Моё приданое. Тайна брачной печати

Глава 3. Окно на Белильной

Наутро выяснилось, что мне нечего надеть в дорогу, хотя в шкафу висели три вполне пригодных платья.

У одного рукав давил на повязку. Второе было слишком светлым для колёсной грязи. Третье требовало перешить застёжку, которую я сама обещала починить ещё до первого снега.

Я стояла перед открытым шкафом с таким выражением, что вошедший Дарен спросил, не требуется ли поверенный.

— Игла, — ответила я. — Обыкновенная.

— Это проще.

— Вы не знаете, где она.

Он не знал. Я тоже не сразу вспомнила, куда убрала домашние иглы после того, как жестяная коробка окончательно перешла к костяным. Пока искала, обнаружила недописанное письмо, оторванную пуговицу и чужую перчатку. Последнюю Дарен забрал с благодарностью.

— Я считал её потерянной.

— Она считала себя вещью, оставленной на моём стуле.

— Справедливое возражение.

Он сел возле окна и некоторое время смотрел, как я пытаюсь заправить короткую нитку левой рукой. Правая держала ткань неловко. Игольное ушко никак не желало поворачиваться к свету.

— Можно? — спросил Дарен.

Я отдала иглу прежде, чем успела рассердиться. Он вдел нитку с третьей попытки и вернул с видом человека, который благополучно завершил небольшое, но важное дело.

— Вы умеете шить?

— Крайне плохо. Но я умею долго не попадать.

С этим нельзя было спорить. Застёжку я всё-таки пришила сама.

Я собиралась уехать на следующий день и остаться в Мерене до осмотра общего носителя, а если палата даст доступ к книгам — ещё на день. Четыре часа по сухой дороге не превращались в два оттого, что я забыла бумагу или захотела домой к ужину. Состояние дороги сейчас обещало все пять.

Дарен слушал, держа найденную перчатку на колене.

— Значит, три ночи?

— Возможно, четыре.

— У Осипа?

— Спрошу, свободна ли комната. Если нет, найду другую.

Он кивнул и посмотрел на окно. Я продолжила пришивать, хотя застёжка уже держалась. Сделала ещё один стежок, заметила это и остановилась.

— Вы хотите поехать?

— Хочу. Но сейчас не поеду.

В голосе не было ни обиды, ни довольства собственной разумностью. От этого мне стало грустнее, чем если бы он начал спорить.

— Лекарь велел сначала проверить короткую дорогу, — добавил он. — Сегодня съезжу к мельнице. Назад, если Ивен не займёт меня до темноты, попробую пройти немного. С повозкой рядом.

— Это вы придумали?

— Мы оба. Он согласился на половину моей первоначальной затеи.

— Какую половину?

— Ту, после которой мне не придётся объяснять вам, почему меня принесли.

Я отложила платье. Дарен поднял голову, когда я подошла, и я положила ладонь ему на щёку. Щетина с утра была едва заметной, но я всё равно провела пальцами по скуле, там, где кожа оставалась гладкой.

Он поймал мою руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья.

— Я буду скучать, — сказал он.

Я ждала вопроса, просьбы, осторожного предложения остаться хотя бы ещё на день. Простое признание застало меня врасплох.

— Я тоже.

— Тогда вечером не берите работу наверх.

Я вспомнила неотправленное письмо, книги Миры, предстоящую смету и оставленный полог. Перечень был длинным. Дарен видел, что я считаю, и не помогал мне оправдываться.

— Постараюсь закончить до ужина, — сказала я.

— Если не закончите, я не стану отбирать перо.

— Это хорошо. Перо у меня острое.

Он улыбнулся и отпустил руку. До сих пор мне нравилось, как он это делал: без последнего удерживающего движения, будто я была обязана чем-то ответить на ласку.

На лестнице мы разошлись. Дарен пошёл обсуждать с Ивеном поездку, я — заканчивать полог и объяснять Марте, почему теперь изменится расписание.

* * *

Марта приняла мою поездку с неожиданным облегчением.

Я не сразу это поняла. Она сказала «хорошо», слишком быстро раскрыла альбом и стала спрашивать о заданиях. Когда я назвала день возвращения, переспросила, нельзя ли до него закончить описание обычного покрывала.

— Можно. Но одну проводящую кромку не трогать.

— Я помню.

В её голосе появилась колкость. Я посмотрела на неё внимательнее.

— Я дважды это сказала?

— Сегодня — один раз.

Я убрала руку с альбома.

Марта покраснела, но не взяла свои слова обратно. Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, потом я признала:

— Хорошо. Ещё раз не буду.

Она подвинула мне лист, на котором были расписаны часы. В один из дней до обеда стояло чужое имя — помощницы, которую наняла Эльза. Марта поменялась с ней частью обычной работы, чтобы закончить свою вовремя и потом пойти к брату. Никакого дополнительного свободного дня она не просила.

Я уже собиралась сказать, что можно было обсудить со мной, когда заметила рядом согласование Эльзы. Марта сама решила вопрос, который не нуждался в моём участии.

— Тогда эту пробу посмотрим после возвращения, — сказала я. — Описание можете оставить здесь. Если что-то вызовет сомнение, не начинайте ремонт.

— Это уже второй раз.

Я рассмеялась прежде, чем успела сохранить строгое лицо.

Марта тоже улыбнулась, наклонилась над пологом и взяла правильную нить. Обычная подкладка, с которой она вчера работала, лежала ровно. Я проверила натяжение с обратной стороны. Возле последней метки стежки сделались длиннее: ученица торопилась к концу времени, но остановилась там, где обещала.

— Вот эти три переделаем, — сказала я. — Остальное оставляем.

Она нашла место сама. Не была довольна, но и не выглядела приговорённой.

К полудню полог был готов. Мы упаковали его так, чтобы не сгибать новую кромку. Я написала хозяйке о выполненном ремонте, приложила стоимость и остаток материала. Этот заказ должен был уехать с обычной почтовой повозкой раньше меня.

На краю стола лежала записка Веры. Она пришла вечером, но я прочла её только сейчас.

В мастерской на Белильной улице возник спор о вышитом жилете. Заказчик хотел невидимую вставку, Вера предложила открытый рисунок поверх сохранной основы. Ткань была выгоревшая, точного оттенка не нашлось. Клиент ушёл подумать и вернулся с племянником, который обещал привести мастера подешевле.

Вера не спрашивала, можно ли отказать. Она сообщала, что отказала в невыполнимом условии и оставила прежнюю цену за реальный вариант.

Мне сразу захотелось увидеть жилет. Под определённым светом оттенок мог совпасть; иногда удавалось развернуть нить так, что разница исчезала. Я уже потянулась за ответом, потом перечитала подробное описание Веры.

Она проверила при дневном и боковом свете. Пробу на скрытом участке приложила к письму.

Я вынула маленький кусочек и поднесла к окну. Нет, не совпадало. Светлая вставка выглядела бы заплатой, сколько бы я ни думала о чужой поспешности.

Марта наблюдала за мной, не подавая вида.

— Вера правильно решила, — сказала я.

— Вы ей напишете?

— Сама скажу. А сейчас надо ответить, когда буду.

Я назначила обычным клиентам время на послезавтра, оставив день приезда свободным от обещаний. Если дорогу развезёт, я опоздаю к собственному ужину, но не заставлю людей ждать у закрытой двери.

Потом составила список для Осипа: чистый лён, тонкий шёлк без пропитки, новые пакеты для оттисков. Не для ремонта Мириной вещи — я ещё не знала, будет ли он нужен. Мои запасы просто подходили к концу. За собственную привычку не считать оставшиеся мотки не следовало выставлять счёт клиентке.

* * *

Эльза нашла меня внизу возле сундуков для дорожных вещей.

Обычных сундуков было в доме достаточно; я всё ещё сердито замечала, как взгляд сам отыскивает замок у каждого. Этот принадлежал хозяйственной службе и пах старой шерстью. Эльза хотела понять, нужны ли мне обе тёплые накидки.

— Вторая для бумаги, — объяснила я.

Она молча посмотрела на меня.

— Не совсем. Для футляра. Его нельзя мочить.

— Для футляра есть чехол. Суконный, с промасленной внешней стороной. А накидку нужно починить до зимы, пока она не разошлась совсем.

Мы нашли чехол, проверили, не отдаёт ли он влагой внутрь, и обернули им коробку. Эльза записала, что вещь поедет со мной и вернётся. Я по привычке ждала ещё вопросов — чьи ключи, сколько печатей, кто примет, — но она перешла к повозке.

К моему удивлению, свободной не оказалось.

Одна требовалась Ивену. На другой везли человека к лекарю; поездку назначили раньше моего решения. Эльза сказала это спокойно и не предложила отменить чужую нужду.

— Можно нанять, — добавила она. — Или выехать позже с мукой, но тогда вещи будут ехать рядом с мешками.

— Мука сухая?

— Сухая. Повозка открытая.

Я представила тёплый футляр у себя на коленях, шесть часов под мокрым полотном и лицо Осипа, когда я объясню, почему бумаги покрылись мучной пылью.

— Наймём.

Эльза назвала цену. Пришлось изменить дорожную смету.

— Господин Ровель спрашивал, достаточно ли у вас…

Она остановилась, потому что я подняла голову.

— Достаточно ли чего?

— Времени предупредить наёмного возчика. Он не станет платить вместо вас. Спросил, успеем ли договориться, если его повозка будет занята.

Я почувствовала, что покраснела.

— А. Да.

Эльза не улыбнулась. Закрыла книгу и пообещала прислать цену найма до вечера.

Отправив багаж в сторону, я заглянула к хозяйственным листам, которые Дарен оставил у себя. Не к чужим закрытым бумагам — к общей смете, где значилась моя согласованная рабочая доля топлива. Хотела проверить, внесла ли плату за следующий срок.

Внесла. Отметка была на месте.

По соседству стояли расчёты водного сбора и ремонта у мельницы. Мне не требовалось знать каждую сумму, чтобы увидеть разницу между тем, что осталось, и тем, что теперь приходилось откладывать. Пустое западное крыло продолжало экономить дрова. Оттого поездка за человеком к лекарю не сделалась менее нужной, а свободная повозка не появилась.

Я закрыла книгу и занялась своим чемоданом.

Дарен вернулся позже, чем обещал, но своим ходом. Трость стучала по нижним ступеням медленно. Ивен шёл рядом и рассказывал о каком-то мальчике, который пытался выловить из воды чужую шапку. По тому, как он не смотрел на Дарена, я поняла, что за прогулкой следили оба.

— Сколько прошли? — спросила я, выйдя в коридор.

— Меньше, чем собирался, — ответил Дарен.

— Больше, чем на прошлой неделе, — сказал Ивен.

Мне понравился второй ответ. По лицу Дарена было видно, что ему — не вполне.

— В остальном он был послушен? — спросила я Ивена.

Дарен посмотрел на меня так, что я сразу пожалела о шутке.

— Простите, — сказала я. — Плохо получилось.

Ивен пошёл переодеваться. Я протянула руку за влажной перчаткой, и Дарен отдал её.

— Устал, — сказал он.

— Вижу.

— И всё-таки рад, что съездил.

Я повесила перчатки возле обычной сушилки и помогла ему расстегнуть ворот. Не потому, что он не мог, — ему хотелось сесть, а у меня руки сейчас были свободны. Дарен провёл ладонью по волосам и посмотрел на дорожный чемодан.

— Вы уже собраны.

— Почти.

— Значит, вечером вы моя?

— Вечером я свободна, — сказала я, и сама услышала, как это прозвучало.

Дарен вскинул бровь.

— Тем лучше. Тогда у меня есть надежда вас пригласить.

* * *

Мы ужинали рано и недолго. Дарен действительно устал, а я всё время боялась, что он станет скрывать это из-за своего обещания. Потом он сам предложил остаться в гостиной на длинном сиденье, где можно вытянуть ноги, и я наконец перестала проверять его лицо.

Мы принесли мой сборник, но не открыли. Я хотела спросить, что именно он смотрел на мельнице. Оказалось, больше всего его занимал новый настил возле воды: доски просели, и Ивен придумал переставить часть опор, сохранив старый лес. Дарен показывал руками, пока не заметил, что чертит в воздухе над моим лицом.

— Вы понимаете?

— Пока понимаю, где стоите вы. Остальное нарисуйте.

Он взял чистый лист. Первую линию повёл слишком уверенно, перепутал сторону и посмотрел на меня с предупреждением.

— Ни слова.

Я прижала губы.

— Можете смеяться. Только после объяснения.

Через некоторое время на листе появилась мельница, которую можно было узнать без подписи. Дарен вспомнил, как Ивен впервые полез под настил и вылез с двумя мокрыми сапогами, хотя вода едва доходила до щиколотки. Оказалось, дело было в попытке сохранить сухой один сапог: он поскользнулся, перескакивая через протоку.

Я спросила, откуда Дарен знает, если при этом не присутствовал.

— Ивен рассказал. Но утверждает, что это случилось с работником.

— Тогда вы не знаете.

— Он очень сердится, когда я спрашиваю имя работника.

Я всё-таки засмеялась. Дарен перестал рисовать и смотрел на меня, будто объяснение настила наконец достигло той цели, ради которой затевалось.

Мы легли позже обычного. Я помнила о ранней дороге, он — о необходимости отдохнуть, и всё же ни один не торопился гасить свет. Дарен снял с моего плеча шпильку, которую я не заметила, когда распускала волосы.

— Вы уезжаете на несколько дней, — сказал он. — А я уже веду себя так, будто вас надо запомнить.

Я коснулась его губ пальцем.

— Можно запомнить. Только без прощальной речи.

Он поцеловал мой палец, потом ладонь. Я сама потянулась к нему.

Утром у меня не было ощущения, что дорога отнимает что-то у нас обоих. Я просто не хотела вставать. Это оказалось гораздо приятнее.

* * *

Повозка была крытой, тесной и пахла яблоками. Наёмный возчик объяснил запах прежде, чем я спросила: возил ящики из сада, потом вымыл, но дерево всё равно держало сладость.

— Хороший запах, — сказала я.

— К третьему часу надоедает.

Он оказался прав.

До Мерена мы добирались почти пять часов. На одном подъёме я вышла, чтобы облегчить повозку, и сразу поняла, что в новых сапогах долго идти по этой грязи нельзя. Возчик подождал, пока я вернусь, не предложив проверить свою выносливость ещё раз.

Город встретил нас водой, бегущей вдоль камней. В небе стоял низкий свет, от которого белые стены делались серыми, а окна — ярче обычного. У Белильной улицы повозка едва разминулась с тележкой, и я выглянула посмотреть на вывеску.

Птица висела ровно. Зелёная лента действительно читалась издали.

Вера вышла, услышав колёса. Она вытирала пальцы о тряпку и первым делом сказала, что на пороге мокро. Потом обняла меня за плечи, аккуратно обойдя правую руку.

— Вы похудели, — сказала она.

— Вы всегда это говорите.

— Потому что всегда приезжаете перед обедом.

Рута показалась из глубины мастерской с жилетом на вытянутых руках. Тем самым. На её лице было то сосредоточенное неудовольствие, с которым люди держат вещь, ставшую причиной лишнего разговора.

— Он вернулся, — сказала она. — Теперь хочет сравнить при вас.

Я ещё не успела снять накидку, а Вера уже отвернулась к столу.

— Я сказала, что вы приедете сегодня. Время не назначала.

— И правильно.

Она посмотрела на меня через плечо, проверяя, серьёзно ли я говорю. Я попросила воды для рук и четверть часа, чтобы разобрать вещи. Клиент мог прийти потом, если хотел показать жилет мне лично.

Свою дорожную коробку я поставила в сухой задней части мастерской. В неё не вошли ни один из брачных экземпляров — они остались у Сельденов. Только описания и копии. Не было причины возить по осенней дороге чужую личную тесьму ради того, чтобы чувствовать себя вооружённой.

Комната у Осипа оказалась свободной. За ней пришлось послать человека; я не могла знать это из Ольхового Дола заранее. Ответ принесли, пока я ела хлеб и горячую кашу, которую Вера купила у соседей. Осип соглашался на четыре ночи, называл обычную цену и просил не держать лампу у полки с товаром.

На обороте было приписано: «Одеяло то же. Цена тоже».

Я сразу почувствовала себя немного дома и немного постоялицей, которой ещё предстояло заплатить. Оба ощущения оказались кстати.

Клиент с жилетом пришёл, когда я закончила обедать. Племянника не привёл. Это был узкий пожилой человек с выправкой, которую трудно изменить даже в старом сюртуке. Жилет он положил на стол так, будто предъявлял довод.

— Я давно у вас чиню, — сказал он.

Я узнала голос раньше лица.

— Помню. Вы приносили зелёные манжеты.

Он немного смягчился.

— Тогда всё сделали как надо.

Вера стояла с другой стороны стола. Я попросила её показать обе пробы. Не потому, что сомневалась в приложенном к письму образце, — клиенту следовало увидеть их при том же свете.

Мы долго поворачивали ткань. Выгоревшая основа была чуть теплее любой подходящей нити. Одна вставка совпадала в тени и становилась холодной у окна. Другая темнела возле свечи.

— Можно всё-таки попробовать, — сказал клиент.

— Можно сделать видимую вставку, — ответила я. — Невидимой она не будет.

— А если осторожнее?

Я почувствовала, как Вера перестала дышать рядом со мной. Мне знаком был соблазн согласиться. Показывать чудеса после истории с проклятием от меня теперь, вероятно, ожидали и при починке старого жилета.

— Осторожность сохранит ткань. Оттенок она не поменяет.

Клиент взял образец, посмотрел сам. Потом сел. Мы больше не спорили о том, можно ли; он решал, чего хочет вместо этого.

— Чтобы не выглядело, будто мне подали, — сказал он наконец.

Слова прозвучали гораздо тише прежних. Я увидела, как Рута перевела взгляд на его стёртые обшлага и сразу отвела.

Вера принесла другой лист, о котором мне не написала. На нём был рисунок открытой вышивки поверх двух симметричных вставок. Линия соединяла новую ткань со старой так, что ремонт становился частью отделки.

— Это дороже? — спросил клиент.

Она назвала цену и срок. Не посмотрела на меня за разрешением.

Он подумал, провёл пальцем по рисунку и согласился, убрав одну более сложную деталь. Вера поправила запись. Мы не обещали закончить к завтрашнему утру. Клиент оставил жилет и ушёл с копией заказа, которую держал уже не как жалобу.

Когда дверь закрылась, Рута сказала:

— Проще было ещё вчера так выбрать.

— Ему нужно было услышать от хозяйки, — ответила Вера.

В её голосе не было обиды. От этого мне стало неприятно.

— В следующий раз не ждите моего приезда, — сказала я. — Если требуется, напишу на бланке, что по обычным заказам ваше решение окончательное.

— На бланке места мало. Он всё равно спросит.

Она подняла жилет к свету и перестала говорить о клиенте. Я не стала заставлять её благодарить за слова, которые мало меняли привычку людей искать меня за её спиной.

Вместо этого села рядом и попросила показать рисунок. У Веры оказалось ещё два варианта. Один был лучше моего предполагаемого решения, потому что сохранял старую застёжку, которую я собиралась убрать.

* * *

К вечеру я разобрала только половину обычных заказов. Не потому, что их было особенно много. Люди приходили не по списку, а тогда, когда им удавалось освободиться: после торговли, до закрытия ворот, по дороге от лекаря. Двое хотели узнать, в самом ли деле я теперь живу за городом. Один спросил, правда ли могу отличить ложь по серебру.

Я ответила, что нет. Он огорчился сильнее, чем Мира.

— Тогда зря пришёл, — сказал он.

— Что случилось?

— Да ничего. С соседом поспорили.

Он ушёл без заказа. Вера смотрела ему вслед, пока не закрылась дверь.

— А если написать на вывеске?

— Что я не умею проверять соседей?

— Да. Только красиво.

Мы не стали.

Рута закончила работу вовремя и ушла, несмотря на мой приезд. Вера осталась сверить кассу. Я назвала часы завтрашних приёмов и отдельно — время, которое потребуется на просьбу палаты. Её лицо снова сделалось деловым.

— Если вам придётся уйти раньше, не обещайте ещё одного клиента на вечер.

— Я пока не обещала.

— Хорошо.

Она сказала это так, что я проверила календарь. Последняя запись действительно заходила дальше обычного закрытия. Я сама поставила её в письме, решив, что после дороги всё равно буду на месте.

Мы перенесли человека на утро, отправив записку до того, как он вышел из дома. Вера не взяла на себя мою ошибку. Я попросила передать от моего имени, что неверно рассчитала время.

Когда она ушла, мастерская стала непривычно тихой. В Ольховом Долу через стену почти всегда двигался дом. Здесь я слышала голоса с улицы, скрип чужих колёс, потом — собственное дыхание.

Мне захотелось написать Дарену. Не потому, что случилось что-то важное. Просто я хотела рассказать про жилет, про нового посетителя без заказа и про вывеску, которая всё-таки читалась в дождь.

Я начала письмо на свободной половине листа и заметила, что перечисляю выполненное. Столько-то осмотрела, столько-то решила, столько-то осталось. Дарен не просил отчёта о пользе моего отъезда.

Я перевернула лист и написала заново.

«У птицы хорошее настроение. Она единственная на улице не намокла».