Не красавица и орк

Глава 6. Прощание

Платье оказалось прозрачным.

Я стояла посреди северной кельи с поднятыми руками, пока его опускали мне через голову. Первое, что подумала: ну конечно. Разумеется. Было бы странно, если бы меня повезли к чудовищу в чём-то тёплом.

— Оно прозрачное, — сказала я.

— Оно ритуальное.

— Оно прозрачное.

— Невеста выходит к богине как к матери, — ответила старшая заученно, не поднимая глаз. — Перед матерью нечего скрывать.

— Там не будет богини. Там будет площадь.

Она наконец посмотрела на меня. В её лице была такая тёплая, сытая жалость, что мне захотелось укусить её за руку.

Потом надели золото.

Браслеты легли холодом на запястья. Обруч на шею не как украшение, а именно обруч, плотный, тяжёлый. Голова сразу стала наклоняться вперёд, как у лошади в хомуте. В косы вплели цепочки, которые при каждом повороте тихо шлёпали по спине, напоминая, что они там.

Когда закончили, старшая отступила и сказала:

— Красиво.

— Дорого, — огрызнулась я.

Она не ответила.

Мирабелла пришла, когда все ушли.

Оглядела меня спокойно, принимая работу.

— Три вопроса.

— Сейчас?

— Именно сейчас. Чего ты хочешь?

— Чтобы её там не было.

— Она будет. — Голос у жрицы не изменился. — Семья невесты стоит у помоста. Так положено.

У меня стало пусто под рёбрами.

— Она не знает. Дядя так и не сказал?

— Я спросила его утром. Он ответил, что не нашёл подходящей минуты.

— Значит, она узнает на площади.

— Да.

— При всех.

— Да.

Я закрыла глаза. Обруч ярмом тянул шею вниз. Я поймала себя на том, что стою, как виноватая.

Выпрямилась и гордо подняла голову.

— Я его убью.

— Не сегодня, — резко сказала Мирабелла. — Второй вопрос: чего ты боишься?

— Что она закричит.

— Она закричит. Третий: что ты отдашь?

— Всё уже отдала. Мне нечем торговаться, мне осталось только дойти.

Мирабелла взяла моё лицо в сухие прохладные ладони.

— Запомни это утро, — сказала она. — Не её крик. Себя. Какой ты была до повозки. Иначе через полгода станешь тем, кем тебя назовут.

— Кем меня назовут?

— Пустотой.

Толпа звучала как вода в трубе — глухо и ровно, пока не выйдешь к ней.

Потом звук распался на голоса.

Утро было холодное. Ветер прошёл сквозь платье, как сквозь воздух. Кожа на руках мгновенно покрылась мурашками, и первым моим движением было прикрыться.

Я не прикрылась.

Держи гордо голову.

Я встала там, где показали, подняла подбородок и посмотрела поверх голов на крыши, на дальний склон, где уже желтел лес. Так учила Кассия: смотри выше толпы. Тогда у них будет ощущение, что ты их не видишь, а у тебя — что их нет.

Их было очень много.

Все молчали. Вот это оказалось самым тяжёлым. Они не улюлюкали, ничего не бросали. Стояли и смотрели, как смотрят на похороны соседки, с которой не были близки.

Торен стоял у ступеней, в парадном, с лицом человека при исполнении. Он не взглянул на меня ни разу.

Тётя Ирма смотрела широко открытыми глазами.

По её лицу текли слёзы нескончаемой рекой. Пальцы у неё были сложены в замок, так, что костяшки побелели.

Она знала. Ей сказали.

Она пришла и встала молча, потому что муж велел молчать.

Я качнула головой: не надо.

Слёзы потекли водопадом.

В толпе пошло движение. Я увидела его раньше, чем услышала: людей раздвинули, кто-то шёл против течения. Толпа подалась, как вода, в которую опустили руку.

Селину вели под руки, бережно, как ведут больную.

Синее платье. Волосы убраны к празднику. Она шла и растерянно улыбалась, оглядываясь, потому что ей сказали, что будет церемония, но не сказали какая.

Искала меня взглядом в толпе.

Потом подняла глаза.

Я увидела, как это происходит: медленно, по частям, как ломается лёд. Сначала она просто увидела фигуру в белом. Потом поняла, что фигура - это я. Потом посмотрела на платье, на золото, на жрицу со свитком.

Тут она поняла всё.

— Нет, — вырвалось у неё.

Негромко. Я не услышала, а прочла по губам.

А потом она закричала.

— Нет! Эльвира, нет!

Она вырвалась, ударила локтем того, кто держал, рванулась. Платье треснуло по шву на плече, рукав почти оторвался. Её перехватили снова.

— Пустите! Пустите меня!

Толпа загудела.

— Не делай этого! — Волосы у неё растрепались. Всё, чему её учили с восьми лет, слетело разом. — Я не хочу! Слышите? Я поеду сама, верните мне сестру!

Тётя Ирма рванулась к ней, а Торен поймал дочь за локоть.

— Эльвира! — Селина смотрела на меня снизу вверх. Лицо у неё было мокрое, красное и совершенно детское. — Слезай оттуда! Это не твоё! Это моё!

Вот это было хуже всего.

Не «не уезжай». Не «я люблю тебя».

«Это моё».

Ей восемнадцать. Половину жизни она прожила с мыслью, что её судьба это только её собственность. Теперь у неё отняли даже это.

Я стояла и улыбалась ей.

Улыбалась, потому что если бы открыла рот без улыбки, оттуда вышел бы вой.

— Эльвира! — Она сорвала голос. — Скажи им! Скажи, что передумала!

Я спустилась с помоста. О, Боги! Я справлюсь!

Жрица дёрнулась меня остановить, Мирабелла сказала одно слово, та отступила.

— Селина.

— Нет. Нет, нет, нет...

— Посмотри на меня.

Она посмотрела.

— Живи, — громко произнесла я.

У неё затряслись губы.

— Живи. Влюбись. Выйди замуж за кого-нибудь совершенно неподходящего, чтобы твой отец позеленел. Нарожай детей. Будь счастлива. — Голос у меня был ровный. Я до сих пор не понимаю, откуда я его взяла. — За нас обеих.

— Я не хочу за обеих. Я хочу, чтобы ты была здесь.

— Я знаю.

— Ты вернёшься! — Она рванулась ещё раз. — Обещай! Обещай, что вернёшься!

Я не ответила.

Потому что не верила, что вернусь.

Потом читали грамоту, бесконечно длинную, со всеми свидетелями. Писец шёл вдоль помоста и перечислял вслух каждую вещь на мне. Торен кивал на каждое слово.

Я не слушала. Я смотрела на свои руки и думала, что мне холодно. Что это, наверное, хорошо: пока холодно, я чувствую хоть что-то.

Воск капнул на бумагу и растёкся бурым пятном.

— Замена, назови себя.

Площадь смолкла.

Я вспомнила чужой почерк в тетради на холодном полу Библиотеки. Совет мёртвой девушки той, кто поедет после неё. Надо назвать имя, чтобы потом его помнили все и она сама прежде всего.

— Эльвира, — сказала я. Громко, чтобы слышал последний ряд. — Дочь Дарета и Мирры. Из Каменного Княжества.

Мирабелла моргнула.

По обряду полагалось только имя.

— Записано, — сказала она.

Писец вывел на листе всё: и отца, и мать, и город.

Хоть где-то.

Они ждали за воротами.

Я увидела их и остановилась. Кто-то сзади резко подтолкнул меня в спину.

Издали они казались не людьми и не зверьми, а чем-то третьим, для чего у меня не было названия. Сложены так, что наша стража рядом выглядела подростками. Серо-зелёная кожа, тёмная на солнце. Кожа и железо, никаких гербов.

У старшего седые пряди в чёрных волосах. Лицо, перечёркнутое шрамом от скулы до челюсти.

Второй казался значительно моложе, и, кажется, женщина. Я поняла это не сразу и потом не смогла объяснить, по чему конкретно.

Третий был совсем молодой, смотрел на меня в упор. А когда я посмотрела в ответ, отвёл глаза.

Я ждала, что меня схватят за руки, обыщут, запихнут в клетку.

Седой подошёл и остановился, не дойдя. Смотрел куда-то мне в плечо. Сказал что-то на своём, потом, с трудом, на нашем:

— Повозка.

Махнул рукой.

Он не взял меня за локоть. Не подтолкнул. Шёл сбоку, на расстоянии, глядя вперёд. Я вдруг заметила, что ни один из троих не посмотрел мне в лицо.

Потому что им стыдно, — сказал Торен.

Я тогда ему не поверила.

Повозка была закрытая. Хорошо, что не клетка, как я боялась. Деревянные стены, узкое окно, затянутое кожаной шторкой. Лавка застелена шкурой.

На лавке лежал сложенный плащ. Толстый, шерстяной, чистый.

Кто-то знал, что поедет женщина в прозрачном платье в холод.

Я забралась внутрь, дверь захлопнули, меня накрыла темнота.

Руки начали дрожать только теперь. Я держала их между коленей и ждала, пока пройдёт. До меня долетали негромкие звуки. Снаружи говорили на чужом языке и скрипели ремнями упряжки.

Потом завернулась в плащ. Он пах дымом и лошадью.

Повозка тронулась.

Я отодвинула шторку на окне.

Толпа уже расходилась. Вот что меня добило. Люди шли по своим делам, кто-то нёс корзину, кто-то вёл ребёнка за руку. К вечеру здесь будут торговать. Никто не вспомнит, что утром тут кого-то отдали чудовищу, возможно навсегда.

Селина стояла у самых ворот.

Её уже не держали. Видимо решили, что поздно. Платье порвано на плече, рукав болтается, волосы растрёпаны, лицо распухшее.

Она не кричала. Просто смотрела, как уезжает повозка.

Я прижала ладонь к краю окна.

Она подняла руку.

Так и стояла с поднятой рукой, пока дорога не свернула.

Белая колокольня уходила за гребень холма. Сначала наполовину, потом целиком, как тонущая в невидимом море.

Я опустила шторку и сидела в темноте.

Я ехала умирать.

Но меня не везли, а я ехала сама. Это была разница, за которую я собиралась держаться всю дорогу.

Глава 7. Путь в Скалистые земли

Первую ночь я провела, сидя спиной к стене повозки, с ножом в руке.

Не потому, что собиралась им воспользоваться. Просто держать нож оказалось легче, чем не держать.

Я придумала целый план. Как только дверь откроется — не кричать. Если войдёт один — бить снизу, под рёбра. Если войдут двое, то сразу яд.

К рассвету я разработала этот план в четырёх вариантах, продумала каждое движение и сидела, окоченевшая, с затёкшими ногами, в полной боевой готовности.

Никто не пришёл.

Рано утром дверь приоткрылась. Седой поставил на пол миску с кашей и кружку воды.

Я смотрела на кашу и чувствовала себя полной дурой.

Они остановились у ручья в полдень, мне позволили выйти.

Я вылезла, щурясь. Обнаружила, что стою на дороге в прозрачном платье среди белого дня. Золото на мне звенит при каждом движении. Я поняла, что мне нужно по нужде, а вокруг трое чужих.

Седой посмотрел на меня, то есть не совсем на меня, а примерно на уровень моего плеча, как и вчера. Сказал:

— Там.

Махнул рукой в сторону зарослей.

А потом развернулся спиной.

Все трое развернулись спинами. Не отошли, не ушли, а просто встали спиной к зарослям и смотрели на дорогу.

Я пошла в кусты. Всё это время у меня горели щёки. Я не могла понять почему.

Потом поняла.

От стыда. Не за себя. За то, что я ждала, что они будут смотреть.

Молодой принёс мне воду.

Он подошёл, протянул флягу и остался стоять, переминаясь. Я видела, что он хочет что-то сказать и не решается.

— Спасибо, — сказала я.

Он дёрнулся, как будто я его ударила.

Потом выпалил что-то длинное на своём языке, очень быстро, и убежал.

Женщина — та, которую я приняла за женщину, и теперь уже не сомневалась, — посмотрела ему вслед и сказала мне на нашем, чисто, без акцента:

— Он говорит, что ты первая, кто сказал «спасибо».

Я уставилась на неё.

— Ты говоришь на нашем.

— Говорю.

— Хорошо говоришь.

— Знаю.

Отвернулась и отошла.

К вечеру я поняла, что мне не собираются объяснять ничего.

Они ставили лагерь, молча и быстро. Седой проверял лошадей. Женщина чистила оружие. Молодого, кажется, звали Жраг, я услышала, как к нему обращались. Он готовил что-то ароматное.

Они ели у костра.

Мне принесли еду в повозку.

Я вышла с миской и села у огня, потому что в повозке было холодно, а у костра тепло. Потому что я решила, что если меня хотят убить, то пусть убивают у костра.

Разговор смолк.

Седой посмотрел на меня, вернее, снова на плечо. Потом тяжело подвинулся.

Я села.

Дальше весь вечер они молчали. Я тоже молчала, в костре трещали поленья. Но у меня сложилось отчётливое впечатление, что до моего прихода они говорили.

На третий день я не выдержала.

Мне позволили ехать снаружи. Я могла сидеть на передке рядом с седым, свесив ноги. Дорога шла вверх, ветер стал холоднее. Я куталась в плащ, из-под которого торчал край белого платья, смешной и неуместный, как праздничная лента на мертвеце.

— Почему вы молчите? — спросила я.

Он смотрел вперёд так долго, что я решила: не услышал. Или не понял.

Потом буркнул:

— Слов не изменишь судьба.

— Какую судьбу?

Он не ответил.

Я сидела рядом, смотрела на его профиль — тяжёлую челюсть, шрам от скулы вниз, седину в чёрных волосах, и чувствовала, как во мне поднимается знакомое, злое, настойчивое.

— Предыдущие невесты, — сказала я. — Что с ними случилось?

Женщина ехала верхом вровень с повозкой. Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Умерли.

— Царь убил их?

— Нет. — Голос у неё стал резким. — Не Царь.

— Тогда кто?

Тишина.

Копыта. Скрип. Ветер в сухой траве.

Седой не повернул головы. Женщина смотрела вперёд. Жраг, ехавший сзади, уставился на свои руки с такой сосредоточенностью, будто первый раз их увидел.

Я сжала кулаки под плащом.

Они что-то скрывали. Все трое скрывали одно и то же.

Я собиралась выяснить, что именно.

Выяснять я начала не с вопросов. Вопросы они уже научились не слышать.

Я начала смотреть.

Мирабелла была права: у человека всё видно по рукам, и у орка, оказывается, тоже. Я смотрела, как они едят, как делят, кто первым берёт воду. К четвёртому дню знала о них больше, чем узнала бы за сорок вопросов.

Седого звали Громак. Он был старший не по возрасту, по чему-то другому: Жраг у него спрашивал разрешения даже на то, чтобы отойти. Он проверял мою повозку каждое утро, обходя кругом.

Женщину звали Теска. Она меня не любила. Не как врага, а как помеху: так смотрят на дождь в день, когда надо косить.

Жраг был совсем молодой. По нашим меркам лет семнадцати. Он всё время на меня смотрел, а когда я ловила его взгляд, то отворачивался так резко, что однажды чуть не слетел с лошади.

Ни один из них ни разу не посмотрел мне в лицо.

На пятый день я проверила специально. Поймала взгляд Громака и не отвела.

Он отвернулся первым.

Огромный, в шрамах, с руками, в которых моя голова поместилась бы целиком, — он отвернулся от нахальной двадцатилетней девицы в чужом плаще.

Вечером того же дня я подсела к Теске.

Она чистила клинок и даже не подняла головы.

— Можно спросить?

— Нет.

— Я всё равно спрошу.

— Знаю. — Она продолжала водить тряпкой по стали.

— Почему вы не смотрите мне в лицо?

Тряпка остановилась.

Теска прямо посмотрела на меня — впервые за пять дней. У неё были тёмные глаза с жёлтым ободком вокруг зрачка. Смотреть в них было неуютно, как в глаза большой собаке.

— Потому что смотреть в лицо, значит признать, — сказала она.

— Признать что?

— Что ты есть.

Она вернулась к клинку.

— А вы не хотите признавать.

— Громак не хочет. — Тряпка пошла вдоль лезвия. — Жраг не умеет. Я признаю.

— Поэтому ты смотришь.

— Поэтому я смотрю. — Она подняла глаза. — Поэтому ты мне не нравишься.

— За что?

— Ни за что. — Теска пожала плечами. — Ты приедешь, проживёшь, сколько проживёшь, потом умрёшь. А я буду это видеть, потому что я единственная, кто смотрит. Я бы предпочла, чтобы ты не приезжала.

Я сидела у чужого костра и не знала, что на это сказать.

— Я не собираюсь умирать.

Теска усмехнулась одним углом рта, точь-в-точь как Мирабелла.

— Они все так говорили, — только и сказала она.

Горы начались на седьмой день.

Не постепенно, а сразу, как будто кто-то поставил стену. Дорога пошла вверх по каменистой дороге, воздух стал острым. К вечеру пахло уже не травой, а холодом и мокрым гранитом.

Я мёрзла так, что не могла говорить.

Плащ не спасал. Прозрачное платье под ним было издевательством. К ночи я начала трястись по-настоящему, всем телом, не прекращая. Повозка тряслась вместе со мной.

Дверь открылась.

Громак стоял снаружи с чем-то в руках и смотрел в пол повозки.

Это оказалась рубаха. Мужская, из грубой шерсти, огромная, с чужим запахом.

— Надень, — он протянул руку с рубахой.

— Чья она?

Он молчал.

— Чья она? — повторила я.

— Моя, — Громак закрыл дверь.

Я надела.

Она доходила мне до колен и висела, как мешок. Рукава пришлось закатать трижды. От неё пахло дымом, кожей и чужим телом.

В ней было тепло.

Я сидела в темноте, в мужской шерстяной рубахе поверх свадебного платья, и думала: вот я везу убийце нож и яд, а убийца отдал мне свою рубаху, потому что я, видите ли, мёрзну.

Боги!Я совершенно ничего не понимала.

На восьмой день я спросила Жрага про рубаху.

Я подошла к нему, когда он поил лошадей. Он вздрогнул, а я сказала:

— Громак дал мне рубаху.

Он кивнул, глядя в сторону.

— У вас так принято? Давать невесте одежду?

Жраг помотал головой.

— Нет?

Он помолчал. Потом сказал медленно, подбирая слова, на нашем, очень плох

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.