Рабыня Рива, или Жена генерала

Глава 7

На корабль я вернулась, смирившись с несправедливостью.

Офицер был прав. Я должна радоваться тому, что имею. Мне очень повезло.

В каюте было пусто, как и утром – я осталась совершенно одна. Переоделась в новое платье, а старую форму выбросила – мне хотелось проститься со старой жизнью навсегда.

Заняться было абсолютно нечем. Я прилегла на кровать в новом платье, рассматривая обстановку. Григорианцы не сказать, что скромно живут, но скромнее, чем любил Лиам. У генерала должна быть роскошная каюта – и она была неплохой, но и не такой, какими были каюты старшего состава на «Стремительном».

Все в темных тонах: темно-синий, черный. Черные стены создавали немного искаженное пространство и каюта казалась другой формы, чем на самом деле. Я так увлеклась, что пропустила момент, когда пришел мой муж.

Эс-Тирран застал меня врасплох.

Переборка отъехала в сторону, открывая его высокую фигуру – все еще в броне. Он стремительно вошел в каюту – словно на мостик, и я привстала, толком не зная, что делать и как приветствовать его. Как жена? Как григорианка? Как рабыня?

– Рива, – безучастно сказал он и ничего не добавил.

Это приветствие. Генерал дал понять, что заметил меня. Он вошел в каюту и подошел к кровати – прямо ко мне. Я торопливо села.

– Генерал, – ответила я тем же тоном.

Называть его по имени мне казалось слишком дерзким.

Он окинул меня взглядом: оценивал внешний вид. Помимо того, что я переоделась, соорудила еще и прежний «корабельный узел». Это платье тоже оставляло плечи открытыми, хоть и было с рукавом. Черные пряди выглядели контрастом на фоне белых плеч.

Я расправила юбки – они сбились в груду, пока я лежала.

– Почему ты не купила иларианскую одежду? – генерал подхватил невесомую ткань на ладонь.

Вопрос меня удивил. Какая ему разница, как одевается жена? Не все ли равно?

Но янтарные глаза уставились на меня – он ждал ответа. А если муж спрашивает, лучше говорить. Конечно, григорианка на моем месте обязательно бы заартачилась, послала бы его парой гортанных выражений, если бы совсем достал. А ответь он тем же – могла бы вызвать на поединок. Правда до этого доходит редко. На их планете нет разводов – пара живет всю жизнь вместе. А раз так, не стоит доводить до крайностей.

– Не знаю, генерал.

– У иларианских женщин такие красивые платья, – продолжил он. – Воздушные, длинные, как свадебный убор. И такие красивые корсеты под ними. Как они называются?.. Такое слово… торжественное и печальное…

– Грация, – прошептала я. – Откуда вы знаете?

– У меня были женщины с Иларии.

– У нас не спят с иноземцами.

– Не спят, – согласился он и встряхнул ткань. – Почему ты выбрала это?

– Не знаю, – я по привычке подбирала слова, словно отвечала Лиаму. – Я хотела, но… Даже примерить не смогла. Они как будто меня обжигали.

– Правильно, – согласился генерал, отпуская ткань. – Тебя продали в рабство. Если у тебя есть достоинство, тебе должно быть противно. Что ж… Хотя бы цвет не рабский.

Он отвернулся и заковылял мимо. Я так и не спросила, что у него с ногой.

Я наблюдала, как он снимает броню, потом сидит на кровати, уставившись в одну точку. Его мысли были далеко отсюда – от супружеской постели и от меня.

Я шевельнулась, зашелестели юбки, и генерал вынырнул из воспоминаний.

– Ложись спать, – бросил он. – Завтра трудный день. Мы прибываем на Иларию.

Я робко легла в жесткую постель к нему лицом. Не раздеваясь, не готовясь ко сну. Чувствовала себя скованно рядом с ним, в его каюте. Такой я не ощущала себя уже очень давно – даже в кают-компании «Стремительного».

Он сказал, что завтра отвезет меня домой. Мне хотелось расспросить: когда, во сколько, хотя бы порадоваться, но душа была пустой, а говорить первой страшно.

Эс-Тирран все понял сам.

– Хочешь что-нибудь спросить?

– Я смогу увидеть родителей?

– Для этого я тебя туда и везу, – бросил он и снова уставился перед собой. Сгорбленная спина, руки он положил на колени и бицепсы расслабились. Если это можно назвать бицепсами, конечно. Худые, жилистые.

– Генерал… Шад, – не зная, как обратиться, я выбрала компромисс. – Я хотела поблагодарить вас… За то, что вы освободили меня. Я буду признательна всю жизнь за то, что вы вернете меня к родителям.

Он резко обернулся. Глаза изменили выражение: стали холодными, как у коршуна. Пронзительно-желтыми – или оттенок изменило освещение? Что его разозлило?

– Я не верну тебя родителям, – отрезал он.

Я привстала, комкая подол платья.

– Разве я не сделала того, что вы хотели? Не принесла вам клятву?

Я осеклась, когда произнесла это слово. Да, клятвы важны. Но что стоит генералу оставить меня дома – все знают, что наш брак просто политический шаг. Ему же будет так лучше: он сможет жить без оглядки на то, что его жена не относится к его виду.

На Григе это как клеймо на лоб. Нет, осуждать его не будут. Но и многие двери перед ним закроются. Почему меня не оставить на Иларии? Мы можем числиться супругами, но не будем мозолить друг другу глаза.

– Мы взаимно клялись, Рива, – ответил он. – Мы можем заключить союз по иларианским традициям, если хочешь, но разорвать его не можем. Это навсегда. Что про меня скажут? Жена Шада не держит слова! Меня отлучат от династии, ты же этого не хочешь?

– Вас и так отлучат от династии, – тихо сказала я.

Шад промолчал. Он это знал.

– Ложись спать, – отрезал он. – Не доставай меня.

Я лежала, рассматривая потолок. В глазах стояли слезы и зрение туманилось: меня пугали его слова. Возможно, не так, как будут через год или пять лет, но этот брак не был мне нужен иначе, чем спастись от Лиама.

Чем это будет отличаться от прежнего рабства, если я не могу уйти?

Но я согласилась платить эту цену сама. Своими руками мы творим не только судьбу, но и самые страшные ошибки. Не знаю, что будет дальше, но пока знаю, что не жалею. Я хотя бы побываю дома. Увижу маму. И самое главное – Лиам больше не придет за мной.

Мама, я так давно не видела тебя!

Я предвкушала эту встречу. Приподнятое настроение не оставляло меня с самого утра, а улыбка липла к губам. Я не могла ее согнать – и впервые за годы не хотела. По случаю возвращения я надела новое платье – с цветами на подоле, только другого цвета.

Увижу маму, отца, подруг… Ох, какие подруги, всех наверняка разметало кого куда за годы. Наверное, замужем многие, карьеру строят. Столько новостей будет у всех! А мама? Как она обрадуется, когда я прилечу. Она уже знает, что я свободна – генерал прилетал к родителям, прежде чем жениться на мне. Взял кольцо… Утром я его надела. Просто, чтобы быть ближе к маме.

Надеюсь, мне разрешат побыть здесь подольше. В конце концов, какая нужда торчать рядом с Шадом? Возможно, он еще передумает. Пусть через год, но отошлет меня к родителям, когда совсем надоем.

Мне было так легко и хорошо, что сама поверила в это.

На планету мы прибыли на шаттле. Я думала, полечу одна, но генерал ко мне присоединился.

– Не радуйся сильно, – вдруг сказал он.

– Почему? – моя улыбка мгновенно увяла.

– За годы многое утекло, – мрачно сказал он и ничего не объяснил.

Я еще не привыкла поддерживать свободный диалог. Похоже, Шад не хотел продолжать. Отвернулась к иллюминатору: ветер гнал волну по полю красного маковника. Какая чудесная картина!

Сели мы неподалеку от нашего старого дома. Мы жили за городом – и площадок для посадки тут хватало. Даже хорошо, что здесь, а не в городе. Там плотный трафик, а шпили делового центра просто наказание для пилота, если садиться приказали на крыше.

Я покинула шаттл и пошла к дороге. Слева было поле маковника, справа – желтой сонницы, которую тоже используют для успокоительных средств. Я шла легко, быстро, а потом даже пробежалась, радуясь солнцу и цветам, которые колыхались от ветра.

Запах маковника дурманил. Сонница не пахла ничем, зато умела поворачивать головки вслед за солнцем, и застывала в одном положении на закате, словно прощалась с ним. Я восемь лет не была дома!

Не знаю, шли ли за мной солдаты и Шад, мне было все равно, даже если жене григорианского генерала такое поведение не пристало. Дорога быстро привела к домику.

Ничего не изменилось. Ну, почти.

Тот же светлый дом, что я помню: ремонт новый, но очень похож на тот, из моего детства. Бежевые стены. Белая крыша из ракушечника, мамина клумба с экзотическими цветами. Чего у нее только не было! Все цветы не наши. Она тщательно ухаживала за ними: голубые полупрозрачные колокольчики, яркий цветок-кувшинчик, древесные вьюнки – много, очень много! Те цветы, что не могли расти в нашей атмосфере, прятались под колпаком. Мама поддерживала там нужный микроклимат. Колокольчик качнул бутонами – он всегда так делает, когда к нему наклоняются. Мамин колокольчик боится чужих. А чужие ему все – кроме мамы.

Меня вдруг ослепило понимание, что большинство цветов уже другие – слишком много времени прошло с моего детства, чтобы они были теми же. Клумбу окружал белый заборчик из ракушечника.

Похоже, в доме никого. Нас не ждали? Ведь генерал наверняка предупредил, когда мы прилетим.

Я обошла дом и попала на задний дворик, усыпанный мелким белым камнем. Он приятно шуршал под ногами, пока я шла к садику и беседкам. Мы любили отдыхать здесь летним вечером: на закате поле выглядело чудесно, потому что солнце садилось у нас за спинами, и сонница смотрела прямо на нас, ветер приносил сладкий запах маковника и воды с водных каскадов. Пели вечерние птицы: выводили трели, похожие на звуки свирели. Как было хорошо!

В беседке, увитой вьюнкой – самой настоящей, а не стилизацией, я увидела женский силуэт и встала как вкопанная. Внутри была тень, я не видела, кто это. Но догадалась… Женщина ставила чайник на подставку, собирая стол к чаепитию, с края лежал букет полевых трав.

– Мама! – крикнула я.

Глава 8

Она резко обернулась и вышла, вытирая руки о полотенце.

На ней было незнакомое платье – широкое, кажется, домотканое. Мама раньше сама ткала ткань, если было время. Кажется, оно у нее и сейчас есть. Как это странно ощутить: пока я была на «Стремительном» и рвалась сюда, проклиная судьбу, они жили. Ткали ткани, строили беседки, работали, заваривали чай, ели, смеялись, улыбались. Они жили – у них жизнь текла, а не застыла в стазисе, как моя. Они шли вперед, меняя взгляды, вкусы, настроения. Я этого была лишена, застрявшая в том возрасте, когда меня забрали, обуреваемая одной мечтой, одним желанием – вернуться.

И теперь, когда мечта сбылась, она меня опустошила.

Потому что здесь меня не так сильно ждали, как ждала я.

– Мама, – прошептала я и остолбенела.

Это несомненно была она… Но уже другая. Старше, с другой прической, другим выражением глаз. Они поразили меня больше всего – настороженные и чужие. Мама фальшиво улыбнулась.

– Рива! – она обняла меня, но аккуратно, как чужую.

Прежняя близость куда-то улетучилась. Это от неожиданности, точно знаю. Потому что мы еще не привыкли друг к другу, к тому, что я свободна. Наверное, она тоже никак не может привыкнуть.

Мамино платье на спине натянулось. Я ощущала под ладонями ее тепло – как в детстве, но такого же чувства не возникло. Я испугалась, неужели все ушло? Я взрослая, мне так хотелось нырнуть туда, в прекрасные детские воспоминания, когда мы были вместе и не случилось плохого. Неужели нас разлучили не только физически, но и духовно – навсегда?

– Мама! – из домика выбежал мальчик и остановился, увидев, что мы обнимаемся. Лет пять-шесть. Мой брат? Я никогда о нем не слышала, даже не знала. – Отпусти маму! – возмутился он.

Я осторожно убрала руки и только теперь под просторным платьем увидела округлившийся живот. Я крепче сжала руки и зажмурилась. Мама… Больше не моя. Дважды не моя.

– Рива, – приветливо повторила она. – Я так счастлива, что ты здесь! Вот папа увидит…

Она спрятала глаза и вернулась в беседку – заканчивать приготовления.

– А где твой муж? – скованно спросила она, и у меня упало сердце.

Тон, взгляд, мама, конечно, меня рада видеть, но дело еще кое в чем. В моем муже. В том, что я жена чужеземца.

Это ведь не по доброй воле. Не потому, что я полюбила генерала Эс-Тиррана и вышла за него, наплевав на наши традиции. Я это сделала, чтобы освободиться.

С момента своего замужества я не думала об этой проблеме. Я теперь его жена. Пусть фиктивно, не по-настоящему, но на Иларии такие браки не в почете.

– Рива, – позвала мама за стол.

Сына она загнала в дом и теперь сидела и улыбалась. До меня дошло, почему так тихо, почему никто не встретил меня. Хотели решить по-семейному, а не публично, потому что родители не хотели огласки.

Она налила мне чаю в белую чашку – я таких не помнила. Чай был красноватый: с лепестками сонницы и маковника. Сладкий, обжигающий дурман, дающий мгновенное успокоение. Только не мне. Мои раны травами не залечишь.

Мама устало опустилась напротив – себе ничего не взяла. Хотя в ее положении не повредит. Ей нельзя нервничать.

– Мам, а что говорят про… – я не сразу нашла, как продолжить.

Мне казалось, это должно быть событие – мое возвращение.

Нас угоняли в рабство тысячами – это не прошло бесследно. Официально пусть не было национального траура, но десять тысяч семей потеряли детей. Неужели никто не придет, не спросит у меня о них? Никто не порадуется, что хотя бы я вернулась? Я живое свидетельство тех горьких времен.

– Мама, что говорят про нас? – решилась я. – Никто не вспоминает… Не ищет выходы, чтобы забрать нас обратно?

Я все еще говорила «нас», потому что сердцем осталась там, по ту сторону линии фронта. Мама горько смотрела на меня.

– Рива, к чему бередить раны? – тихо спросила она. – Ты вернулась, и я счастлива. Но какой ценой, дочка? – она наклонилась и сжала руку. Волосы выбились из-под косынки – точь-в-точь, как мои. – А другие дети не смогут вернуться. У нас теперь…

Она почему-то замолчала, рассматривая гуляющий под ветром маковник.

– У нас не принято вспоминать поражение, – закончила она через силу. – В день окончания войны праздник устроили, а день капитуляции, будто не было его. И будто детей не угоняли… – мама взглянула мне в глаза. – Никто вспоминать не хочет. Будь надежда, мы бы надеялись, ждали. А ее нет, Рива, они не вернутся. Вот мы и не хотим вспоминать…

– Мама! – я не смогла найти слов, меня переполняли чувства. – Мама, мы тоже ждали! Мы только об этом и думаем, да я… Я была готова на все, чтобы вернуться.

– Знаю, – вздохнула она. – Но восемь лет, это долго, Рива. Ты молодая, еще не понимаешь, – она нахмурилась, и на темном лице появились тени, а между бровями – суровая складка. Видно, что за годы эта морщина стала привычной, хотя раньше ее не было. – Иногда проще забыть, чем есть себя всю жизнь. Проще малым пожертвовать, чем всем.

Она кивнула на дом, где прятались дети.

– Вот, мне их надо на ноги ставить. А как? Скажи мне? Папа поле уберет, кто возьмет у нас урожай? Кто ссуду даст? – она наклонилась, сцепив на столе натруженные руки. – Кто даст кредит на новые семена для следующего года? Кто, если наша дочь живет с григорианцем... Замуж вышла!

– Мама, – пробормотала я, чуть не плача.

– Что мама? Прости… Ты знала, что браки с чужими – табу.

– Ма… – я осеклась на полуслове. Что ей докажешь? – А где папа? Он придет?

– Придет, – вздохнула она и опустила глаза, пальцы гладили хорошо струганные доски стола. – Конечно, ты все же наша дочь, чья бы ни была жена.

– А не потому ли она моя жена, – раздался за спиной вкрадчивый голос генерала. – Что твоя страна продала ее?

Я резко обернулась: Шад стоял за спиной, на полпути к беседке. В окне маячили лица детей – им было интересно посмотреть на григорианца.

– На ваш вопрос я не отвечу, – мама сердито смотрела в стол.

У меня екнуло сердце, стало страшно – над столом повисло напряжение, густое и тяжелое, как перед боем. Я не хотела ругаться. Не хотела этих взглядов, осуждения, придирок, не хотела слышать, что не права….

А больше не хотела убедиться, что пошла на все зря – взамен ничего не получила, кроме упреков. Родная семья отвергает.

– Не злись, – умоляюще сказала я. – Пусть дети выйдут, ничего не случится, мам. Прошу, давай хотя бы вечер побудем вместе.

– Прислушайтесь к дочери, – резко сказал генерал. – Завтра мы улетаем.

После этих слов мама подобрела. Едва заметно, но успокоилась, и мое сердце окончательно провалилось в пропасть.

Я лишняя. Лишняя дочь, ненужное напоминание о стыде и провале своей страны, позорное – черное, рабское пятно на белоснежных одеяниях общества. И оно больше ничего не хотело обо мне знать, вычеркнув вместе с позорными страницами истории.

Моя семья сделала то же самое. Без меня всем жилось лучше.

Папа пришел под вечер. Уже собиралась темнота, багровые тучи вот-вот были готовы пролиться дождем. Снял шляпу, выбил об колено от пыли. Его волосы топорщились во все стороны – он работал в сушилке. Влажность, потом жара – волосы от этого портятся, а еще кожа, руки. Даже глаза, казалось, становятся водянистыми в окружении темного, будто прокопченного лица, покрытого морщинами.

Я любила папу.

Но ждала его с замиранием сердца. Как он меня встретит?

– Разбойница, – он неожиданно подмигнул, потрепал по голове и крепко-крепко обнял, косясь на Шада. Тот бродил по заднему двору, судя по всему, ему не нравилось здесь, но и оставить меня одну он почему-то не хотел. – Все будет нормально! Как дела? Скучал страшно!

– Хорошо, – я глупо улыбнулась.

Папа вел себя так, словно мы расстались на пять минут, а не на восемь лет. И я ходила погулять в парк, а не была в рабстве. Что хуже – мамина прямота, или деланая беззаботность, не знаю. Одинаково жестоко.

Мы ужинали в тишине. Папа перекинулся парой слов с мамой, спросил о самочувствии. Спросил меня о планах, мама молчала, у нее дрожали руки. Детей она так и не выпустила из дома. Генерал Эс-Тирран ходил по саду и нетерпеливо ждал, пока мы закончим.

Я едва терпела. Мне хотелось вскочить, убежать и расплакаться в укромном уголке. Этот фарс делали для меня, но я хотела другого. Близости, тепла – хотела получить обратно свою семью. Только ее не было. Когда-то ее уничтожили приклады солдат, отбившие меня у родителей. Не всем дано такое пережить, и не все с этим справятся.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я за ужин. – Мама, папа, наверное, я сегодня вернусь на корабль. Не хочу вас стеснять.

Генерал настороженно остановился, глядя на нас. Я еле выталкивала слова, с трудом их подбирала, а родители с интересом и испугом смотрели на меня. На лице папы читалось облегчение. Мамина ложка звенела в чашке. Она все-таки выпила чаю с маковником.

– Конечно, дочка, – сказал он. – Тебе лучше быть с мужем. Не беспокойся за нас.

Я резко встала, через силу улыбнулась, кивнула и пошла обратно к дороге, стараясь держаться хотя бы до тех пор, пока не сверну за поворот. Дальше я побежала, беззвучно рыдая и уткнувшись носом в ладонь.

Генерал нашел меня, рыдающую на обочине поля маковника.

– Рива, – янтарные глаза прищурились. – Прекрати. Вставай. Ну что, еще хочешь остаться?

– Вы знали, – пролепетала я.

– Что знал? – спокойно спросил он.

– Что меня прогонят, – я всхлипнула, утирая лицо. Григорианка не стала бы плакать, под сердце бы кинжалом пырнула. – Вы предупреждали меня…

– Нет, не знал, – вздохнул он. – Это было очевидно. Трусы всегда прячут свой позор за громкими фразами и красивым фасадом. Свой позор они гонят. А твой народ – трусы. Проиграли и отдали своих детей. Идем.

Он протянул руку. Подумав, я обхватила шершавую кисть и поднялась.

Мы неторопливо пошли по дороге к площадке. Солдат рядом не было.

– Приятный запах, – заметил генерал.

– Это маковник… Запах моего детства, – я невесело улыбнулась и поняла, что груз уже не давит, наоборот, меня отпустило. Детство-то осталось прежним: счастливым, звонким, веселым. Война пришла потом.

– Мне пора домой, – сказал генерал. – Полетим на Григ, там я представлю тебя семье, а дальше решим, что делать.

– Хорошо, – не стала я спорить.

Решим. Это говорило, что ему тоже нелегко смириться со своим положением. Вряд ли семья отнесется к нему так жестоко, как ко мне. Но радости от свадьбы генерала будет немного.

– Не волнуйся, – сказал он, видя, как я ломаю руки. – Ты моя законная супруга… Я не дам тебя в обиду.

Я стояла у иллюминатора и ждала, не придет ли кто на площадку попрощаться. Хотя бы мама… она не может не прийти, она ведь меня родила. Неужели я ничего для нее не значу? Когда меня забирали, она бросалась на солдат. Отца избили прикладами, когда меня уводили, а ее офицер запер в комнате. Я до сих пор помню ее истошные крики «Рива! Рива! Не трогайте мою дочь!».

Неужели все? Меня увели, отплакали, откричали – и предали забвению вместо земли, раз похоронить нельзя. Так и похоронили заживо – в умах. Живые трупы видеть неприятно: они смердят и о себе напоминают.

– Эми-Шад, займите место, взлетаем.

Я грустно оглянулась на телохранителя и вернулась к креслу. Она так и не пришла. Как же так, мама? Это ведь ты меня ругала за ту выходку в поле маковника. Это ты меня научила уважать себя.

Глава 9

У моего мужа суровая родина.

Особенно к чужакам.

Из иллюминатора я рассматривала дымчатый диск планеты. Военный корабль слишком велик для посадки, мы вновь пересядем на шаттл. За завтраком Шад обмолвился, что несколько лет не был дома – война не щадит даже победителей.