Отправлено завтра

Я получила письмо от себя из 2051 года: «Не выходи замуж»

Паром «Ласточка» отвалил от городецкого берега ровно в девять сорок. Волга в июне блестела так, что больно было смотреть, а над водой носились стрижи. Елена Сергеевна, капитан речной переправы, стояла в рубке и одной рукой держала штурвал, а другой листала почту в телефоне.

Ей было сорок пять, и выглядела она ровно на свой возраст. Высокая, жилистая, с коротко стриженными пепельными волосами и загаром, который не сходил даже к Новому году. Ладони шершавые, как наждак, улыбка широкая. Говорила она всегда прямо, потому что на реке недомолвки стоят дорого.

— Глеб! — крикнула она в открытую дверь рубки. — Иди сюда, тут мне будущее пишет!

Матрос Глеб, двадцатилетний парень в выцветшей тельняшке, просунул голову внутрь.

— Опять наследство от нигерийского принца, Елена Сергеевна?

— Хуже. Слушай. Отправитель — «Лена, две тысячи пятьдесят первый». Текст: «Лена, это ты из будущего. Не регистрируй брак с Романом».

Глеб расхохотался так, что чуть не выронил швартовый конец.

— Это вас подружки разыгрывают! До свадьбы неделя, вот они и стараются.

— Мои подружки пишут с ошибками, а тут все запятые на месте. — Елена прищурилась. — Ладно, будущее, спасибо за заботу. Если я в семьдесят один такая умная, то где мои миллионы?

Она хмыкнула, сунула телефон в нагрудный карман и сосредоточилась на фарватере. Навстречу шла баржа с песком, и думать про шутников было некогда.

Роман Андреевич Шилов встречал её на пристани с букетом полевых ромашек. Высокий, с серебряными висками, в льняной рубашке с закатанными рукавами. Глаза тёплые, карие, и улыбались они раньше, чем губы.

Работал он координатором медицинского туризма: возил людей на лечение в лучшие клиники, договаривался с врачами, оформлял бумаги. Елена до сих пор не очень понимала, как устроена его работа. Зато прекрасно видела, что денег у Романа много и что он не жадный.

— Капитан, разрешите подняться на борт вашего сердца? — Роман шутливо козырнул.

— Разрешаю, но без грузов сомнительного происхождения, — засмеялась Елена и забрала ромашки.

— Из сомнительного у меня только чувство юмора. — Он поцеловал её в висок. — Кстати, ресторан на субботу я подтвердил. Музыкантов тоже.

— Рома, а мне сегодня письмо пришло из будущего. Сказали за тебя не выходить.

Роман на секунду замер. Потом расхохотался громче, чем требовала шутка.

— Пусть будущее встаёт в очередь. Моя мама тоже против, а она поопаснее любого будущего.

Вечером дома Елена разбирала свадебные коробки, а её дочь Алиса сидела на подоконнике с учебником анатомии собак. Девятнадцать лет, тонкая, веснушчатая, с толстой русой косой и прямыми материнскими бровями. Училась она на ветеринара и в свободное время зашивала дворовых котов.

— Ась, ты Роману сказала, что в субботу приедешь пораньше?

— Сказала. — Алиса не подняла глаз. — Он мне опять деньги на карту кинул. Двадцать тысяч. «На учебники».

— Ну и хорошо же.

— Мам, учебники стоят две тысячи. Мне неловко. Я ему никто.

— Ты моя дочь. Значит, не никто.

Телефон на столе коротко звякнул. Елена глянула на экран и перестала улыбаться.

«Лена, через четыре минуты позвонит Ирина Викторовна. Скажет, что платье надо брать не белое, а цвета шампанского, потому что "в твоём возрасте белое смешно". Не спорь с ней, это бесполезно».

— Что там? — Алиса наконец оторвалась от книги.

— Да так. Ерунда.

Ровно через четыре минуты зазвонил телефон. Будущая свекровь сообщила, что белое платье в сорок пять лет выглядит смешно, а вот цвет шампанского благороден.

— Хорошо, Ирина Викторовна, — механически ответила Елена. — Я вас услышала.

Ночью она не спала и перебирала варианты. Взлом телефона? Ирина Викторовна могла кому-то рассказать о своих планах. Роман мог проболтаться. Слишком много людей знало про это платье.

Утром пришло второе письмо.

«В субботу днём будет град. Крупный, с вишнёвую косточку. Сейчас ты не веришь. Ещё сегодня спой Совёнку про медведицу. Ей это нужно, хоть она и не попросит».

Елена перечитала строчку про Совёнка. Так она звала Алису в детстве: дочь до шести лет не спала по ночам и сидела в кроватке с круглыми глазами. Засыпала только под «Колыбельную медведицы», причём строго на третьем куплете.

Об этом прозвище не знал никто. Ни Роман, ни подруги, ни сестра.

— Глеб, — сказала она в рубке, — какой прогноз на субботу?

— Солнце, Елена Сергеевна, плюс двадцать восемь. Шашлыки и загар.

— А град?

— Какой град в июне? — Глеб вытаращил глаза. — Вы что, письма свои читаете?

Вечером Елена зашла к дочери. Алиса лежала, отвернувшись к стене, и делала вид, что спит.

— Совёнок, — тихо позвала Елена.

Алиса повернулась. Глаза у неё были красные.

— Ты меня так лет тринадцать не называла.

— Что случилось?

— Ничего. — Алиса шмыгнула носом. — Просто… Роман сегодня спрашивал, какая у меня группа крови. Говорит, для медицинской страховки, раз мы теперь одна… ну, вместе. А я почему-то испугалась. Глупо, да?

У Елены похолодели ладони. Она села на край кровати и запела. Сначала неуверенно, потом громче: «Ложкой снег мешая, ночь идёт большая…» На третьем куплете Алиса заснула, как в пять лет.

В субботу в два часа дня ударил град. Крупный, с вишнёвую косточку. Он сбил листья с лип на набережной и пробил тент у кафе. Глеб прибежал в рубку бледный.

— Елена Сергеевна, это что сейчас было?

— Будущее, Глеб. Будущее было.

Вечером Роман приехал с бутылкой шампанского и бархатной коробочкой.

— Град на свадьбу — это к богатству, — заявил он с порога. — Я специально заказывал, пришлось доплатить небесной канцелярии.

— Рома, зачем ты спрашивал у Алисы группу крови?

Он поставил бутылку на тумбочку и улыбнулся ещё шире.

— Ленусь, ну ты что, допрос? Я страховку оформляю на всю семью. Лучшая клиника, полный пакет. Мне что, нельзя заботиться о твоей дочери?

— Можно. Только почему ты спросил её, а не меня?

— Потому что ты бы сказала «не надо, Рома, не трать деньги». — Он рассмеялся. — Я тебя знаю. Ты от подарков отбиваешься, как от абордажа.

Шутка была хорошая. Елена всё равно не засмеялась.

Письма шли каждый день. Короткие, точные, без лишних слов.

«Во вторник Роман попросит тебя подписать доверенность. Скажет, что это для оформления квартиры после свадьбы. Прочитай пункт седьмой».

«Он скажет: "Мы с тобой как два весла, по одному не гребут". Он всем это говорит».

«Помнишь сапоги с божьими коровками? Я до сих пор помню, как ты несла меня на руках через лужи у пристани, потому что они промокли».

Последнее письмо Елена прочитала в рубке, держа телефон обеими руками. Сапоги с божьими коровками Алисе купили в три года. Сама Елена давно забыла про лужи у пристани. А автор письма помнил.

— Елена Сергеевна, вы бледная, — сказал Глеб. — Давайте я штурвал подержу?

— Держи, — ответила она и вышла на палубу.

Ветер с Волги бил в лицо, пахло водой и мазутом. На заволжском берегу стоял сосновый бор, тёмный, ровный, как частокол. Елена смотрела на него и думала.

Если это пишет она сама, откуда у неё такая память про чужие детские сапоги? Себя она помнит за рулём, у штурвала, в бесконечных сменах. А сапоги, лужи и третий куплет помнит тот, кого несли на руках.

Во вторник Роман действительно приехал с бумагами.

— Ленусь, тут пустяки. Доверенность на ведение дел, чтобы я мог оформить квартиру, пока ты на своём пароме. — Он протянул ручку. — Мы с тобой как два весла, по одному не гребут.

Елена взяла листы. Пункт седьмой был набран мелким шрифтом в самом низу третьей страницы.

«…а также право представлять интересы доверителя и членов его семьи в медицинских учреждениях, давать согласие на медицинские вмешательства, включая родственное донорство…»

— Рома, а что такое «родственное донорство»?

Роман засмеялся. Смех вышел чуть выше, чем обычно.

— Стандартная формулировка, юристы любят перестраховаться. Там ещё про пожар и наводнение есть, ты же не думаешь, что я собираюсь поджечь квартиру?

— Я думаю, что я это не подпишу.

— Лен. — Он перестал улыбаться и тут же снова улыбнулся, как будто опомнился. — Ну хорошо, хорошо. Вычеркнем. Тебе кто-то голову заморочил? Опять будущее пишет?

— Пишет, — сказала Елена. — И пока ни разу не ошиблось.

Роман ушёл, оставив бумаги на столе. В прихожей он задержался и пошутил что-то про ревнивые машины времени. Елена не ответила.

В четверг вечером пришло последнее письмо. Без текста, только фотография.

Больничная палата, белый свет, капельница. На кровати лежала молодая женщина лет двадцати трёх. Веснушки, русая коса через плечо, прямые брови. Алиса.

Рядом с кроватью стоял Роман, немного постаревший, всё в той же льняной рубашке. В руках он держал бумаги. На верхнем листе крупно читалось: «Согласие на изъятие почки у живого родственного донора». Внизу стояли две подписи: его и её, Елены.

Дата в углу снимка: март две тысячи двадцать девятого.

Елена смотрела на фотографию и складывала всё по порядку. Группа крови. Деньги на карту, чтобы девочка привыкла брать и чувствовала себя обязанной. Доверенность с пунктом седьмым. Медицинский туризм, богатые клиенты, которым нужны органы. Свадьба через два дня.

Ему нужна была не жена. Ему нужна была мать, которая подпишет.

— Ась! — крикнула она. — Собирай сумку. Быстро.

— Мам, ты чего? — Алиса выглянула из комнаты с недоеденным яблоком. — Куда?

— К тёте Вере в Чкаловск. Сегодня. Сейчас.

— А свадьба?

— Свадьбы не будет.

Роман примчался через сорок минут: видимо, кто-то из гостей уже успел ему позвонить. Он стоял в дверях, растрёпанный, но всё ещё улыбающийся.

— Ленусь, у нас пожарная тревога? Сбежавшая невеста — это классика, но обычно сбегают из-под венца, а не за два дня.

— Я всё знаю, Рома.

— Что ты знаешь? — Он рассмеялся. — Что я храплю? Что я не умею жарить котлеты?

— Что тебе нужна была подпись на согласии. На донорство. Алисиной почки.

Улыбка не сошла с его лица. Она застыла, как гипсовая маска. Роман постоял секунду, потом сделал шаг вперёд.

— Ты бредишь. Тебе надо к врачу, честное слово. Я, кстати, могу устроить.

— Ничего ты больше не устроишь. Отойди от двери, я с ребёнком уезжаю.

— Ребёнку девятнадцать лет, — Роман вдруг заговорил тихо и очень спокойно. — Пусть она сама решает, с кем ей ехать. Алиса, ты же понимаешь, что мама просто перенервничала?

Алиса стояла в коридоре с рюкзаком. Она посмотрела на Романа, потом на мать.

— Роман Андреевич, вы зачем мне деньги переводили? — спросила она негромко.

— Потому что люблю вас обеих.

— А группа крови зачем?

Роман пошутил. Что-то про вампиров и банки крови, с подмигиванием. Никто не засмеялся, и он отступил от двери.

У тёти Веры в Чкаловске было тихо: огород, яблони, собака на цепи. Вера, младшая сестра Елены, рыжая хохотушка с крепкими руками, работала смотрительницей шлюза на Горьковском водохранилище. Вопросов она не задавала, только стелила постели и молча ставила на стол картошку с укропом.

— Лен, ты мне скажешь, что случилось?

— Скажу. Потом. Вера, ты мне веришь?

— Я тебе с пяти лет верю, ты меня из проруби вытащила. — Вера махнула рукой. — Живите сколько надо.

Через три дня позвонил незнакомый номер.

— Елена Сергеевна Белова? Капитан полиции Ковалёв. Вам знаком Роман Андреевич Шилов?

— Знаком. Был моим женихом.

— Был — это хорошо. — В голосе Ковалёва мелькнуло облегчение. — Шилов задержан по делу о мошенничестве с донорскими органами. Подделка согласий, фиктивные браки с одинокими женщинами, у которых есть взрослые дети. Восемь эпизодов в трёх областях. Мы нашли у него ваш пакет документов с доверенностью. Вы её не подписали?

— Нет.

— Тогда вам очень повезло. Двум женщинам до вас не повезло.

Елена положила телефон на стол. Руки у неё были мокрые от пота. Алиса сидела напротив и смотрела на неё круглыми глазами, как маленький совёнок из детства.

Ночью Елена вышла на крыльцо. Над водохранилищем висела огромная оранжевая луна, в траве трещали кузнечики. Где-то вдали гудела баржа, и звук стелился по воде, как дым.

Телефон в кармане звякнул.

Отправитель: «Лена, две тысячи пятьдесят первый». Она открыла письмо.

«Спасибо, мама. Писала не ты. Это я.

Мне сейчас сорок пять, как тебе тогда. В той жизни ты подписала. Ты верила ему до последнего, а я после операции прожила шесть лет. Ты так и не простила себе этого. Я нашла способ отправить письма назад, одни и те же, раз за разом, пока ты не прочитаешь и не поверишь.

В этот раз ты поверила. Я это знаю, потому что у меня есть обе почки и я сейчас сижу у тебя на кухне в Чкаловске, мне сорок пять, и ты поёшь моей внучке про медведицу.

Твой Совёнок».

Елена прочитала до конца и не могла вдохнуть. Сзади скрипнула дверь.

— Мам? — Алиса вышла на крыльцо в пижаме, босиком. — Ты чего не спишь?

Телефон звякнул ещё раз. Новое письмо, всего одна строчка.

«Мам, не показывай ей. Она ещё не знает, что это напишет. Если узнает раньше времени, всё повторится».

— Нет! — Елена закричала так, что на цепи взвилась собака. — Нет, нет, нет! Алиса, уйди в дом! Уйди, я тебе говорю!

— Мам, что там? — Алиса шагнула вперёд и потянулась к телефону. — Покажи!

— Не трогай! — Елена прижала телефон к груди и попятилась к перилам. — Не смотри! Совёнок, не смотри, слышишь?!

Экран вспыхнул в третий раз. Алиса уже стояла рядом, и её взгляд упал на новую строчку:

«Поздно. Она увидела».

Елена закричала.

Автор: Владимир Шорохов 2026

«Внучка вам чужая»: бабушка открыла генетический паспорт и узнала, сколько стоило молчание её сына

В день, когда Лизе выдавали генетический паспорт, Глеб нарядился так, будто сам шёл получать орден. Он надел синий пиджак, который я купила ему ещё к серебряной свадьбе, и прицепил к лацкану значок речного лоцмана. Тридцать лет он водил по Волге баржи и пассажирские суда, а теперь водил по жизни меня.

— Даша, как я тебе? — спросил он и выпятил грудь. — Похож на дедушку перспективной девицы?

— Похож на швейцара из гостиницы «Которосль», — ответила я и поправила ему воротник. — Только фуражки не хватает.

— Фуражку я оставил на пенсию. Вдруг Лиза у нас будущий капитан, а я заранее на мостике.

Глебу шестьдесят три года. Он высокий, сутулый, с седыми бровями, которые живут своей жизнью: то ползут вверх, то сходятся в одну линию. Когда ему смешно, у глаз собираются мелкие складки, а когда тяжело, складок становится больше, потому что тогда он шутит в два раза чаще.

***

Ярославль в сентябре 2060 года был жёлтым и звонким. Клёны на Волжской набережной горели так, будто их подсветили изнутри. Над рекой висели прогулочные дроны с рекламой, а по воде шёл старый теплоход «Михаил Кутузов», который Глеб водил когда-то сам.

Центр генетической регистрации занимал бывший купеческий особняк у Ильинской площади. Фасад отмыли, внутрь поставили белые капсулы и стойки с голографическими экранами. Детей вызывали по одному, как в старину к доктору.

Лиза держала меня за руку и подпрыгивала на каждой ступеньке. Ей исполнилось семь. У неё острый подбородок, светлые прямые волосы и глаза необычного цвета: серые с золотистым ободком вокруг зрачка, словно кто-то обвёл их тонкой кисточкой.

— Бабушка, а паспорт скажет, кем я буду? — спросила она.

— Он скажет, что ты любишь блины со сгущёнкой, — ответила я. — И что ты храпишь.

— Я не храплю! Это дедушка храпит!

— Клевета, — серьёзно сказал Глеб. — Я не храплю, я подаю сигналы встречным судам.

***

Артём и Вероника опаздывали. Сын написал, что застрял на мосту через Которосль, а невестка вообще не ответила. Я не удивилась: они в последний год жили так, будто Лиза была у них в гостях, а жила у нас.

Сама я работаю аффинёром, то есть выдерживаю сыры. У меня погреб под старым домом на улице Пушкина: сводчатый, кирпичный, с ровной прохладой круглый год. Я переворачиваю головки, протираю корку рассолом, слушаю, как сыр звучит под молоточком. Двадцать лет этим занимаюсь, и сыр ни разу меня не обманул.

С людьми выходит иначе.

Лизу вызвали в капсулу. Она легла, махнула нам рукой, крышка опустилась. Через четыре минуты на стойке перед нами развернулся документ с гербом и голубой полосой.

— Ну, капитан, читаем, — Глеб наклонился к экрану и надел очки.

***

Я читала вместе с ним. «Физическое здоровье: удовлетворительное. Когнитивный прогноз: средний. Рекомендуемые профессиональные траектории: обслуживающий сектор, технический персонал». И ниже красным: «Ограниченный потенциал».

— Ничего, — сказал Глеб. — Я тоже был «ограниченный потенциал». У нас в училище так всех называли, кто на уроках спал.

Но я смотрела на последнюю строку. Она была набрана мелким серым шрифтом, как приписка в договоре, которую никто не читает. «Родство с заявленными родителями: не подтверждено».

— Глеб, — сказала я. — Читай вот здесь.

Он прочитал. Брови его поползли вверх и застряли там.

— Сбой, — сказал он. — Машина. У нас на «Кутузове» эхолот однажды показал под килем кита. В Волге, Даша. Кита.

— Это не эхолот.

— Это тоже железка, — он снял очки и протёр их галстуком. — Железки ошибаются.

***

Лиза вылезла из капсулы и подбежала к нам.

— Что там? Я капитан?

— Ты у нас адмирал, — сказал Глеб и подхватил её на руки. — Пошли за мороженым, адмирал. Бабушка сейчас поругается с компьютером и догонит.

Я осталась у стойки. Пальцы у меня были ледяные, и я грела их, сжимая сумку. К стойке подошла сотрудница центра — молодая женщина в сером костюме с бейджем «Кира. Консультант».

— Вас что-то беспокоит? — спросила она.

— Строка о родстве, — сказала я. — Это ошибка?

— Система не ошибается в таких вещах, — ответила Кира спокойно. — Если вы сомневаетесь, обратитесь в клинику, где проводилась процедура зачатия. Ребёнок от ЭКО?

— Да. Клиника «Генезис-Волга».

Кира посмотрела в экран и чуть заметно поджала губы.

— Тогда вам туда.

***

Артём приехал через сорок минут. Он у нас высокий, в отца, но без отцовской сутулости, а с той прямой спиной, которая бывает у людей, привыкших нравиться. Волосы зачёсаны назад, на запястье дорогие часы с голограммой. Работает он оценщиком страховых рисков для речных грузов, хорошо получает, по крайней мере так говорит.

Он прочитал паспорт и сразу отдал мне планшет.

— Это ерунда, — сказал он. — Глюк. Сейчас половина паспортов с ошибками приходит.

— Половина? — переспросила я. — Откуда ты знаешь?

— Читал где-то, — он отвёл взгляд. — Мам, не раздувай.

— Я не раздуваю. Я хочу понять, почему государственная машина пишет, что твоя дочь вам не родная.

— Ну и что, если пишет? — вдруг сказал он резко. — Тебе-то что?

Глеб с Лизой вернулись с мороженым, и Артём сразу улыбнулся, присел к дочери, взъерошил ей волосы. Я запомнила эту фразу: «Тебе-то что». Запомнила, как он отдал мне планшет — быстро, будто тот был горячий.

***

Вероника пришла вечером к нам домой. Невестка у меня красивая: тонкая, с длинной шеей, с ресницами, которые хлопают как крылья. Она работает стилистом виртуальных интерьеров и всегда говорит о жизни так, будто выбирает обои.

— Дарья Сергеевна, я видела, — сказала она с порога и бросила сумочку на банкетку. — «Ограниченный потенциал». Вы понимаете, что это значит? Её не возьмут в нормальный лицей. Её никуда не возьмут.

— Меня больше беспокоит строка о родстве, — сказала я.

— Это бред какой-то, — Вероника отмахнулась. — Я её рожала. Двенадцать часов. Мне ли не знать, чья она.

— Ты рожала, это правда. Но кого тебе подсадили в клинике, ты знаешь?

Она застыла на секунду, а потом рассмеялась нервно.

— Вы детективов насмотрелись. Вам заняться нечем, кроме как сыры свои переворачивать?

Глеб кашлянул из комнаты.

— Девочки, у меня предложение, — крикнул он. — Давайте сдадим на генетику меня. Вдруг я тоже не родной, и тогда можно не мыть посуду.

Никто не засмеялся. Даже Лиза, которая рисовала на полу.

***

Клиника «Генезис-Волга» стоит на Тверицкой стороне, за мостом. Это стеклянный куб, вокруг которого высажены карликовые сосны и выложены белые дорожки из гальки. На входе висит слоган: «Мы дарим будущее».

Меня принял заместитель директора по работе с пациентами, мужчина лет пятидесяти по фамилии Ланской. Гладкий, загорелый, с белыми зубами.

— Дарья Сергеевна, — сказал он мягко. — Мы проверили архив. Процедура была проведена в полном соответствии с протоколом. Расхождения в генетическом паспорте могут быть связаны с ошибкой при заборе материала в центре регистрации.

— Тогда давайте пересдадим, — сказала я. — Ваш анализ против их анализа.

— К сожалению, клиника не проводит повторных исследований без запроса законных представителей ребёнка. Вы ведь бабушка?

— Я бабушка, которая её растит.

— Юридически это не имеет значения, — улыбнулся Ланской. — Всего доброго.

Через два дня мне пришёл официальный ответ на шесть страниц. Шесть страниц, в которых не было ни одного слова по существу.

***

Я позвонила брату Глеба, Савелию. Он двадцать лет проработал судебным генетиком, а теперь консультировал адвокатов. Мы с ним никогда не были близки, он суховат и любит поучать, но в этой ситуации мне был нужен именно он.

— Савелий Аркадьевич, мне нужна ваша помощь, — сказала я. — Неофициально.

— Дарья, вы же знаете, я не люблю неофициально, — ответил он. — Что у вас?

Я рассказала. Он долго молчал, потом спросил:

— У Лизы есть сохранённый образец? Зуб, волосы?

— Молочный зуб. Она сама мне отдала, сказала, чтобы я положила под подушку фее.

— Везите зуб. И свою слюну. И Глеба тоже.

Глеб, услышав это, оживился.

— Савка, ты меня наконец признаешь братом официально? — крикнул он в трубку через моё плечо.

— Глеб, ты сорок лет шутишь одной и той же шуткой, — проворчал Савелий.

— Зато стабильно, — ответил Глеб. — Как Волга.

***

Результаты пришли через неделю. Савелий приехал сам, сел в нашей гостиной на краешек кресла и разложил на столе распечатки. Он похож на Глеба, только как будто его прогладили утюгом: ни одной лишней складки ни на рубашке, ни на лице.

— Ни вы, ни Глеб с Лизой не родственники, — сказал он. — Совсем. Нулевое совпадение по маркерам.

Глеб сел на подлокотник дивана.

— Ну, — сказал он, — это значит, что Лиза у нас умная в кого-то другого. Хоть на меня не свалят.

— Глеб, — я положила ладонь ему на колено. — Не надо.

— Надо, Даша, — тихо сказал он. — Мне сейчас очень надо.

Савелий подвинул ко мне ещё один лист.

— Есть кое-что ещё. У вас, Дарья, редкий вариант гена, который даёт гетерохромный ободок вокруг зрачка. Серые глаза с золотым кольцом. Он у вас, у Артёма. Но не у Лизы. У Лизы похожее кольцо — но другой природы. Совпадение внешнее, не генетическое.

— Значит, наши глаза где-то есть, — сказала я. — У какого-то ребёнка.

***

Я начала искать. Глеб сначала уговаривал меня не лезть, потом махнул рукой и стал возить меня на своём старом электрокаре по городу. Я листала школьные сайты, детские соревнования, публичные фотографии.