Рассвет над троном. Время выбирать
До самой Инвермары Финн не проронил ни слова. Тиб, против обыкновения, тоже молчал.
* * *
Всё, что Финн знал о том, как кормят людей, он знал из книг.
В книгах хлеб был просто хлебом: привезли, раздали, и люди сыты. На второй день выяснилось, что зерно нужно смолоть, а мельница Килбрека стоит за деревней и мельник умер одним из первых. Что половину зерна сгрузили на сырую землю у линии и к утру оно начало преть. Что солонину, если не вымочить, нельзя давать больным с жаром. Что лекари просят прежде всего чистого полотна и котлов для кипятка, а котлов в обозе нет вовсе.
На третий день Финн сидел за таможенным столом, обхватив голову руками, и не знал, за какую бумагу взяться.
Тиб исчез с утра и вернулся к полудню, пропахший рыбой и смолой, а с ним пришли двое портовых бондарей, кузнец и толстая вдова, державшая пекарню у рыбного ряда.
— Котлы будут к вечеру, — сказал Тиб, бросая на стол исписанный листок. — Кузнец снимет их с солеварни, она всё равно стоит. Мука тоже будет: у вдовы Морны в пекарне два жернова, а сидеть ей без дела ещё хуже, чем нам. Платим серебром, не векселями — векселям тут после закрытия порта никто не верит. Бондари дают бочки под воду. Зерно из-под дождя я велел перенести в пустой склад сельдяной гильдии, ключ у этого вот господина, — он ткнул пальцем в бондаря, — и за ключ он хочет три монеты, но согласится на две.
Бондарь открыл рот, глянул на Тиба и закрыл его.
Финн смотрел на листок: столбики цифр, цены за мешок ржи, за котёл, за день работы пекаря. Он и не знал, что рожь так дорога.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он, когда торговцы ушли.
Тиб пожал плечами и сел на край стола.
— В доме Гарвахов считали каждую монету. Думаешь, барон Мёрдок жил, как твой отец? — Он усмехнулся. — Когда за обедом есть лишний кусок хлеба, не знаешь, сколько он стоит. А когда нет — быстро узнаёшь.
Финн хмыкнул и снова взялся за листок.
К вечеру котлы стояли у линии.
* * *
Дни в Инвермаре слиплись в один.
Утром — линия, костры, лица за верёвками; днём — бумаги: сколько привезли, сколько раздали, сколько лекарей ещё на ногах. По вечерам из деревни приносили список. По ту сторону его писал на дощечке старший лекарь, стражник у линии переписывал на бумагу, не прикасаясь к дощечке, и дощечку бросали в костёр. Столбцов было три: больные, выздоравливающие, умершие. Финн всегда начинал с третьего.
На пятый день в третьем столбце было одиннадцать имён. На шестой — девять. На седьмой — семь.
В тот же вечер, переворачивая лист, он заметил внизу ещё две строки, отдельно от столбцов: «Лекарь Ойсин из Брумы, на четвёртый день болезни». И чуть ниже: «Возчик из Инвермары, что остался при котлах. Имени не знаем».
Финн помнил Ойсина: молодой, рыжий, весь в веснушках, он ехал на последней телеге и всю дорогу играл на дудке, пока Орран не попросил его перестать. Он подержал лист в руках. Потом сказал себе, что Ойсин знал, на что идёт; что лекари дают клятву; что он сам говорил это на совете. И что, если бы деревню сожгли, в третьем столбце стояло бы триста имён.
Он отложил лист и взял следующий. Там считали солонину.
С восьмого дня Финн перестал возвращаться на ночь в Инвермару: дорога туда и обратно съедала полдня. Вместе с Тибом он перебрался в пастушью сторожку на соседнем холме, откуда была видна вся линия, и бумаги теперь возили к нему в седельных сумках. Орран со своими серыми встал лагерем тут же, под окнами.
* * *
На девятую ночь его разбудил крик.
Кричали за линией, у подножия холма, почти неразличимо, но ветер дул оттуда, и Финн, толком не спавший с самой столицы, оказался у окна раньше, чем понял, что проснулся. Кричал ребёнок — одно слово, снова и снова.
Финн оделся в темноте и выскочил за дверь, но у коновязи на его руку, сжимавшую поводья, легла другая — широкая, тяжёлая, в грубой кожаной перчатке.
— Нет, ваше высочество, — сказал Орран.
— Там ребёнок.
— Там сотня детей. И у каждого кто-то умирает. — Орран не повышал голоса и руку не убирал. — Его величество сказал: принц не переступает линию.
— Я не собираюсь её переступать! Я хочу только…
— Ночью, на холме, без огня? — Орран покачал головой. — Вы не увидите, где кончается верёвка. Утром — сколько угодно.
Финн рванул поводья. Рука Оррана не шелохнулась.
— Финн.
Тиб стоял на пороге сторожки, босой, в одной рубахе. Он спустился и встал рядом, тоже глядя на холм, где мигали костры.
— Он прав, — тихо сказал Тиб, и Финн от неожиданности даже забыл разозлиться. — Я тоже его не люблю, честное слово. Но ты им нужен живым. Перейдёшь верёвку — станешь ещё одним больным. А здесь ты тот, кто привозит хлеб, и, пока ты здесь, они знают, что их не сожгут. Ты сам им это обещал.
Крик на холме оборвался. Может, ребёнка увели. Может, он устал кричать.
Финн отпустил поводья.
До рассвета Финн и Тиб просидели на пороге. Орран так и не ушёл: стоял у стены, скрестив руки. Финн смотрел на костры линии, а дальше, за Килбреком, в чёрном лесу на склоне, тоже мигали огни, мелкие и частые, не похожие на сторожевые.
— Что там? — спросил он, показав на лес.
Орран проследил за его взглядом.
— Угольщики, ваше высочество. Жгут уголь для солеварни.
— Солеварня же стоит.
— Угольщикам об этом не сказали.
Потом Финн достал из-за пазухи платок Айслин — мятый, пахнущий уже не столько лавандой, сколько дымом и потом, — и сжал его в кулаке. Незабудка со сбитым стежком приходилась как раз под большой палец.
* * *
На десятый вечер в третьем столбце было четыре имени.
На одиннадцатый — два.
На двенадцатый Финн перевернул лист в поисках приписки об умерших и не нашёл. Третий столбец был пуст. Он перечитал лист трижды, встал и молча протянул его Тибу.
Тиб прочёл. Поднял глаза.
— Ну вот, — сказал он и улыбнулся. — Сэр Бран вернётся домой живым. Надо же кому-то испортить балладу.
Глава 7. Двести двадцать пять
Прозвища государям дают на площадях, а записывают их уже летописцы. Народ щедр на прозвища и скуп на память, летописец — наоборот.
Сказывают, в тот год у торговок цветами в Дун-Ардахе к зиме не осталось ни одной астры.
Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»
Финниан
Верёвки сняли на двадцать второй день.
Решение принял старший лекарь по ту сторону линии — сухонький старик из Дун-Ардаха, чьё имя Финн до карантина знал только по бумаге мастера Кейна, а теперь видел внизу каждого вечернего списка. Десять дней без новых больных. Так писали в старых лечебниках, и спорить с книгами не стал никто, даже капитан Орран.
Итог старик принёс сам, на листе, который уже не нужно было переписывать и жечь. Двести девяносто семь душ в Килбреке на начало мора. Семьдесят два умерли. Двести двадцать пять живы.
— Три четверти, — сказал Финн. Он уже десяток раз посчитал это в уме, но хотел услышать вслух. — Три четверти живы.
— Да, ваше высочество.
— А мастер Кейн говорил — двое из трёх умрут.
Старик помедлил. В глазах у него была та же усталость, что и у всех, кто возвращался из-за линии, и ещё что-то, чего Финн не сумел назвать.
— Двое из трёх заболевших, ваше высочество. А заболел далеко не каждый. — Он поклонился, как кланяются очень старые люди, давно переставшие бояться принцев. — Вы привезли им хлеб и котлы под кипяток. Это спасло многих. И ещё им повезло.
Финн промолчал. На холме уже выдёргивали колья.
* * *
Он въехал в Килбрек в полдень, и деревня вышла его встречать целиком.
Их было меньше, чем он думал. Двести двадцать пять звучало как толпа, а на деле оказалось горсткой худых людей на единственной улице. Дети прятались за матерей, мужчины мяли в руках шапки. У многих на шее ещё не сошли пятна — побледневшие, как следы пальцев на стекле.
Пожилая женщина в мужской куртке вышла вперёд. Финн узнал её: это она в первое утро спрашивала, не будут ли их жечь. В руках у неё был свёрток.
— Первая рыба после мора, — сказала она и протянула свёрток. — Мой внук поймал. У нас так заведено: первую отдают тому, кто спас лодку.
Финн взял рыбу обеими руками. Она была маленькая, серебристая, ещё мокрая и пахла морем.
За его спиной Тиб кашлянул и сказал с преувеличенной торжественностью:
— Ваше высочество, если вы её съедите, это будет политической ошибкой.
Женщина замерла, потом фыркнула. За её спиной кто-то засмеялся, за ним другой — хрипло, неумело, как смеются люди, которые давно этого не делали. Финн стоял посреди улицы, прижимая к груди мокрую рыбу, и никак не мог перестать улыбаться.
* * *
Обратно ехали четыре дня вместо трёх. Телеги опустели, лекарей осталось одиннадцать, но в каждой деревне на пути их останавливали: весть бежала впереди. Мор в Килбреке кончился, и младший принц не дал сжечь деревню. На третий день в каком-то трактире его встретили песней. Песня была скверная, рифма хромала на обе ноги, и Тиб распевал её до самого вечера, пока Финн не пригрозил столкнуть его в канаву.
В Дун-Ардах они въехали через Морские ворота, и город обрушился на них.
К этому Финн готов не был. В день совершеннолетия он тоже ехал сквозь толпу и думал, что кричат ему. Только сегодня он понял, что тогда кричали принцу в синем плаще: любому Эврану на его месте кричали бы так же. Из окон сыпались цветы, небогатые, поздние, собранные с огородов. Какой-то мальчишка бежал рядом с его конём, пока хватало дыхания, и орал что-то восторженное и неразборчивое. На площади у храма кто-то начал, а остальные подхватили:
— Финн Милосердный!
Он чуть не обернулся, ища, кого зовут.
— Не вздумай покраснеть, — вполголоса сказал Тиб, не переставая улыбаться толпе. — Милосердные не краснеют. Они скромно кивают. Вот так.
Финн, разумеется, покраснел.
У фонтана на Рыбной площади толпа сгустилась, и кони пошли шагом. Финн слышал обрывки чужих разговоров: кто-то спорил, правда ли, что принц сам ходил среди больных; кто-то клялся, что видел это своими глазами. И один обрывок, тихий, женский, совсем рядом с его стременем:
— …а в Лохане трое ребятишек так и не вернулись. Пошли в лес за Килбрек, за хворостом, и ни слуху —
— Тише ты, дура, нашла время…
Финн обернулся. Две женщины в бурых чепцах уже тонули в толпе, и та, что постарше, тянула молодую за рукав. В тот же миг с балкона над площадью ему на колени упал венок из дикой рябины, толпа взревела, и, когда Финн снова обернулся, бурых чепцов уже не было.
В лес у Килбрека, в самый мор? — подумал он смутно. Но тут Тиб придержал его коня, потому что тот чуть не наступил на ребёнка с цветами, и думать стало некогда.
* * *
Во внутреннем дворе дворца его ждали.
Не все. Отец, как сказал старший лакей, с утра сидел с гонцами с севера и просил передать, что примет сына вечером. Мать вышла на лестницу, поцеловала его в лоб и тут же отстранилась, сморщив нос: от него всё ещё пахло рыбой и дымом. Герцог Даргел тряс ему руку долго и с чувством, будто пересчитывал вернувшихся.
— Сто из ста! — громко объявил он всему двору. — Все сто вернулись! А мне тут говорили, что я посылаю их на смерть. Запомните этот день, господа. В Эвране есть принц, у которого сердце не из камня!
Эйтне Даргел стояла за плечом отца, снова в алом, рыжая, как он. Когда герцог наконец выпустил руку принца, она присела в безупречном реверансе.
— Дом Даргел гордится, что его люди стояли рядом с вашим высочеством, — сказала она, и только уголок рта едва заметно дрогнул. — Говорят, вас уже сравнивают с сэром Браном. Он ведь тоже начинал оруженосцем у Даргелов. Наши привыкли стоять на тропе.
Финн вспомнил незабудки, похожие на синяки, и поблагодарил её так вежливо, как смог. Больше он ничего не добавил.
Кому были сказаны слова герцога про каменное сердце, Финн понял, только когда увидел Энгуса. Тот стоял в тени галереи, дослушал Даргела до конца, не дрогнув лицом, потом спустился на два шага и слегка наклонил голову.
— Поздравляю, ваше высочество, — сказал он. — Вам повезло.
И ушёл прежде, чем Финн нашёлся с ответом.
Повезло. Теперь это слово задело. Двадцать два дня: списки, котлы, преющее зерно, детский крик за линией, двести двадцать пять живых. Всё это, выходит, везение.
— Он просто не умеет проигрывать, — сказал Тиб, так чтобы слышал один Финн. — Не дари ему свой день.
Кайран подошёл последним, когда двор уже почти опустел. Смотрел он внимательно и как-то несчастно — наверное, оттого, что на совете встал не на ту сторону.
— Я рад, что ты вернулся, — сказал он. — Правда рад. — Он замялся. — Скажи… а соседние деревни? Ты посылал туда кого-нибудь? Лохан, Баллах?
Финн моргнул.
— Зачем? Болезнь не вышла за линию.
— Я знаю. Я просто… — Кайран осёкся и оглянулся туда, куда ушёл Энгус. — Неважно. Ты справился, Финн. Мы были неправы, а ты справился. Этого у тебя никто не отнимет.
Он сжал плечо брата — неловко, по-старшему, как делал когда-то, когда Финн доставал ему до пояса, — и ушёл.
«Никто не отнимет», — повторил про себя Финн. Как будто кто-то собирался отнимать. Про деревни брат спросил неспроста: искал, что ещё можно поставить в упрёк.
* * *
Айслин не было ни на площади, ни во дворе, и к вечеру Финн уже почти убедил себя, что её увезли в Гленмор или что она забыла.
Она ждала у фонтана с каменными лебедями. Кормилица на этот раз даже не делала вид, что дремлет: просто встала и ушла за каштаны, совсем.
— Я не пошла на площадь, — сказала Айслин вместо приветствия. — Там был весь город, а я хотела… чтобы только я.
Она была в тёмно-синем платье, цвета его плаща, и в волосах у неё были незабудки — настоящие, не вышитые; где она только нашла их в такую позднюю пору. Всю дорогу Финн придумывал, что скажет, а теперь все слова оказались не те.
Поэтому он просто достал из-за пазухи платок и протянул ей.
Платок посерел, одна незабудка стёрлась в нитки. Лавандой от него уже не пахло.
— Я держал его при себе, — сказал он. — Всегда. И дурной воздух не пристал. Вы были правы.
Айслин перевела взгляд с платка на него, и глаза у неё были такие, какие бывают у людей в храме.
— Нет, — сказала она тихо. — Я была неправа. Я думала, что сэр Бран должен погибнуть, раз так поётся в балладе. А вы вернулись. — Она вспыхнула. — Весь город вас дождался. И я.
Она взяла платок, вложила его обратно Финну в ладонь и сжала его пальцы.
— Оставьте его себе. На следующий раз.
— На следующий раз я никуда не собираюсь, — сказал Финн. И вдруг слова, которые он искал всю дорогу, нашлись сами, простые и некрасивые. — Айслин. Я обещал, что, когда вернусь, пойду к отцу. Отец ждёт меня сегодня. Я пойду прямо сейчас.
Она прижала ладони к щекам, как девочка, и закивала часто-часто. Одна незабудка выскользнула у неё из волос.
Финн поднял цветок и тоже спрятал за пазуху, рядом с платком.
* * *
Коридор к кабинету отца был длинным. Финн ходил по нему тысячу раз, но сегодня считал факелы на стенах. Восемь. Раньше он их никогда не считал.
Он вспомнил утро после совершеннолетия. Тогда он тоже шёл сюда с этими словами и не успел их сказать: пришёл гонец из Инвермары. Тогда он был просто младший сын, которому накануне надели на палец взрослый перстень. Сегодня его имя кричал весь город.
У двери кабинета стоял стражник. Из-за двери доносился голос отца — тихий, усталый — и чей-то ещё, незнакомый, с грубым северным выговором. Финн отступил к стене. Вскоре дверь открылась, и мимо прошёл широкоплечий человек в мокрой овчине, даже не взглянув на принца.
Финн выждал ещё немного, положил руку на грудь, туда, где лежали платок и незабудка, вдохнул и постучал.
Глава 8. Несказанное
Дромор стоит у самого перевала, и тамошние маркизы говорят, что у них два государя: один в Дун-Ардахе, другой — снег. Второму они повинуются охотнее, ибо он приходит каждый год.
Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»
Лоркан
Гонец из Дромора был третьим за день и первым, который не стал ничего смягчать.
Он был немолод, широк в кости, с руками пастуха и северным выговором, от которого каждое слово звучало как удар топора по полену. Донесение маркиз Дромора прислал не с секретарём, а с сотником пограничной стражи, и Лоркан понял это так, как маркиз и хотел: одной бумаге на севере больше не верят, ей нужен живой свидетель.
— Четыре дня назад, ваше величество. Их было сорок, конных. Прошли Нижним бродом, где никто не ходит с первого снега. Сожгли мельницу на Глассе, угнали овец. Убили двоих наших, одного взяли с собой. Через день его вернули. Живым. Без правой руки.
Сотник сказал это тем же голосом, что и про овец.
— Зачем вернули? — спросил Лоркан, хотя знал ответ.
— Чтобы все видели, ваше величество. Стражнику без правой руки не держать меча. И королю, который не отвечает, — тоже. Так у них говорят. — Он опустил глаза. — Простите, ваше величество. Это не мои слова.
— Я знаю, чьи это слова.
За окном темнело. В городе ещё гуляли в честь младшего принца, и Лоркан слышал с площади обрывки нескладной песни и не мог на неё сердиться. Двести двадцать пять живых. Когда он отпускал сына, сам в это не верил, Энгус — тем более. А мальчик поехал и сделал.
Лоркан отпустил сотника с кошельком и обещанием, которое сам ещё не знал, чем наполнить, и остался один.
Он развернул донесение маркиза и перечитал строчку про руку. Потом отложил лист и некоторое время сидел, прижав ладонь к груди, будто разглаживал складку на камзоле, и дышал неглубоко и ровно. Выдвинул верхний ящик стола — не до конца, на ладонь, чтобы видеть красный край сломанной печати, — и снова задвинул.
В дверь постучали.
Финн вошёл по-другому, чем месяц назад. Тогда он влетел, не дождавшись ответа стражника. Сегодня постучал, дождался «войди» и только потом открыл дверь. С сотником он, видно, разминулся в коридоре: от двери ещё тянуло мокрой овчиной.
Сын похудел и обгорел на морском ветру, лицо стало старше — на волосок, но отец заметил. А глаза горели по-прежнему.
Лоркан поднялся раньше, чем решил, стоит ли. Обошёл стол, взял сына за плечи и подержал так, будто проверял, весь ли он вернулся.
— Я горжусь тобой, — сказал он.
Он давно не говорил этих слов. Кайрану — часто, всегда по делу, после удачных переговоров или верно сведённой казны. Финну — в детстве, за первого пойманного лисёнка или за стихи на праздник Сэйрина. И сейчас, глядя, как сын старается не расплыться в улыбке, Лоркан подумал, что зря жадничал.
— Энгус сказал, что мне повезло, — выпалил Финн с такой детской обидой, что Лоркан едва не рассмеялся.
— Энгус сказал правду, — ответил он. — Тебе повезло. Но везёт тем, кто едет, сын. А ты поехал.
Финн улыбнулся. И Лоркан увидел на его лице то, чего боялся с того самого утра после совершеннолетия: решимость. Мальчик пришёл не за похвалой.
— Отец, — сказал Финн. На этот раз он не запинался. — Я хочу просить вашего разрешения свататься к Айслин Гленмор.
Вот и всё.
Лоркан отпустил его плечи и вернулся за стол: ноги вдруг стали тяжёлыми. Сел. Верхний ящик был теперь у самого его колена.
Гленморы. Старинный графский дом, небогатый, без врагов и без друзей; ни стражи, чтобы послать на север, ни золота, чтобы ей заплатить. Девочка с зелёными глазами, которая на балу смотрела на его сына, как на рыцаря со стенного гобелена. Хорошенькая. Пустая, как чаша для подаяний. Но кого это когда останавливало в восемнадцать лет.
В восемнадцать лет он сам стоял перед своим отцом. И отец сказал ему — едва ли мягче, чем скажет сейчас он сам, — что принцы женятся не на девушках, а на королевствах. Лоркан стиснул зубы и сделал, как велели. Женился на Орле Ардрих, потому что короне нужны были Ардрихи, — и полюбил её сильнее, чем потом кого-либо. Потом поехал в Аурелу за Валерией, потому что короне нужен был Зефран. Из той поездки он помнил холодную узкую ладонь невесты, белые колонны над серым морем, вино, которого было слишком много, — и чьи-то русые волосы в темноте. Лица он давно уже не мог вспомнить. Валерия родила ему сына и привезла в Эвран мир с западом, который держался девятнадцать лет. Сделка была хорошей. Отец был прав.
И всё же Лоркан помнил, как ненавидел его в тот вечер.
— Не сейчас, — сказал он.
Финн вздрогнул. Потом выпрямился.
— Вы говорили «позже» месяц назад. Я не спорил. Я поехал в Инвермару и… — он сдержался, и Лоркан с удивлением и с чем-то вроде гордости понял, что сын не скажет «и спас деревню». — …и вернулся. Когда будет «сейчас», отец?
Хороший вопрос. Лоркан сложил донесение маркиза и протянул его сыну.
— Прочти.
Финн читал долго, шевеля губами на незнакомых северных названиях. На строчке про руку он побледнел.
— Это… — Голос у него стал жёстче. — И что мы сделаем?
«Мы». Не «вы».
— Поговорим с ними, — сказал Лоркан. — В Дроморе, до зимы, пока перевал открыт. В Инвермаре ты научился спасать людей. Теперь научись разговаривать с теми, кто хочет их убивать. Это труднее. Ты поедешь с Энгусом.
На миг на лице Финна проступили сразу два чувства, и Лоркан прочёл оба без труда. Восторг: переговоры, второе настоящее дело, север, на котором он ни разу не был. И досаду: с Энгусом.
— А после Дромора? — спросил Финн.
— После Дромора мы поговорим обо всём, — сказал Лоркан. Это была правда. Ничего гаже он давно не говорил.
Финн поверил — и вдруг, совсем как в детстве, шагнул вперёд и быстро, неловко обнял отца через стол. От него всё ещё пахло дымом. А потом его уже не было, и в коридоре стихали быстрые шаги и чей-то нетерпеливый вопрос — наверное, мальчика Гарвахов, который ждал друга за дверью, как ждал всегда.
Хорошо, что у него есть такой друг, подумал Лоркан. Хоть кто-то будет рядом, когда мальчик узнает.
* * *
Энгус пришёл за полночь, без стука, и сразу понял по лицу короля, что настойки не будет.
— В Дромор едешь ты, — сказал Лоркан. — И берёшь Финна.
Энгус не сел. Взгляд его скользнул по донесению маркиза и остановился на верхнем ящике стола.
— Ты ему сказал?
— Нет.
— Значит, скажу я, — сказал Энгус.
Лоркан молчал. В потрескивании свечи это молчание звучало как согласие.
— Он возненавидит меня, — спокойно сказал Энгус.
— Знаю.
— Не тебя. Меня. Ты этого хочешь.
— Я хочу, — сказал Лоркан, и голос у него вдруг сел, — чтобы у меня остался сын, который придёт ко мне и обнимет через стол. Хотя бы один.
Энгус посмотрел на него так, как смотрел сорок лет назад, когда восьмилетний принц ударил его деревянным мечом по уху, а потом расплакался сам.
— Хорошо. Как всегда.
И ушёл.
Лоркан сидел, пока свеча не оплыла на палец. С портрета над столом Орла смотрела на него серыми глазами своего брата. Улыбка на портрете была вежливая, чужая. Настоящую Лоркан помнил, а художник не застал.
Женятся не на девушках, а на королевствах. Отец был прав. Он всегда был прав, и Лоркан всю жизнь слушался его, и вот теперь сидит один в темноте и не может вспомнить, что именно он за это получил.
Глава 9. Письма под серой печатью
Воск для печатей в Эвране варят трёх цветов: синий идёт на королевские грамоты, красный — на письма из-за границы, серый — на письма дома Ардрих. Прочие дома довольствуются тем воском, какой найдут у свечника.
Брат Мэлахи из Брумы. «Летопись земель восточных»
Финниан
Песок фехтовального двора ещё хранил ночной холод, и, когда Финн упал на него спиной во второй раз за утро, холод пробрался сквозь рубаху до самых лопаток.
— Это не считается, — сказал он небу.
— Считается, — сказало небо голосом Тиба, и над ним появились ухмыляющееся лицо и протянутая рука. — Ты споткнулся о собственную тень. В балладах про сэра Брана такого не бывает.
— Я ещё не проснулся.
— Тогда тем более считается.
Финн ухватился за его руку, и Тиб рывком поднял его на ноги. Потом подобрал с песка тупой клинок друга, отряхнул и протянул рукоятью вперёд, по всем правилам, как подают оружие господину.
Обоз должен был выйти в Дромор сразу после второго колокола, и до него оставалось не больше часа. Финн сам растолкал Тиба на рассвете: спать он всё равно не мог, а впереди было десять дней в седле рядом с Энгусом. Со вчерашнего вечера в нём всё кипело, и это надо было куда-то деть. «После Дромора мы поговорим обо всём». Он повторил себе эти слова сто раз.
Из семи схваток он выиграл пять.
Это было обычно. Тиб дрался правильно — по-другому его фехтование и не назовёшь. Каждая стойка как из учебника, каждый выпад на своём месте, ведущая рука с клинком впереди, вторая за спиной, как велели в первый день учения. Поэтому Финн и читал его, как открытую книгу. Он знал, что после второго укола Тиб всегда уходит вправо. Знал, что друг чуть-чуть запаздывает с защитой слева, как все, у кого не хватает лёгкости в запястье. Знал, что, если надавить, Тиб не станет рисковать, а отступит и будет ждать ошибки, которой Финн не сделает.