Маленькое, размером с блюдце, черное, глянцевое. Оно уже застыло, но края еще были мягкими, липкими. От него тянуло тем самым холодом.

Глеб присел на корточки, протянул руку — и отдернул. Холод был таким, что пальцы сразу начали неметь. Он достал из кармана «глаз» — камень с дыркой — приложил к правому глазу.

Пятно изменилось. Оно перестало быть просто пятном. Через «глаз» Глеб увидел, что это — отпечаток. Как будто что-то большое и тяжелое давило на это место сверху. И это «что-то» оставило после себя не просто материальный след, а магический. След разрыва. След того, что проходило сквозь ткань реальности.

— Сука, — прошептал Глеб. — Что ты делал, Палыч?

Он встал, подошел к столу. Посмотрел на бумаги. Обычная документация — наряды на работу, акты приемки, счета за битум. Но под ними, в нижнем ящике стола, который был закрыт на ключ, Глеб почувствовал что-то странное. Ящик был теплый.

Он достал из кармана бронзовый ключ Палыча — тот самый, который пришел вместе с цилиндром и запиской. Вставил в замочную скважину. Повернул.

Щелчок.

Ящик открылся.

Внутри не было денег, не было документов. Там лежала карта. Большая, подробная карта города, сложенная вчетверо. Глеб достал её, развернул на столе, придавив углами — пепельницей, стаканом, зажигалкой.

Карта была испещрена пометками. Красным фломастером были обведены определенные перекрестки, развязки, участки дорог. Желтым — отмечены какие-то объекты: трансформаторные будки, люки, колодцы. Синим — нарисованы стрелки, соединяющие точки между собой. И везде, где красный кружок пересекался с синей стрелкой, Палыч поставил крестик.

Глеб приложил «глаз» к карте.

Карта ожила.

Красные кружки засветились. Желтые точки начали пульсировать. Синие стрелки загорелись ровным, холодным светом. И Глеб увидел — это не просто карта города. Это — схема. Схема защитных контуров. Белые линии разметки, желтые полосы, красные стоп-линии — всё это было не просто дорожной разметкой. Это была гигантская руна, накрывающая весь город. И Палыч отметил на ней все слабые места. Все точки, где защита истончалась. Все швы, которые начинали расходиться.

А крестики… крестики стояли там, где швы уже порвались.

Глеб посчитал их. Семь.

Семь мест в городе, где защита была прорвана. И одно из них — объездная на Северо-Западе. Та самая, где он заделывал яму. Та самая, где исчез «Мерседес».

— Семь, — прошептал Глеб. — Семь дыр. И это только начало.

Он посмотрел на карту внимательнее. И заметил — синие стрелки, соединяющие красные кружки, были не случайны. Они образовывали фигуру. Огромную, на весь город. Фигуру, которая начиналась на севере, огибала центр, спускалась на юг, и снова поднималась на восток.

Руна.

Но не защитная.

Глеб видел такие раньше. Палыч показывал ему старые книги, когда Глеб только начинал учиться. Это была инвертированная руна. Руна не для защиты. Руна для открытия.

— Что ты нашел, Палыч? — Глеб провел рукой по лицу. — Что ты раскопал?

Он снова посмотрел на карту. И заметил — в самом центре фигуры, там, где сходились все синие стрелки, был нарисован еще один символ. Не кружок. Не крестик. А звезда. Пятиконечная, с неровными лучами. И под ней — дата.

Сегодняшняя.

Глеб отшатнулся от стола. Посмотрел на календарь на стене. Первое ноября. Воскресенье. Сегодня.

— Сегодня, — прошептал он. — Сегодня ночью.

Он посмотрел на часы. Два часа тридцать две минуты ночи. До рассвета — еще часа четыре. И за это время…

Глеб не договорил. Он схватил карту, сложил её, сунул в внутренний карман куртки. Потом быстро осмотрел диспетчерскую еще раз. Ничего больше интересного не нашел — только запах асфальта становился всё сильнее.

Он вышел из диспетчерской, закрыл за собой дверь. Прошел по коридору, к выходу. Уже собрался уйти, но остановился.

Посмотрел на пол.

На полу, рядом с дверью в диспетчерскую, был еще один отпечаток. Маленький. Но не асфальтовый. А… обувной. След ботинка. Размера сорок третьего. С характерным протектором — «елочкой». Такие подошвы бывают на дорогих импортных ботинках. На тех, которые не носят дорожные рабочие.

Глеб присел, посмотрел внимательно. След был свежий. Он был сделан не асфальтом. Он был сделан чем-то другим — чем-то липким, темным, но не черным. Коричневым. С красноватым отливом.

Глеб провел пальцем по следу — и отдернул руку. Палец щипало. Как будто он коснулся кислоты.

— Чё за хрень? — он посмотрел на палец. Кожа на подушечке покраснела, вздулась маленьким волдырем. Ожог.

Он встал, посмотрел на след еще раз. Этот след был не от Палыча. Палыч носил простые рабочие ботинки, с толстой резиновой подошвой. Этот след — от кого-то другого. От кого-то, кто был здесь после Палыча. Или — во время.

Кто-то был в диспетчерской. Кто-то смотрел на карту. Кто-то знал, что делает Палыч.

И этот кто-то — не друг.

Глеб достал телефон, сфотографировал след. Потом — карту, через «глаз». Сохранил. Сунул телефон в карман.

— Ладно, — сказал он вслух. — Понял.

Он вышел на улицу. Ночь была все такой же тихой. Но теперь Глеб слышал в этой тишине что-то другое. Не спокойствие. А затаенное дыхание. Как будто город затаил дыхание перед чем-то большим.

Он пошел к остановке. Но не поехал домой. Он поехал на объездную. Туда, где исчез «Мерседес».

Объездная ночью была пустой. Только редкие фуры проносились мимо, сотрясая землю, их фары выхватывали из темноты куски разбитого асфальта. Глеб стоял у того самого места, где они работали несколько часов назад.

Заплатка была на месте. Черная, глянцевая, ровная. Вар держал.

Но Глеб видел — что-то не так.

Он достал «глаз», приложил к глазу.

Заплатка светилась. Тускло, слабо, но светилась. Вар работал. Шов держал. Но вокруг… вокруг было плохо. Белая линия разметки, которая должна была проходить через заплатку, была не просто порвана. Она была РАЗРЕЗАНА.

Ровно. Аккуратно. По линейке.

Глеб присел на корточки, посмотрел ближе. Разрез был сделан не инструментом. Не ножом. Не бензорезом. Он был сделан магией. И магией сильной. Такой, какую Глеб не видел никогда.

— Кто ты? — прошептал он. — Кто ты такой, что можешь резать швы, как масло?

Он провел рукой над разрезом. Холод. Тот самый. Но теперь он был другим. Не холодом прорыва. А холодом следа. Как будто кто-то прошел здесь недавно. Очень недавно.

Глеб встал, посмотрел по сторонам. Пусто. Только фуры проносятся мимо. Только ветер гудит в проводах.

Он достал телефон, включил фонарик. Посветил на асфальт вокруг заплатки. И увидел.

Следы.

Не обувные. А… колесные. Следы колес. Но не от машины. От чего-то другого. Узкие, глубокие, с странным рисунком протектора — спиральным. Как будто кто-то ехал здесь на чем-то, что не должно ездить по асфальту.

Следы шли от края дороги, к заплатке, огибали её, и уходили обратно, в сторону города.

Глеб пошел по следам. Они вели вдоль обочины, по траве, потом снова выходили на асфальт. И исчезали на перекрестке с какой-то безымянной дорогой.

— Куда ты поехал? — Глеб посмотрел в сторону города. — Кто ты?

Он достал карту, развернул. Посмотрел на место, где стоял. Потом на следы. Потом на карту снова.

И понял.

Следы вели не куда-нибудь. Они вели к следующему красному кружку на карте. К следующей точке, где шов был прорван.

Кто-то ездил по городу. Кто-то проверял точки. Кто-то готовился.

Глеб свернул карту, сунул в карман. Посмотрел на часы. Три часа сорок семь минут. До рассвета — меньше трех часов.

— Ладно, — сказал он. — Понял.

Он пошел к остановке. Ему нужно было домой. Нужно было поспать хотя бы пару часов. А потом…

Потом он пойдет по следам. Он найдет того, кто режет швы. И он заставит его всё объяснить.

Или убьет его.

Глеб не знал, что выберет. Но знал одно — он не отступит. Потому что Палыч умер. Потому что город в опасности. Потому что он — прораб. И его работа — чинить швы.

А тот, кто их режет — не уйдет.

Никуда.

Автобус подъехал. Глеб сел, занял место у окна. Автобус тронулся, поехал по ночному городу. Глеб смотрел в окно, но видел не дома, не магазины, не людей. Он видел линии. Белые, желтые, красные. И везде, где они были ровными, город жил своей обычной жизнью.

Но в некоторых местах… в некоторых местах линии рвались.

И Глеб знал — завтра будет еще хуже.

Потому что тот, кто режет швы, не остановится.

Пока не откроет все семь дверей.

Или пока Глеб его не остановит.

Глава 4. Инспектор

Утро на объездной было серым и холодным. Небо висело низко, как грязное одеяло, и моросил мелкий дождь — не тот, что мокрит, а тот, что пробирает до костей. Глеб стоял у обочины, завернувшись в куртку, и смотрел на дорогу.

Прошло шесть часов с тех пор, как он уехал отсюда ночью. Шесть часов, за которые он почти не спал. Лежал на кровати, глядя в потолок, и думал о Палыче. О карте. О семи прорванных швах. О том, кто-то режет защиту города, как ткань ножницами.

Сейчас он был здесь снова. На том самом месте, где исчез «Мерседес».

Заплатка, которую он поставил ночью, была на месте. Черная, глянцевая, ровная. Но Глеб видел — что-то изменилось. Он достал «глаз» из кармана, незаметно приложил к глазу.

Заплатка светилась тускло. Вар работал, но слабее, чем должен был. А белая линия разметки, которая проходила через неё, была не просто разрезана. Она была РАЗЪЕДЕНА. Края разреза почернели, и от них тянулось что-то вроде ржавчины. Магическая ржавчина. Разрушение.

— Сука, — прошептал Глеб. — Быстрее, чем я думал.

Он убрал «глаз», посмотрел по сторонам. Пусто. Только фуры проносились мимо, только ветер гудел в проводах. И только вдалеке, у поворота, стояла машина. Не грузовик. Не легковая. А патрульный автомобиль ГИБДД. Синий, с мигалкой на крыше.

Глеб нахмурился.

Он знал, что сюда должны были приехать. Место исчезновения машины — это ЧП. Должны быть полицейские, следователи, может, даже МЧС. Но патрулька ГИБДД — это странно. Обычно они занимаются авариями, а не исчезновениями.

Он пошел к машине. Шаги по мокрому асфальту звучали глухо. Дождь усиливался, капли били по куртке, по лицу, по рукам. Холодно.

У машины стояла женщина.

Она была в форме инспектора ГИБДД — темная куртка с светоотражающими полосами, фуражка, в руках — планшет. Молодая, лет тридцать, не больше. Волосы темные, собраны в хвост под фуражкой. Лицо сосредоточенное, внимательное. Она что-то писала на планшете, время от времени поднимая голову и оглядываясь по сторонам.

Глеб подошел ближе.

— Добрый день, — сказал он. — Инспектор?

Женщина подняла голову. Посмотрела на него. Взгляд был цепкий, оценивающий. Она быстро окинула взглядом его спецовку, грязные ботинки, нестриженую бороду.

— Добрый, — ответила она. — Вы кто?

— Глеб Петрович. Прораб ДЭУ-13. Мы тут вчера работали. Яму заделывали.

— А, — кивнула она. — Да, я в курсе. Я инспектор Яна Викторовна Савельева. Расследую происшествие с исчезновением автомобиля.

— Исчезновением, — повторил Глеб. — Звучит красиво.

Яна усмехнулась. Коротко, без веселья.

— Вы что-то знаете об этом? — спросила она.

— Только то, что видели мои ребята. Машина ехала, потом — следы торможения, и всё. Ни машины, ни водителя.

— Да, — Яна посмотрела на дорогу. — Именно так. Только есть нюансы.

Она повернула планшет к нему. На экране была фотография — следы торможения на асфальте. Черные полосы, уходящие от края дороги к тому самому месту, где Глеб ставил заплатку.

— Видите? — Яна ткнула пальцем в экран. — Следы идут прямо к месту дорожных работ. И обрываются. Резко. Как будто машина не просто остановилась, а исчезла в воздухе.

Глеб посмотрел на фото. Он видел эти следы ночью. Видел, как они обрываются прямо у заплатки.

— Может, водитель ушел пешком? — сказал он. — Или его подобрали.

— Мы проверяли, — Яна покачала головой. — Следов нет. Ни пешеходных, ни автомобильных, кроме его собственных. И еще одно.

Она свайпнула экран, показала другое фото. Крупный план асфальта. На нем — отпечаток. Не след шины. А что-то другое. Как будто кто-то прижал к асфальту что-то горячее и тяжелое. Круглое, с неровными краями.

— Это что? — спросил Глеб, хотя уже знал ответ.

— Не знаю, — Яна посмотрела на него внимательно. — Но это не след от машины. И не след от дорожного оборудования. Это что-то другое. И оно горячее. Асфальт вокруг оплавлен.

Глеб молчал. Он знал, что это. Это был след от варочного котла. От вара. Кто-то использовал магический вар здесь. И не для того, чтобы чинить швы. А для того, чтобы их разрушать.

— Вы что-то скрываете, — сказала Яна.

Глеб поднял брови.

— Я?

— Да, — она не отводила взгляд. — Вы прораб. Вы работали здесь вчера ночью. Вы видите следы, видите заплатку, видите отпечаток. И вы не удивлены. Совсем. Обычный человек на вашем месте задавал бы вопросы. А вы молчите.

Глеб посмотрел на неё. Внимательно.

Она была умная. Слишком умная для обычного инспектора ГИБДД. Она видела то, что другие не замечали. Она замечала детали. И она не боялась задавать вопросы.

— Инспектор, — сказал Глеб медленно. — А вы что думаете? Что произошло?

Яна помолчала. Потом вздохнула.

— Я думаю, — сказала она, — что здесь произошло что-то, что не вписывается в обычные объяснения. Следы обрываются. Машин нет. Водителя нет. Асфальт оплавлен в местах, где не должно быть горячего оборудования. И еще одно.

Она достала из кармана куртки маленький блокнот, открыла его.

— За последние два месяца в городе произошло семь исчезновений автомобилей. Все — ночью. Все — на дорогах, где проводились ремонтные работы. И везде — такие же следы. Обрываются резко. Ни машин, ни водителей.

Глеб почувствовал, как холод пробирает его. Не от дождя. От другого.

— Семь, — повторил он.

— Да, — Яна закрыла блокнот. — Семь. И все — на участках, где работало ДЭУ-13.

Она посмотрела на него. В её глазах был вопрос. И вызов.

— Глеб Петрович, — сказала она. — Что вы знаете об этом?

Глеб молчал. Он смотрел на неё, и в голове крутились мысли. Она слишком близко подошла. Она видела связь. Она видела паттерн. И если он не остановит её, она пойдет дальше. Она найдет карту Палыча. Она найдет вар. Она найдет всё.

И тогда она станет следующей.

— Инспектор, — сказал он наконец. — Я знаю только то, что мы латаем ямы. Это наша работа. А что происходит с машинами — это не наша компетенция.

— Но вы не удивлены, — повторила Яна.

— Я устал, — Глеб показал на свои руки. — Я работаю ночами. Я вижу всякое. Ямы, трещины, провалы. Я привык, что дороги — это не просто асфальт. Это живая штука. Она дышит. Она трескается. Она…

Он не договорил.

Яна смотрела на него. Внимательно. И вдруг сказала:

— Вы видите что-то, чего не видят другие.

Глеб замер.

— Что?

— Я видела это в ваших глазах, — Яна сделала шаг ближе. — Когда вы смотрели на заплатку. Вы смотрели не так, как обычный человек. Вы смотрели как будто… сквозь неё. Как будто видели что-то другое.

Глеб сжал кулаки. Она видела. Она видела, как он использовал «глаз».

— Инспектор, — сказал он тихо. — Вам кажется.

— Может быть, — Яна не отступала. — А может, и нет. Глеб Петрович, я не дура. Я вижу, что здесь что-то не так. И я найду ответы. С вашей помощью или без неё.

Она повернулась, пошла к машине. Открыла дверь, села за руль.

— Я буду здесь до вечера, — сказала она через открытое окно. — Если вспомните что-то важное — приходите.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась, отъехала на обочину, остановилась. Яна осталась сидеть внутри, глядя на дорогу.

Глеб стоял на месте. Дождь бил по лицу, по куртке, по рукам. Холодно.

— Сука, — прошептал он. — Сука.

Он посмотрел на машину. Яна не уехала. Она осталась. Она будет следить. Она будет искать.

И она найдет.

Если он не остановит её.