Наследница шрамов

Глава вторая

Вот дом, в котором я родилась. Дом, где умерла мама.

Сейчас не видно ни дымка из трубы, ни света в окнах.

Дом ждет нас, черный, будто пятно на снегу. Высокая, крутая крыша и прогнившие стены намного старше, чем мне казалось в детстве. Старше многих построек в Ундене. Наш дом почти такой же древний, как хоф. В отличие от других строений, окрашенных в темно-красный цвет, его деревянные доски голые, открытые всем стихиям. Так решила Амма. По ее словам, так более естественно: дом как деревья в Тиведене. В гармонии с природой. Он стоит на самом краю Ундена, неподалеку от леса, от которого нас отделяет несколько шагов и хоф.

Я выхожу из машины. В морозном декабрьском воздухе дыхание превращается в пар.

– Не забудь лекарство, – предупреждает папа, захлопывая дверцу.

– Помню, помню.

Я закидываю рюкзак на плечо и достаю из багажника сумку-холодильник. Внутри лед, а вместе с ним лекарство для еженедельных уколов. Благодаря сильнодействующему биопрепарату у меня улучшение. Пока. Но в любой момент я могу подхватить опасную заразу. Препарат подавляет болезнь Крона, не дает организму атаковать самого себя, но затрудняет борьбу с инфекциями. Стоит мне заболеть, лекарства придется отменить, пока не поправлюсь.

Тут я вспоминаю маму. Если… поправлюсь.

– Тебе помочь? – спрашивает папа, перекидывая через плечо спортивную сумку.

Я качаю головой и несу сумку-холодильник в дом.

– Я сама.

Папа придерживает для меня дверь.

Войдя в дом, я сталкиваюсь с пустотой. Пустой диван. Здесь мы сидели, когда Амма расчесывала мне волосы, сравнивая их с солнечным светом, мягким и прекрасным. Раньше в доме пахло сосной и грибом чагой, Амма кипятила воду для перерыва на кофе – фика[8]. Теперь меня встречает только запах пыли. Кресло, где она сидела, качая меня на ноге и напевая «Рида ранка», пустое.

Меня накрывает воспоминаниями.

В гостиной с потолка, словно протянутые руки, свисают пучки сухих трав. Прелый аромат окутывает, перенося в детство. Амма считала себя провидицей. Она рисовала магические руны на подошвах моих кроссовок, чтобы я не потерялась. Мы рвали ярко-красные мухоморы и сеяли в саду семена белены. Я долгое время считала ее колдуньей, теперь понимаю, что она собирала лечебные травы.

На кухне пахнет гнилью. Я вдруг представляю, как Амма лежит, распростертая, на полу по другую сторону стола, и помочь ей некому. Дом обыскивали – успокаиваю я себя. Это мне рассказал папа. Потом замечаю на столе почерневшее яблоко, пушистое от плесени.

Скрипят половицы, в кухню заходит папа.

– Сейчас этим займусь.

– Спасибо.

Открываю холодильник, вижу молоко и яйца, банки с брусничным джемом и черничным вареньем. Каждое лето мы с Аммой вместе собирали ягоды. Рвали так много, что руки пачкались соком. Я, хохоча, показывала ладони. Смотри, кровь! И каждый раз Амма качала головой и смеялась.

Быстро выгружаю лекарство в холодильник и захлопываю дверцу. Бабушкино отсутствие чувствуется везде. Оно пропитывает каждый сантиметр дома. Ее последнее письмо, все эти продукты, яблоко, лежащее на столе… Линд ошибается. Даже если Амма ушла, она собиралась вернуться.

Так почему же не вернулась?

– Я придумаю что-нибудь на ужин. – Папа бросает гнилое яблоко в мусорное ведро. – Служба состоится завтра днем. Постарайся отдохнуть.

Стоп… служба. Вот возможность поговорить с Линдом наедине. Весь Унден придет выразить соболезнования, поэтому у папы не возникнет подозрений, если мы перекинемся парой слов. Если он вообще заметит.

– Ладно, – отвечаю я прежде, чем удалиться в мою прежнюю спальню.

Дверь скрипит, но комната все такая же, какой я ее оставила. Те же зеленые стены, которые в моем воображении были Тиведеном. На кровати то же связанное Аммой шерстяное одеяло.

Не хватает лишь плюшевого мишки Бьорна. Он со мной всю жизнь, во всех передрягах с тех самых пор, когда папа подарил его мне на третий день рождения. Бьорн был среди немногих вещей, которые я взяла с собой в Стокгольм, куда мы поспешно уехали.

Почему поспешно – я не знаю до сих пор.

Оглядывая старую спальню, я сжимаю лямки рюкзака. Он, кажется, потяжелел и давит на плечи. Каждую ночь в Стокгольме мне ужасно хотелось вернуться сюда. И вот я здесь.

Но нет Аммы.

Рюкзак падает на пол, а вслед за ним и мое сердце.

Из горла вырывается рыдание. Я зажимаю рот рукой, чтобы не услышал папа. Слезы льются сквозь пальцы, грудная клетка, кажется, сейчас расколется напополам. С того страшного телефонного звонка я не позволяла себе плакать. А теперь не могу остановиться. Горе сжимает легкие, и я задыхаюсь. Не знаю, долго ли это длится и слышит ли меня отец. Если и слышит, то не вмешивается.

Поужинав, я возвращаюсь к себе в комнату, готовая к поискам. Надеюсь, подарок, о котором говорила Амма, здесь. Где-то здесь. По полу разбросаны старые игрушки. Конечно, деревянные. Никогда не забуду, как я удивилась, когда в гостях у Зури увидела пластиковую Барби. Почти спотыкаюсь о фигурку Фрейи с обгоревшими ногами – много лет назад я держала ее над очагом. Амма кричала на меня, потому что я могла обжечься, а мне хотелось проверить, выдержит ли игрушка огонь, как богиня.

И вдруг кое-что замечаю: на тумбочке у кровати меня ждет книга. Вытираю тонкий слой пыли с обложки и читаю название: «Скрытый народ». Вот почему никто не хочет искать за хофом. Из-за суеверий. Преданий.

На ней меньше пыли, чем я ожидала. Эту книгу мы с Аммой читали перед моим отъездом. Вероятно, тогда ее и листали в последний раз. Когда я переворачиваю обложку, некоторые страницы слипаются. На чистом развороте вижу знакомый почерк Аммы:

«Запомни, Аста. Если ты их не видишь, это не значит, что их нет. С любовью, Амма».

Я улыбаюсь. В раннем детстве я не выговаривала свое имя. Вместо «Астрид» у меня получалось «Аста».

Амма считала, что это чудесное уменьшительно-ласкательное имя. Я перелистываю страничку, и на меня горящими голубыми глазами смотрит драугр, из его пасти торчат страшные клыки, пальцы у него с когтями, острыми, как нож.

«Драугр, множественное число драугры, – сообщает заголовок. – Нежить из древнескандинавской мифологии, иногда их еще называют аптрганга, буквально “оживший мертвец”. Драугр отказывается умирать, восстанавливая жизненные силы в мертвом теле. Избавиться от него окончательно можно, только если поразить ясеневым колом в самое сердце или обезглавить закаленным стальным мечом или сжечь».

Я вздрагиваю.

Амма предостерегала меня от драугров, особенно от Горного короля. Он был самым опасным из них, кровожадным и страшным, и властвовал над Тиведеном. Он всегда наводил на меня ужас. Следил за мной в сумраке спальни потусторонним взглядом. Теперь, повзрослев, я понимаю, что он существовал лишь в моем воображении. Когда мы переехали, он больше не преследовал меня по ночам.

В Стокгольме сказки Аммы постепенно отдалялись, пока я не переросла их окончательно. Только любопытство заставляет меня листать книгу. Ни одно из выдуманных чудовищ больше не пугает. Когда мне исполнилось десять лет, я столкнулась с более страшным – с диагнозом «болезнь Крона». Меня постоянно страшит не Горный король, а обострение.

Я переворачиваю страницу, и на пол падает листок бумаги. Подняв его, я внимательно читаю письмо.

«Аста, как бы мне ни хотелось дождаться тебя дома, придется покинуть Унден. Пришел мой черед воссоединиться с предками на Берегу жертвоприношений. Следуй по тропе, по которой Скага впервые прошла через Тиведен, и найдешь меня. Помни все, чему я тебя учила. Ты сможешь совершить это путешествие, как и я, а до меня моя мать. Перед тем как отправиться в путь, спустись в подвал. Там ты найдешь мой подарок, а также свое наследство. Обещаю объяснить все, когда встретимся.

В Тиведене мы снова будем вместе.

С любовью, Амма.

P. S. Прими дар Фрейи. Тебе понадобится ее защита».

Я читаю письмо, пытаясь хоть что-то понять, и у меня дрожат руки. Берег жертвоприношений? Скага? О чем пишет Амма? С каких это пор у нас есть подвал? Ни у кого в округе нет. Это ж не Стокгольм. Не говоря уже о том, что невозможно получить подарок от несуществующей богини.

Вспоминаю слова папы. «Она не совсем в себе».

Может, он и прав. Я кладу записку на прикроватный столик.

Из книги на меня смотрит хульдра. В детстве мы с Аммой подолгу гуляли. Я маленькой ручонкой цеплялась за ее теплую морщинистую руку. Бывало, качнется сосна, Амма сразу скажет: «Аста, видела? За сосной мелькнул хвост хульдры!»

У нее на все находилось объяснение. Обычно волшебное.

Но чудес не бывает.

Проведя много времени в больницах и дома, я перестала верить в Фрейю. Чем дольше я жила в Стокгольме, тем больше сомневалась в своих воспоминаниях, пока не поняла, что Амма вовсе не занималась колдовством. Просто была суеверна. Может, поэтому ее письмо кажется мне бессмыслицей.

Телефон заряжается, а я листаю страницы книги. Внимание привлекает рисунок со скачущим галопом чудовищем, сильно смахивающим на коня. Оно скачет не по полю, а вдоль водоема и живет на дне озера. На первый взгляд никур[9] – красавец, но чем дольше я смотрю на него, тем страшнее он кажется. Ног у него восемь, как у паука.

Я листаю книгу, веки тяжелеют, и меня клонит в сон.

– Что скажешь, Скага?

Отец вытирает пот со лба, рассматривая только что достроенный дом.

Я хмуро разглядываю крутые скаты крыши и голый деревянный фасад. Дом на вид простоват, без замысловатой резьбы, которая украшала наше жилище в Бирке. Но я знаю, сколько труда отец вложил в новый дом, месяцами возводя его голыми руками. Работа была на износ, но он ни разу не пожаловался. Лив и я помогали по мере сил, но в основном мы проводили дни, ловя рыбу в озере или собирая грибы и ягоды в лесу, чтобы наполнить живот и набраться сил для следующего дня.

Наконец дом готов.

– Красота, – в один голос отвечаем мы.

Лив мне как мать, в отличие от женщины, которая меня родила. Отец познакомился с Ванадис в чужой стране и стал жить с ней, не устояв перед обольстительной красотой. Но как только я появилась на свет, Ванадис ушла, бросив нас обоих. Лив на такое не способна.

Отец светится от гордости.

– Я назову его «обитель Рамундера».

Я морщу нос.

– Ну что за тоска.

– Скага, – сердится Лив.

Как всегда, язык мой – враг мой. Лив с нами живет довольно давно, так что должна бы уже привыкнуть.

Отец оглушительно хохочет.

– В следующий раз, малышка, предоставим право назвать тебе.

Я хочу поспорить, что уже выросла, что пережила тринадцать зим, но Лив хватает меня за плечо. Она притягивает меня к себе, а другой рукой обнимает за пояс отца.

– Славное имя для славного дома, – говорит Лив. – Здесь мы будем вместе, как ты хотела, Скага. Твоему отцу больше не придется совершать набеги для короля.

Я вспоминаю, как стояла на берегу и ждала возвращения отца.

Каждый раз, когда он уходил в море, я просила взять меня с собой. Дома мы его почти не видели. Зато, вернувшись, он привозил мне кучу подарков: золотые ожерелья, шелковые одежды, разные безделушки из дальних земель. Все подарки остались в Бирке в нашем доме.

Хоть Лив и бранится, она права. У меня есть семья, а это дороже любых сокровищ.

– Пойдемте, я покажу вам, что внутри, – предлагает отец.

К нашему удивлению, он внезапно подхватывает Лив на руки и переносит через порог. Я осторожно следую за ними по пятам, стараясь не споткнуться.

Отец ставит Лив на скрипящую деревянную половицу.

– Зачем все это? – спрашивает она.

– Я впервые вношу жену в наш новый дом, – улыбается отец. – Показать тебе нашу спальню? Может, здесь ты подаришь мне сына.

– Не на глазах у твоей дочери, Рамундер, – отвечает Лив, хотя едва скрывает улыбку.

Я закатываю глаза. Когда отец женился, я боялась, что Лив подарит ему ребенка и он забудет меня ради новой семьи. Но с тех пор, как мы бежали в Тиведен, мне очень хотелось сестренку или братика. Хорошо бы иметь друга примерно моих лет. Не говоря уже о лишней паре рук, чтобы помогать в работе.

Отец многозначительно смотрит на Лив.

– Ну что ж, этот обряд подождет до вечера.

Вздыхая, сажусь на скамью, стоящую вдоль стены, и болтаю ногами. Дерево пока жесткое и шершавое, не такое гладкое, как в нашем прежнем доме. И кучи меховых шкур, на которых я спала, тоже нет. Остались только платье-фартук, которое на мне, и кинжал на поясе.

И, конечно, Леди. Лесная кошка, лениво урча, трется о мои ноги. Когда мы были вынуждены бежать, я несла Леди, прижимая к себе. Я ныла, что не взяла больше, но Лив сказала: главное – мы живы.

– Что такое, малыш? – Скамья скрипит, когда отец садится рядом со мной. – Ты не рада?

Я зажимаю ткань платья в кулаках и не знаю, что ответить.

Говорю правду.

– Если это длинный дом, то он совсем не длинный, – тихонько замечаю я.

– Скага, – сердится Лив. – Благодари богов, что у тебя есть крыша над головой.

От стыда у меня краснеют щеки. Лив права: лучше шершавая скамья, чем земля, на которой мы спали до сих пор в шатре. Отец даже сделал очаг посреди комнаты, чтобы топить и греться в холодное время. Но я не могу ничего с собой поделать, мне жаль того, что бросили. Я смотрю на наш новый дом и понимаю, что он не похож на старый. И никогда не будет таким.

Отец смеется:

– Она права, Лив. Дом маленький. Поэтому я построил подвал, где можно хранить бочки с медовухой.

Лив качает головой:

– Ты со своей медовухой…

Когда нас изгнали, жители деревни разрешили каждому взять по одной вещи, но папа в дальний путь взял две: топор и медовуху.

– Раз уж об этом заговорили, сегодня мы отпразднуем новоселье.

Он хлопает себя по коленям и встает со скамьи.

– Разожги огонь, Лив. Скага, тащи рыбу.

– Сейчас, отец.

Радуясь возможности поскорее уйти, я выбегаю на улицу, где на самодельном вертеле висит рыба, которую мы поймали и распотрошили. За несколько месяцев окуни и щуки мне изрядно надоели, сколько же можно есть одно и то же, но выбора нет. Лив с отцом делают все, что в их силах. Я должна их поддержать.

Снимаю несколько рыбин, их невидящие глаза следят за мной, когда я бросаю их в плетеную корзину.

Неподалеку хрустит ветка.

Быстро поворачиваюсь.

– Папа?

Но это не он. Ко мне идет молодой человек.

У него еще нет бороды, и каштановые волосы стянуты в пучок. На нем одежда из видавшей виды звериной шкуры, и он опирается на копье, как на посох. Вдруг его послали нас выследить? Я медленно качаю головой. В Бирке я его раньше не видела, а отец говорил, что в Тиведен никто носа не сунет. То есть здесь мы вроде бы в полной безопасности.

Хватаюсь за кинжал.

– Чего тебе нужно?

– Не бойся. – Он поднимает руки, пытаясь меня успокоить, будто встретил дикого зверя, а не девушку. – Меня зовут Торстен. Я ищу убежища на зиму. Могу помогать по дому, если надо.

Я прищуриваюсь.

– Почему я должна тебе верить?

– Потому что я…

– Что здесь происходит?

Из дома, сжимая в руке топор, появляется отец.

Он узнает молодого человека и улыбается.

– Торстен!

– Рамундер! – восклицает Торстен.

Отец обнимает его, как старого друга.

– Как ты вырос, парень!

– Я был в походе, но, когда услышал, что случилось, отправился вас искать. Мне плевать, что они зовут тебя Рамундер Злой. Ты всегда заботился обо мне, как отец.

– Заходи в дом, парень, – зовет его отец, хлопая по спине. – Расскажи, как там что.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Отец не рассказал мне, за что его изгнали.

Торстен смотрит то на меня, то на отца и колеблется.

– Это не важно, – отвечает отец. – Важно то, что мы сейчас здесь.

Мы сидим за столом, и отец с Торстеном беседуют. Очевидно, что раньше они вместе ходили в походы и Торстен был отцу вроде сына, о котором он мечтал. Мне слегка обидно наблюдать, как он ему рад, хотя я сижу рядом. И всегда была с ним. Отец даже угощает Торстена медовухой, которую принес из старого дома. Мне он ее не предлагал.

Торстен говорит, а я изучаю его выразительные черты лица. Он моложе отца, но гораздо старше меня. Красив, ничего не скажешь. Заметив мое внимание, он предлагает свой рог с медовухой, но я быстро качаю головой. Торстен хохочет, а у меня горят щеки, наверное, от огня. Я так давно не видела никого, хотя бы примерно моего возраста, что его смех согревает лучше огня.

– Что ты теперь будешь делать? – спрашивает Торстен.

Отец делает глоток.

– Построю здесь свою деревню, намного лучше Бирки.

Торстен кивает.

– Тогда, если позволишь, я останусь.

– Конечно. Принимать будем всех. Преступников, беглых рабов, переселенцев из дальних стран. Мне все равно, лишь бы они усердно работали и жили честно.

– Как будет называться ваше прекрасное поселение? – спрашивает Торстен, и по голосу ясно, что он воодушевлен.

Отец поворачивается ко мне:

– Ну, Скага?

Я в изумлении.

– Разве ты не хочешь назвать его сам?

– Твоим домом оно будет дольше, чем моим, – отвечает отец, и его слова печалят меня. Он продолжает: – Я назову его тем именем, которое выберешь ты. Разве мы не договаривались?

Я должна подобрать что-то хорошее, на века. Бирку назвали по одноименному острову, но тут такого нет. Зато есть озеро Унден. Озеро, из которого я пила, где ловила рыбу и купалась, стирала одежду. Озеро уже нам сильно помогло. Почему бы не назвать новое поселение в его честь?

– Унден, – повторяет отец и кивает. – Очень хорошо. Так тому и быть.

Я просыпаюсь от стука в дверь.

– Пора идти в хоф, – зовет папа.

– Уже?

Я сажусь в постели, и что-то падает на пол рядом со мной. Это книга «Скрытый народ», с ее страницы на меня смотрит улыбающаяся девчонка с зубами-иголками и мутными глазами. Мара. Демон, вызывающий кошмары.

Сон был такой живой, яркий – как бы не поднялась температура. Болеть мне нельзя. Трогаю лоб – сухой и прохладный. Просто странный сон. Я потягиваюсь, осматриваю спальню, пытаясь сориентироваться. Вероятно, дело в том, что я снова в Ундене. Дом, который мне приснился, выглядел как наш, только внутри все по-другому. Весь этот стресс действует мне на нервы.

Еще один громкий стук в дверь.

– Астрид, – зовет папа, теряя терпение. – Мы опаздываем. Разве ты не поэтому хотела приехать?

– Ладно, ладно, – говорю я, слезая с постели. – Я сейчас.

Вскоре надо мной нависает хоф: многоярусная крыша, черная черепица, покрывающая стены, словно чешуя. У меня по коже бегут мурашки, хоф будто наблюдает за нами. Он стоит на краю леса, как предупреждение. Это граница, до которой доходят жители Ундена. Пройди чуть дальше, и можно не вернуться. Так говорят.

Я стою здесь, и мурашек становится все больше.

Почему Амма пошла дальше?

С коньков крыши смотрят вниз резные драконьи головы, которые больше подходят ладье викингов, нежели церкви. Старый деревянный хоф помнит начало Ундена до времен моих прапрапрабабушек. Его возвела Скага несколько столетий назад после смерти своего отца, основателя Ундена. Вместо гвоздей при строительстве использовали магические шипы, такие ходят слухи. Вскоре после этого Скага стала нашей первой праматерью.

Теперь ее дело продолжает это место.

И наша семья.

По словам Аммы, Скага – наш дальний предок. До этого сна я о ней никогда не думала. Это был один из рассказов Аммы, менее интересный, потому что речь шла о настоящих людях. Меня как-то мало интересовала и она, и история нашей семьи.