Чайная на Последней остановке

Глава 4. Насморк водяного

Самовар починить не удалось. Варвара полдня разглядывала его со всех сторон, заглядывала в трубу, простукивала бока и пришла к выводу, который сделал бы честь любому консилиуму: пациент скорее жив, чем мёртв, но без специалиста не обойтись. Внутри что-то разошлось, медь дала трещину у основания, и вода, сколько её ни наливай, тихо уходила в поддон.

— Говорил же, — сказал Пётр Ильич с мрачным удовлетворением человека, чей прогноз сбылся. — К кузнецу надо.

— Так давайте отнесём.

— Сама неси. Я к нему не хожу.

— Почему?

— Не хожу, и всё, — отрезал домовой и ушёл за печку пересчитывать ложки, хотя пересчитывал их утром.

Варвара решила, что кузнец подождёт до завтра, а пока можно заняться тем, ради чего она тут, судя по всему, и оказалась. Она отмыла прилавок, протёрла полки, сняла со стен самые пыльные пучки трав и развесила их на верёвке у печки — проветриться. Расставила табуретки. Выбила на крыльце лоскутный коврик, отчего Пётр Ильич из-за печки сказал «ну наконец-то». Вскипятила воду в большом чугунном котелке, раз уж самовар болел.

И открыла тетрадь.

Вчера вечером она так и уснула, не прочитав ни строчки, а утром было не до того. Теперь, сидя за прилавком с кружкой простого чёрного чая, она листала пожелтевшие страницы и чувствовала, как у неё медленно, по-профессиональному, загораются глаза.

Тетрадь была устроена как хороший фармакологический справочник. Каждый рецепт занимал страницу или две. Сверху — название, подчёркнутое двумя линиями. Ниже — состав, с пропорциями: «душицы — щепоть с горкой», «липового цвета — сколько в горсть ляжет у ребёнка лет семи», «мяты — три листа, не больше, а то загрустит». Дальше — способ приготовления, время настаивания и отдельная графа, которую прежняя хозяйка назвала «Кому не давать». Варвара увидела эту графу и едва не прослезилась от умиления. Противопоказания. В волшебной тетради были противопоказания.

«От зимней тоски. Не давать тем, кто тоскует по делу, — им надо дотосковать».

«Чтоб помириться. Не давать, если обида свежая, меньше трёх дней, — не возьмёт, только икоту наведёт».

«Для смелости. Не давать зайцам. Проверено».

Были и рецепты попроще, почти обычные: «от простуды и жалости к себе», «от насморка у тех, кто живёт в воде». На последнем Варвара задержалась. Липа, малина, сосновые почки, щепоть сушёного аира и «три капли тёплого слова», что бы это ни значило.

В дверь постучали.

Стук был мокрый. Варвара не смогла бы объяснить, как стук может быть мокрым, но этот был именно таким: будто в дверь толкнули мокрой варежкой. Следом раздался долгий, мучительный, хлюпающий чих, от которого задребезжали стёкла.

— Входите! — крикнула Варвара.

Дверь открылась, и в чайную вошёл водяной.

Он был высокий, грузный, с длинной бородой, зелёной, как тина в августовском пруду, и такими же волосами, перехваченными на лбу кожаным ремешком. Одет был в долгополый кафтан, с которого на коврик сразу натекла лужица. На ногах — галоши. Лицо у него было широкое, доброе и совершенно несчастное. Нос, большой и синеватый, распух и покраснел до такой степени, что казался отдельным существом, которое водяной носит с собой против воли.

— Здравствуйте, — гнусаво сказал гость. — Говорят, тут хозяйка новая. Говорят, аптекарша.

— Говорят правильно, — Варвара встала из-за прилавка. — Варвара Сергеевна. Проходите, садитесь. Вон туда, ближе к печке.

— Фрол Кузьмич, — представился водяной, усаживаясь. Табуретка под ним скрипнула, но выдержала. — С мельничного пруда. Вы уж простите, что я... — он не договорил и снова чихнул, оглушительно, так, что пучки трав на верёвке закачались.

— Будьте здоровы. Давно это у вас?

— С октября.

Варвара села напротив и, сама того не заметив, переключилась. Так бывало в аптеке, когда в окошко подходил человек с настоящей, не придуманной бедой. Голос становился ровнее, движения — точнее, а в голове будто открывалась невидимая карточка с графами.

— Температура была?

— Это как?

— Жар. Знобило?

— Не, — водяной помотал головой, и с бороды полетели брызги. — Я ж холодный. Мне жар нельзя, я от жара испаряюсь.

— Понятно. — Графа «температура» в невидимой карточке аккуратно зачеркнулась. — Горло болит? Кашель?

— Горло не болит. Только нос. И сквозняк.

— Какой сквозняк?

Фрол Кузьмич тяжело вздохнул.

— Пруд мой не замёрз. Обычно к ноябрю ледок, к декабрю — крышка, ровная, крепкая. Под ней тихо, тепло, я до весны сплю. А тут — нет крышки. Ветер по воде ходит, рябь, сквозит. Мне по ночам дует в самое темечко. Вот и простыл. И не спится. А раз не спится, то... — он помялся, — то всякое в голову лезет.

— Какое?

Водяной вдруг смутился, отвёл глаза и стал разглядывать собственные галоши.

— Да так. Неважное.

Варвара вспомнила длинный вздох тёти Глаши при слове «Фрол Кузьмич» и решила пока не настаивать. Анамнез собран, а остальное — дело личное.

Она открыла тетрадь на странице «от насморка у тех, кто живёт в воде». Липа нашлась в жестяной коробке с надписью «Липа», малина — сушёная, в холщовом мешочке, сосновые почки — в банке из-под монпансье. Аира не было. Варвара покопалась в полках и нашла его в самом углу, в бумажном фунтике, подписанном «Аир. Злой».

— Почему злой? — спросила она вслух.

— Потому что горький, — донеслось из-за печки. Пётр Ильич, оказывается, подслушивал. — Много положишь — плеваться будет.

— Сколько тут написано — столько и положу.

Она отмерила всё по тетради. Рука сама вспоминала навыки, полученные когда-то в лаборатории аптечного колледжа: ровно, без суеты, взвешивая на глаз и перепроверяя. Щепоть липы. Восемь ягод малины. Ложка почек — Варвара взяла мельхиоровую, номер четырнадцать по описи. Аира — на кончике ножа, ровно столько, сколько уместилось.

Оставалась последняя строчка: «три капли тёплого слова».

Варвара перечитала её несколько раз. Почерк был ясный, без помарок, шутки в этой строчке не чувствовалось. Она налила кипяток из котелка в пузатый заварочный чайник, накрыла его полотенцем и задумалась.

— Пётр Ильич, — позвала она, — что значит «тёплое слово»?

— А я почём знаю? Хозяйка знала. Ты хозяйка — вот и думай.

Варвара думала, пока чай настаивался. Она смотрела на Фрола Кузьмича, который сидел, ссутулившись, у печки, грел у огня огромные зелёные ладони и тихонько шмыгал своим несчастным носом. Он был похож на очень большого и очень расстроенного ребёнка. В аптеке к ней часто подходили такие — взрослые люди, которым на самом деле нужна была не таблетка, а чтобы кто-то сказал: ничего, пройдёт.

Она сняла полотенце, наклонилась над заварочным чайником и тихо, так, чтобы водяной не услышал, сказала прямо в пар:

— Пройдёт. Пруд замёрзнет, и выспитесь до самой весны. Всё будет хорошо.

Пар качнулся. Ей показалось, или запах изменился? Стал гуще, медовее, хотя мёда она не добавляла.

Варвара налила чай в самую большую кружку, какая нашлась, — глиняную, с отбитой ручкой, — и поставила перед гостем.

— Пейте. Маленькими глотками, не торопитесь.

Фрол Кузьмич понюхал. Отпил. Зажмурился. Отпил ещё. Лицо у него разгладилось, плечи опустились, и он стал похож уже не на расстроенного ребёнка, а на большого сонного кота у батареи.

— Ох, — сказал он, и голос у него прозвучал совсем не гнусаво. — Ох, хозяюшка.

Нос на глазах терял свою синеву. Водяной допил кружку до дна и вдруг громко, раскатисто икнул. Из его рта вылетел пузырь — большой, радужный, как мыльный, — поднялся к потолку и лопнул с тихим звоном.

Варвара замерла.

Фрол Кузьмич икнул снова. Второй пузырь полетел за первым. Третий оказался совсем маленьким и лопнул, не долетев до верёвки с травами.

— Пётр Ильич! — позвала Варвара. — Это нормально?

Домовой высунулся из-за печки, посмотрел на пузыри и хмыкнул.

— Нормально. Аира чуток лишку. Говорил же — злой. К вечеру пройдёт.

Фрол Кузьмич, похоже, был совершенно не против. Он сидел у печки, пускал пузыри и улыбался так широко, как, наверное, не улыбался с октября.

— Хозяюшка, — сказал он между пузырями, — сколько я должен?

Варвара открыла рот, чтобы ответить по привычке: «двести сорок рублей, карта или наличные». И закрыла. Деньги тут, кажется, не в ходу.

— А чем у вас обычно платят?

Водяной подумал, пошарил в кармане кафтана и выложил на стол пригоршню речных камешков — гладких, обкатанных, разноцветных. Среди них был один совсем прозрачный, похожий на льдинку, с крошечным пузырьком воздуха внутри.

— Вот. Со дна. Этот, прозрачный, — особенный. Если в стакан с водой положить, вода всегда холодная будет, хоть летом на солнце ставь. А ещё могу историю. Хотите историю?

— Хочу, — сказала Варвара и сама удивилась, насколько ей хочется.

И Фрол Кузьмич рассказал. Про мельницу, которая стоит на краю Подзимья и не мелет уже сто лет, а мельник её давно ушёл, но иногда по ночам там кто-то сыплет муку. Про то, как однажды к нему в пруд упал месяц и полночи не мог выбраться, пока водяной не подсадил его на камыш. Про то, как подо льдом зимой слышно, кто ходит по берегу: лёгкие шаги — лиса, тяжёлые — кузнец, а мелкие-мелкие, как дождик, — тётя Глаша, когда несёт ему пирожки.

На последних словах он сбился, кашлянул и замолчал. Уши у него — Варвара только теперь заметила, что уши у водяного есть и что они похожи на плавники, — заметно позеленели.

Ушёл Фрол Кузьмич уже в сумерках, всё ещё пуская время от времени радужные пузыри. Варвара стояла на крыльце и смотрела, как он удаляется по раскисшей улице, огромный, медленный, оставляя за собой мокрые следы.

За её спиной в чайной Пётр Ильич гремел ложками.

— Сорок две, — сказал он наконец. И добавил, совсем тихо, будто себе под нос: — Хорошо заварила. Почти как Агафья.

Варвара сделала вид, что не услышала. Но в груди у неё что-то тихонько потеплело, как вода в котелке, поставленном на угли.

Глава 5. Почерк

Ночью ей не спалось.

Наверное, оттого, что за день она впервые за долгое время не устала. Тело было приятно разбитым, руки пахли липой и сосной, а голова — ясной и до странности лёгкой. В Самаре после смены Варвара засыпала, едва коснувшись подушки, и вставала с таким чувством, будто всю ночь разгружала вагоны. Здесь она лежала под скошенным потолком, слушала, как потрескивает внизу остывающая печь, и сна не было ни в одном глазу.

Она зажгла керосиновую лампу — электричества в чайной не было, зато лампа горела ровным, тёплым, чуть желтоватым светом, — подложила под спину подушку и снова открыла тетрадь.

Читать её было приятно, как читать письма от человека, которого давно знаешь. Агафья писала просто и с юмором. В рецепте «для гостей, которые засиделись» значилось: «Мята, полынь, капля уксуса. Подавать с фразой "Ой, как поздно-то уже". Действует безотказно, проверено на леших». В рецепте «от зубной боли и вредности» стояла приписка: «Зубы проходят сразу, вредность — по-разному. Глафире помогает на полдня».

Варвара тихо смеялась, переворачивая страницы, и вдруг перестала.

На одной из страниц, в самом низу, под рецептом «чая для долгой дороги», была приписка мелким почерком: «Трава не лечит, Варенька. Лечит тот, кто заваривает. Трава только помогает».

Варвара перечитала строчку трижды.

Это была бабушкина фраза. Не похожая, не такая же по смыслу — именно бабушкина, слово в слово. Баба Ганя говорила её всякий раз, когда маленькая Варя болела. Заваривала ей липу или чабрец в большой эмалированной кружке с отбитым краем, садилась рядом на кровать, гладила по голове и говорила: «Трава не лечит, Варенька. Лечит тот, кто заваривает. Трава только помогает». Варя тогда не понимала, о чём это. Ей было восемь, у неё болело горло, и единственное, что её интересовало, — разрешат ли смотреть мультики.

Агафья. Ганя.

Варвара села на кровати прямо. Тетрадь лежала у неё на коленях, и руки, державшие её, вдруг стали холодными.

Бабушку звали Агафьей Степановной. Варвара знала это, конечно, — видела на памятнике, на старых документах, на открытках, которые дед подписывал «Дорогой Ганечке». Но это имя никогда не было для неё настоящим. Бабушка была баба Ганя, всегда, сколько Варвара себя помнила. Маленькая, сухонькая, в цветастом халате и в очках на верёвочке. С огородом под Сызранью, с курами, с банками малинового варенья, с травами под потолком веранды. Дед был геологом. Он умер, когда Варе было пять, и она помнила его плохо: высокий, бородатый, пахнет табаком, смеётся. А бабушки не стало, когда Варе исполнилось шестнадцать.

Варвара медленно, бережно стала листать тетрадь с самого начала. Теперь она смотрела не на рецепты, а на почерк. На то, как выведена заглавная «Д», с завитком внизу. На то, как буква «т» пишется с чёрточкой сверху, по-старинному. На то, как в конце строки слова, не уместившиеся целиком, переносятся не по слогам, а как придётся, с весёлым небрежением к правилам.

Бабушкины открытки на день рождения. Бабушкины записки на холодильнике: «Варя, суп в кастрюле, не ешь всухомятку». Бабушкина подпись в дневнике за пятый класс, когда мама была в командировке.

Это был её почерк.

Варвара долго сидела неподвижно. Лампа потрескивала. За круглым окошком горел фонарь у остановки, и в его свете неподвижно стояли чёрные яблони. Где-то далеко, за ручьём, снова протяжно, на одной ноте, завыл кто-то, кто не был собакой.

Значит, Агафья, прежняя хозяйка чайной, которая уехала шестьдесят лет назад на новогоднем автобусе за молоденьким геологом. Значит, баба Ганя, которая заваривала ей липу от простуды и говорила, что лечит не трава.

Варвара не знала, плакать ей или смеяться, и на всякий случай сделала и то и другое — тихо, в подушку, чтобы не слышал Пётр Ильич. Плакала она не от горя: горе по бабушке давно отболело, превратилось в тёплую, привычную тоску, которая жила где-то в районе ключиц и иногда напоминала о себе запахом сушёной мяты или видом старых эмалированных кружек. Плакала она от удивления. От того, что жизнь, которую она двенадцать лет считала скучной, плоской и расписанной по сменам, вдруг оказалась с двойным дном. А в этом втором дне хранились сушёная липа, домовой с ложками и бабушкин почерк.

Когда слёзы кончились, она вытерла лицо краем наволочки и снова открыла тетрадь. Теперь она читала по-другому: не как справочник, а как письмо, которое пришло к ней с шестидесятилетним опозданием.

Ближе к концу тетради она нашла то, что искала, сама того не зная.

Между рецептом «чая от несказанных слов» и рецептом «для тех, кто разучился смеяться» не хватало страницы. Её не вырвали небрежно, а аккуратно отрезали, почти у самого корешка. Остался только узкий бумажный край, не шире пальца. На нём можно было разобрать начало заголовка — «Чай для Мор...» — и столбик обрывков, первые буквы строк:

«Ин...»

«Хв...»

«Кл...»

«Ябл...»

«Ис...»

«Вод...»

«Же...»

«И то, ради...»

И всё.

Варвара поднесла тетрадь к лампе. Рассмотрела обрез. Срез был ровный, будто сделан острым ножом или ножницами. Кто-то отрезал страницу намеренно и аккуратно, чтобы не повредить соседние.

Утром она спустилась вниз раньше домового. Тот, впрочем, уже не спал: сидел у печки на своём полене и смотрел на угли. Увидев Варвару с тетрадью в руках, он почему-то сразу всё понял. Глаза у него стали настороженные.

— Пётр Ильич, — сказала Варвара. — Агафья Степановна. Прежняя хозяйка. Она была моей бабушкой.

Домовой не удивился. Он долго молчал, разглядывая угли, а потом сказал, не поворачивая головы:

— Знаю.

— Откуда?

— Шарф. — Он кивнул на вишнёвый шарф, висевший на крючке у двери. — Я тебе его дал, а ты его надела, будто свой. Чужому Глашин шарф на шею не ляжет, он колючий для чужих. А на тебе лежит. И ещё глаза. У тебя глаза Агафьины. Серые, с крапинкой. Как ты вошла, я сразу понял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.