Микро Волнуются

А потом загон начал светиться. Снизу, из-под земли, шёл оранжевый свет, ровный и тёплый, как из печи. Свиньи не убегали. Они стояли и смотрели на Бишкоча, и в глазах у них было нечто такое, чего он не мог понять. Не страх. Не боль. Что-то другое. Как будто они хотели ему что-то сказать. Как будто предупреждали.

Он потянулся к ним. И проснулся.

За окном было ещё темно. Но не по-ночному. Небо на востоке только-только начинало наливаться серым, и в этом сером уже угадывался день. Петухи молчали. Впрочем, в Колхозе имени Бушкича петухи молчали давно. Бишкоч сел на топчане, потёр лицо ладонями. Голова была тяжёлая, как после ракии, хотя он вчера не выпил ни капли. Во рту — сухость. В теле — слабость. Он чувствовал себя так, будто всю ночь таскал мешки.

Пуня подняла голову. Посмотрела на него. Хвостом не вильнула, но и не отползла. Просто смотрела.

— Плохо мне, Пуня, — сказал Бишкоч тихо. — Ох, плохо.

Пуня вздохнула и положила голову ему на колено.

Он посидел так немного. Потом встал и пошёл в подвал.

Подвал был старый, выкопанный ещё при Бушкиче. Стены — бетон, пол — земля, ступеньки — крутые, низкие. Бишкоч спускался медленно, держась за стену. Внизу пахло сыростью, картошкой и молоком. Молоко стояло в трёхлитровой банке, накрытое марлей, в углу, на полке. Рядом — крынка поменьше, для Пуни. Он брал молоко у тёти Мары, у которой была корова Зорька, единственная корова на весь колхоз, которая ещё давала молоко. Остальные коровы в последние годы то ли перестали, то ли пропали — никто не считал.

Бишкоч налил себе в кружку. Потом налил Пуне в старую миску, эмалированную, с отбитым краем. Молоко было холодное, густое, с тёплым запахом, как будто его только что выдоили. Он выпил залпом, до дна. Пуня лакала не спеша, поглядывая на хозяина.

Потом Бишкоч достал из хлебницы гочу.

Гоча была вчерашняя. Круглая, мягкая, с тёмной корочкой, с мелкими орешками, вдавленными в тесто. Тётя Мара пекла такие каждую субботу и раздавала по домам. Бишкоч отломил половину, понюхал. Пахло дрожжами и орехами. Он откусил. Тесто было плотное, чуть сладкое, и орешки хрустели на зубах. Простая еда. Но именно сейчас, в это серое утро, после бессонной ночи, после снов, которых он не помнил, но которые оставили в нём тяжесть, — именно эта гоча показалась ему самым вкусным, что он ел за последние дни.

Он жевал медленно. Смотрел в окно. Небо светлело. В углу кухни тихо тикала микроволновка. 00:01. 00:00. 00:01.

Бишкоч отломил кусок и бросил Пуне. Пуня поймала на лету, проглотила, облизнулась.

— Хорошо, — сказал Бишкоч. — Поели. Теперь будем думать.

Он допил молоко из кружки — на самом дне осталась белая полоска, — и поставил кружку на стол. Рядом с микроволновкой. И тут заметил то, чего не увидел вчера, когда вошёл.

На дверце микроволновки, в самом углу, у петли, была маленькая царапина. Три буквы, процарапанные чем-то острым. Не краской. Именно процарапанные, в белом металле, до серого.

Б.М.

Бишкоч смотрел на эти буквы долго. Потом провёл по ним пальцем.

Бушкич. Мулаич. Нет. Не то.

Бишкоч Мулаич. Его собственные инициалы.

Он опустил руку. Посмотрел на Пуню. Пуня смотрела на микроволновку и не мигала.

За окном начало светать. И где-то далеко, за лесополосой, за полем, за рекой Поконойныч, оранжевая лампочка мигнула в последний раз и погасла. Как будто кто-то выключил её. Как будто кто-то ждал, что он проснётся.

Бишкоч надел куртку. Зарядил ружьё. И достал из кладовки вилку. Обычную, трёхзубую, от холодильника. Он не знал, зачем она ему. Но в записке было сказано: не забудь вилку.

Он сунул её в карман. И вышел во двор.

Глава седьмая. Шошкыч Улянов

Пуня бежала впереди, потом отставала, потом снова догоняла. Она то и дело оглядывалась на хозяина, будто проверяла: точно ли он идёт, не передумал ли. Бишкоч шёл ровно, не спеша. Ружьё за спиной, вилка в кармане. Дорога до запретной зоны в это утро была короче. Или просто знакомая.

Река Поконойныч была на месте.

Но мост уже стоял.

Вчера его не было. Бишкоч точно помнил: вчера он стоял на берегу, бросал палку, смотрел, как она растворяется в чёрной воде. Никакого моста не было. А сейчас — был. Простой, деревянный, на двух опорах. Доски свежие, жёлтые, будто их только вчера принесли. Перила гладкие, без единой трещины. И ни гвоздя, ни верёвки, ни следа, что его кто-то строил. Он просто появился. Как табличка. Как река. Как микроволновка.

Бишкоч постоял на берегу. Пуня села рядом, у самых досок, и понюхала воздух. Потом посмотрела на хозяина. В её глазах не было страха. Только ожидание.

— Ну что, — сказал Бишкоч. — Значит, ждут.

Он ступил на мост.

Доски не скрипнули. Не прогнулись. Держали крепко, будто знали, что он придёт. Бишкоч перешёл реку в двенадцать шагов. Пуня — за ним, по самому краю, ближе к перилам. На том берегу мост обрывался так же внезапно, как и начинался. Никакой тропы. Просто трава, потом поле, потом вдалеке — дом.

Дом был обычный. Такие ставили в Колхозе имени Бушкича в пятидесятых: низкий, длинный, с двумя окнами на улицу и одним — во двор. Крыша шиферная, стены белёные, крыльцо деревянное, в три ступеньки. Возле крыльца рос куст сирени, разросшийся, давно не стриженный. И труба дымила. Не сильно. Тонкой струйкой. Как будто в доме только-только растопили печь.

Бишкоч подошёл к калитке. Калитка была открыта. Он вошёл.

Дверь дома тоже была открыта. И на пороге стоял парень.

Лет двадцати. Может, меньше. Худой, в серой рубахе, в штанах, подвязанных верёвкой, босиком. Волосы тёмные, коротко стриженные. Лицо простое, открытое, но глаза старые. Не по возрасту старые. Такие глаза бывают у людей, которые много видели и мало спали. Он стоял спокойно, руки в карманах, и смотрел на Бишкоча. Без удивления.

— Эт я вас ждал, — сказал он.

Голос был обычный. Молодой. Не гулкий, не странный. Просто голос.

Бишкоч остановился. Пуня села у его ноги.

— Меня?

— Вас. — Парень кивнул, будто подтверждая. — Идёмте.

Он повернулся и пошёл в дом. Не оглянулся. Как будто был уверен, что Бишкоч пойдёт за ним. Бишкоч пошёл. Но перед тем, как шагнуть через порог, обернулся на Пуню.

— А Пуня?

Парень остановился. Посмотрел через плечо. На Пуню. Долго. Потом сказал:

— Пусть идёт. Ваша собака.

Пуня не ждала второго приглашения. Она проскользнула в дом первой, обнюхала половицы, прошла в комнату, покрутилась на месте и улеглась у печи. Как будто жила здесь всегда.

В доме было тепло. Пахло дровами, сухой травой и чем-то ещё — слабым, знакомым. Молоком? Нет. Не молоком. Бишкоч не сразу понял. Потом понял: это был запах гостиной у тёти Мары, когда она пекла гочу. Дрожжи, орехи, тёплый хлеб. Только здесь ничего не пекли. Печь стояла холодная, если не считать тонкой струйки дыма из трубы.

Парень сел за стол. На столе — две кружки, кувшин с водой, и ничего больше. Он налил воду в одну кружку, потом во вторую. Одну поставил перед собой, другую — напротив. Для Бишкоча.

— Странное место, согласны? — сказал парень.

Бишкоч сел. Кружку взял, но пить не стал. Пуня у печи подняла голову, посмотрела на хозяина, потом опять улеглась.

— Да, есть такое, — сказал Бишкоч.

Парень усмехнулся. Не зло. Просто усмехнулся, как будто услышал хорошую шутку.

Он осмотрелся — по сторонам, на окна, на печь, на дверь. Как будто проверял, всё ли на месте. Потом протянул руку через стол.

— Шошкыч Улянов.

Бишкоч посмотрел на руку. Рука была обычная. Молодая, чуть загорелая, с коротко остриженными ногтями. На костяшке указательного — маленький шрам, белый, старый. Бишкоч пожал. Ладонь была тёплая. Сухая. Не мягкая и не жёсткая. Просто рука.

— Бишкоч Мулаич, — сказал он.

— Знаю, — кивнул Шошкыч. — Все знают.

Он отпустил руку и откинулся на табуретке. Посмотрел на Бишкоча внимательно, как будто видел его впервые, хотя только что сказал, что ждал. Потом перевёл взгляд на Пуню. Потом — на ружьё за спиной Бишкоча. И ничего не сказал про ружьё.

— Любица у вас? — спросил Бишкоч.

Шошкыч покачал головой.

— Любица у Бушкича. Это дальше.

— Дальше — это где?

— За домом. Через огород. Там ещё один мост. Через другую реку. — Он помолчал. — Только туда нельзя с ружьём.

Бишкоч снял ружьё и поставил его у стены, возле двери. Шошкыч кивнул, как будто именно этого и ждал.

— А вилку взяли?

Бишкоч вынул из кармана вилку. Обычную, трёхзубую, от холодильника. Положил на стол. Шошкыч посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Хорошая. Наша.

— Ваша?

— Колхозная. Такие были в каждой квартире при Бушкиче. Он сам их раздавал. Говорил: «Вилка — это ключ». Мы тогда не поняли. Теперь понимаем.

Он взял вилку, повертел в руках, положил обратно. Бишкоч смотрел на него и ждал. Пуня у печи спала. Или делала вид, что спит.

— Шошкыч, — сказал Бишкоч. — Ты кто?

Парень посмотрел на него. И впервые за всё это время улыбнулся по-настоящему. Не усмехнулся. Улыбнулся. Открыто, просто, как улыбаются дети или очень старые люди.

— Я сын Бушкича, — сказал он.

Бишкоч молчал.

— Только не тот, которого вы думаете. Не тот, что родился. Тот, что не родился. — Шошкыч взял кружку, отпил воды, поставил обратно. — Мама была из вашего колхоза. Любица знала её. Она хотела меня оставить. Но Бушкич сказал: «Не время». И меня не стало. А потом стала она. Микроволновка. Она меня и собрала. Из того, что было. Из свёклы, из свиней, из кабеля, из зубов Любицы. Вот я и есть. Шошкыч. Улянов.

— Почему Улянов?

— Потому что Уля — это мама. Уля Нова. Она умерла, когда меня не стало.