Врач Султана

Глава 4. Дорога в Сеуту

Фустат. Ноябрь 1177 года

Зута пришёл во второй раз через месяц после первого, в тот же час, когда ворота квартала уже заперли, и с тем же писцом. Он сел на ту же скамью у стены и не притронулся к воде, которую ему подали. Писец стоял за ним с доской для письма.

— Кредиторы ждали, пока ты встанешь, — сказал Зута громко, так, чтобы писец успевал. — Ты встал. Теперь они ждут денег. Торговец тканями выдаёт дочь через шесть недель.

— Я знаю, — сказал Моше.

— Меняла знает тоже. Он говорит, что пойдёт к мусульманскому судье. Еврейский суд в Фустате — это я, а я, по его словам, тебя жалею. Если он пойдёт к судье, тот опишет дом и продаст его с торгов.

Моше молчал.

— Я предлагал тебе за дом четыреста динаров, — сказал Зута. — Теперь предлагаю триста пятьдесят, потому что через шесть недель дом не будет стоить ничего.

Моше ответил ему счётом. Он достал из рукава лист, на котором с осени вёл долги брата, и прочёл его вслух, медленно, чтобы писец успел записать:

> Александрия, три вкладчика — 200. Закрыто: отец Сарры выплатил им приданое.

> Фустат — 480.

> Аптекарю Ибн Шаприту — 40. Отдано всё, что за осень заплатили больные.

> Торговцу тканями — 20. Отдано тремя тюками перца.

> Через два месяца будет ещё 100. На остальное прошу у кредиторов год.

На строке про сорок динаров Моше вспомнил, как Ибн Шаприт ссыпал их в банку из-под камфары, перепутав банки, и сам над собой смеялся. Зута этому не улыбнулся бы. Моше дочитал лист, не поднимая глаз.

— Года у тебя нет, — сказал Зута. — У тебя есть шесть недель и я.

Он встал, подошёл к Моше и заговорил тише, так тихо, что писец за его спиной не мог расслышать, а Моше пришлось наклониться к нему:

— И ещё у тебя есть прошлое, Муса ибн Маймун. В квартале живут люди из Магриба. Они помнят Фес и помнят, кто там ходил в мечеть. Пока я нагид, они молчат, потому что я велел им молчать. Если ты не со мной, мне незачем велеть им молчать.

Моше заметил, что стоит, наклонившись к Зуте, как ученик к учителю, и выпрямился. Зута назвал его арабским именем. Так Моше звали в Фесе, где он пять лет выдавал себя за мусульманина. В Фустате за одиннадцать лет этого имени не произнёс никто.

---

Моше не дал Зуте ответа в тот вечер. Он сказал, что ответит через три дня. Зута кивнул и ушёл довольный. Моше понимал, как тот прочёл его просьбу: три дня просит человек, который сдаётся и хочет сохранить лицо. Сам он знал, что такое три дня. Ему уже давали три дня на ответ однажды, в Фесе, двенадцать лет назад, и давал их судья.

---

В Фесе казнили на площади перед мечетью Карауин, после пятничной молитвы, когда народу больше всего. Казнили за разбой, за убийство и за отступничество. Отступник — это человек, который считался мусульманином и оказался не мусульманином. При Альмохадах отступника ждала смерть без исключений. Закон не спрашивал, почему ты произнёс исповедание веры, под мечом или по сердцу. Он спрашивал, произнёс ли.

Весной 1165 года на этой площади казнили Иуду ибн Шошана. В тайной общине Феса его звали раввином: не по должности, потому что должности не было, а по знанию. На рынке его знали как Яхью, торговца пергаментом, старика за шестьдесят, который пришёл из Севильи за десять лет до Маймонов. В задней комнате его лавки стоял один светильник и лежал один свиток. По ночам Иуда разворачивал этот свиток и учил Торе тех, кто хотел учиться, а огонь прикрывал ладонью, чтобы свет не падал в щель ставни. Отец Моше считал его своим учителем и ходил к нему каждую неделю. Моше ходил вместе с отцом почти все годы в Фесе.

Иуду выдал сосед, которому Иуда отказал в долге. Стража пришла за ним ночью. Его держали в тюрьме при дворце три недели и требовали одного: повторить при свидетелях исповедание веры. То самое, которое он произнёс пятнадцать лет назад, когда пришёл в Фес. Он отказался. Ему предложили произнести его тихо, в камере, перед одним судьёй. Он отказался. Ему сказали, что тогда его повесят на площади. Он ответил, что знает это. Его повесили в пятницу, после молитвы, при всём городе.

Моше стоял в толпе. Он был мусульманин Муса и должен был стоять там, где стоят все: соседи заметили бы того, кого нет. Отец стоял рядом, Давид — по другую сторону от отца. Они смотрели, как Иуду ввели на помост, как судья прочёл приговор, как Иуда сказал что-то палачу. Моше не расслышал его слов: толпа гудела. Потом Иуду повесили. Это было недолго. Толпа начала расходиться почти сразу: казнь в Фесе была не зрелищем, а предупреждением, и кто его понял, тому незачем было стоять дальше.

Они пошли домой. Отец шёл впереди, ссутулившись сильнее обычного, и не оборачивался. Дома он сел на пол у стены и молчал до вечера. Вечером он сказал Моше одну фразу: «Он мог произнести слова». Моше не понял, упрёк это Иуде или оправдание самих себя. Ночью, так и не уснув, он решил, что отец прав: Иуда мог произнести слова и уйти из Феса. Тогда Моше зажёг один светильник и впервые в жизни написал то, что думал, не для себя, а для других.

---

Копию этого письма Авраам потом достал из отцовского сундука. Не то письмо, которое ходило по общинам Магриба, переписанное начисто, а первый ночной набросок на обороте аптекарского счёта. Вот из него:

Тот, кто говорит вам: произнёсший слово под мечом — отступник и нет ему прощения, — тот сам не стоял под мечом. Закон не велит человеку умирать за слово, когда слово вырвано силой. Закон велит ему жить и уйти туда, где можно не произносить. Грех не в том, что вы произнесли. Грех в том, что вы остаётесь там, где вас заставляют произносить, когда есть дорога прочь.

Я пишу это в городе, из которого есть дорога прочь. Я ещё по ней не пошёл. Значит, я пишу это и себе.

Утром отец прочёл набросок до конца, потом перевернул лист и поглядел на аптекарский счёт.

— Аптекаря я узнал с первого взгляда. Если этот лист у кого-нибудь возьмут, к нему придут прежде, чем к тебе.

— Я дам переписать начисто.

— Я сам перепишу. Принеси чистый лист.

Маймон поставил рядом оба листа. До слов о грехе рука шла скоро. Потом отец снял с пера волосок, обмакнул его опять и всё сидел над тем же местом.

— Дашь список сыну старика в пёстрой накидке, — сказал он. — Унесёт к своим, будет читать вслух. А рядом отец сидит, который по темноте за наш порог один выйти боится.

— Я написал: «когда есть дорога прочь». Тому, кому не добраться до моря, я уходить не велю.

— Я про сына тебе говорю. Крепкий малый, через горы пешком пройдёт. Пока мы тут с тобой сидим, он отца в баню ведёт.

Моше подвинул лист обратно к себе. Всю ночь, пока он писал, перед ним был один Иуда на помосте. Теперь ему вспомнилось, как во время чтения тот старик подобрал с полу край накидки сына, чтобы кто-нибудь на неё не наступил. Давид провожал его вечерами, а утром, когда старик шёл за хлебом или в баню, рядом шёл сын.

— Добавь, отец: «Если можешь уйти, уходи. А о том, мог ли уйти твой сосед, тебя никто не спрашивал».

Маймон повторил последнюю фразу вполголоса. Потом подвинулся спиной к окну, заслонив собой лист от улицы, и дописал строку.

С десяти лет, с ночи у Севильских ворот Кордовы, Моше носил вопрос, который так и не задал отцу: почему одни произносят и живут, а другие не произносят и умирают, и кто из них прав? Ибн Сахль, торговец шёлком с их улицы, отказался произнести исповедание и повис на крюке у ворот. Сосед Барух произнёс его, стал Абу Бакром и остался в Кордове. Отец ушёл и теперь сидел перед ним, в городе, откуда вели две дороги к морю. Моше всё ещё хотелось, чтобы Иуда произнёс то, чего от него требовали, и вернулся в свою лавку. Он бы опять сунул им с отцом в руки свиток, велел читать и оборвал на первой же ошибке. После казни Моше не мог без злости вспомнить, как близко от этой лавки стояли городские ворота. Когда Моше ночью дошёл до слов «я ещё по ней не пошёл», перо застряло в бумаге. Ему было двадцать семь, отец уже не мог сам нагнуться к сандалии. Если придётся нести Маймона на себе, как далеко он его унесёт? Он перевернул калям и тупым концом пригладил надорванное место.

Через неделю было уже пять списков для пяти домов тайной общины. Месяц спустя письмо знали во всех ста семьях.

---

Ибн Муиша, учитель права, который вёл учебный кружок (халку) при Карауине, позвал Моше к себе через две недели после казни. Позвал не домой, ко двору с фонтаном, а в Карауин, к своей колонне, после урока, когда ученики разошлись. Он был один. Он сказал, что судья Феса ведёт дело Иуды дальше. У повешенного были ученики, и ученики эти — такие же тайные иудеи под мусульманскими именами. Суду нужны свидетели, которые знали Яхью-пергаментщика и видели, кто ходил к нему по ночам.

— Я назвал судье тебя, — сказал Ибн Муиша. — Я сказал ему, что знаю человека честного, учёного и безупречного в вере. Что ты жил в том же квартале и наверняка видел, кто ходит в лавку. Через три дня он ждёт тебя в суде.

Ибн Муиша наклонил голову, как всегда, когда ждал ответа. Моше не ответил ему.

— Ты не обязан никого обвинять, — сказал Ибн Муиша. — Только сказать, кого видел. Для тебя это честь: тебя назовут при дворе. Для меня тоже: это я тебя назвал.

Моше поблагодарил его за честь. В ту минуту он понял, что Ибн Муиша не подозревает его. Ибн Муиша любил его, хотел ему добра и этим добром убивал его вернее, чем доносом. Через три дня Муса ибн Маймун должен был сесть перед судьёй и назвать тех, кто ходил к Иуде ибн Шошану. Он знал эти имена. Среди них было имя его отца. Или не назвать никого — и тогда его спросили бы, почему он никого не назвал. А Ибн Муиша впервые за пять лет задал бы вопрос, которого ни разу не задавал: кто ты?

Судья дал ему три дня, чтобы явиться в суд.

---

В то утро, до урока, Ибн Муиша был у судьи и вышел от него довольный. Судья выслушал его, записал имя «Муса ибн Маймун, андалусец, переписчик книг» и сказал, что честный свидетель из учёных стоит десяти с рынка. Ибн Муиша думал и о том, чего судье не сказал. Того, кого суд позвал свидетелем, суд не станет спрашивать о его собственной вере. Муса ответит под присягой, его ответ запишут, и сам он перестанет перебирать про себя его ответы у фонтана. Вечером, отпустив Мусу от колонны, он шёл домой через площадь перед Карауином. Виселицу давно разобрали. На камнях, где стояли её столбы, остались две ямки, и водонос обходил их стороной.

Две недели назад, в пятницу, Ибн Муиша стоял на этой площади вместе со всеми. Он видел, как старик в рваном халате что-то сказал палачу, и не расслышал что. Старик не захотел произнести слова, которые в Фесе произносит каждый ребёнок. Ибн Муиша не понимал этого и не хотел понимать. По закону отступника три дня призывают к покаянию; старика призывали три недели, а старик выбрал верёвку.

Дома он велел слуге приготовить вечер на третий день: лучшие финики, гранаты, кувшин воды с розовым листом. Муса давно не сидел у его фонтана, но в тот вечер Ибн Муиша сам приведёт его из суда. Над юношей уже будет имя, которое знает судья. Ибн Муиша представил, как скажет ему об этом у фонтана, при всех, и как юноша опустит глаза. Он знал, что Муса не любит, когда его хвалят при людях. Он решил похвалить его коротко.

На третий день Муса в суд не пришёл. Ибн Муиша с утра сидел у стены в судейском дворе, прямо, в белом, и наклонял голову к каждому, кто входил. Пристав, которого судья послал на кайруанский берег, вернулся к полудню. Дом пустой, сказал он, ставни заложены. Соседи говорят, что Маймун аль-Куртуби с сыновьями уехал позапрошлой ночью. Куда, никто не знает: старик говорил про родню в Тлемсене. Судья посмотрел на Ибн Муишу так, как смотрят на купца, продавшего гнилое зерно. Ибн Муиша выдержал этот взгляд. Он сказал, что юношу, вероятно, напугала казнь и что андалусцы пугливы. Он говорил это ровным голосом и слышал себя со стороны.

Вечером гости собрались у фонтана. Андалусца он обещал им ещё накануне, и кто-то спросил, где тот. Ибн Муиша ответил, что Муса уехал по делам отца. Он сам удивился, как легко это сказал. Гости говорили о грамматике, о новом налоге, о пергаментщике. Один сказал, что у пергаментщика были ученики и что теперь их всех найдут. Ибн Муиша смотрел на воду в каменной чаше. У соседней подушки оставили блюдце для финиковых косточек. Муса обыкновенно складывал их у себя перед коленом, пока говорил, а спохватившись, собирал все разом и ссыпал в блюдце, стараясь не перебить собеседника. Ибн Муиша сам отбирал для него финики помягче. Теперь у той подушки сидел человек, который знал, что всех учеников пергаментщика найдут, и аккуратно клал косточки куда следовало.

Он не сказал себе, что Муса бежал от него. Он сказал себе другое: если юноша бежал, значит, ему было что скрывать от суда. Если ему было что скрывать, то он, Ибн Муиша, год кормил финиками того, кого закон велит казнить, и сам назвал его судье честным человеком. В суде с него не спросили бы за финики. Спросили бы разве, часто ли Муса бывал в этом доме и при ком говорил о своей вере. На первый вопрос Ибн Муиша ответил бы без запинки. Для второго надо было вспоминать целые вечера. Ему вдруг расхотелось, чтобы хоть один из сидящих здесь помог ему вспомнить. Он попробовал отпить и расплескал немного воды на халат.

Когда гости ушли, он позвал слугу и велел ему впредь не открывать по вечерам калитку к фонтану. Слуга спросил, до какого дня. Ибн Муиша не ответил и пошёл в дом.

---

Маймоны вышли из Феса на вторую ночь после разговора у колонны. Отец решил не ждать третьей: в третью ночь, накануне суда, стража уже стережёт дороги. Решал он сидя на полу у ящика с книгами, положив ладонь на крышку. Из Феса к морю вели два пути, и отец назвал оба вполголоса, как называют больному два лекарства. На восток — Тлемсен, большой торговый город, две недели ровной дорогой, но кораблей на восток оттуда не бывает. На север — Сеута, порт напротив испанского берега, пять дней пешком через горы Риф, и оттуда корабли уходят в Египет. «Пойдём на север, — сказал отец. — А соседям я скажу, что у нас родня в Тлемсене». До третьего дня, пока Муса не придёт в суд, их никто не хватится. Отец назвал дороги, не задумываясь, и Моше понял, что тот считал их давно, может быть, все годы в Фесе.

Они шли втроём: отец, Моше и Давид, и с ними мул с ящиком книг. Это был тот же ящик, что вышел с ними из Кордовы семнадцать лет назад, только книг в нём прибавилось. Сверху лежали шестнадцать тетрадей Галена, переписанных Моше в книгохранилище при мечети Карауин. Шли они ночью. Днём отсыпались в кустах или в пастушьих хижинах, где за дирхем не спрашивали имён. На третий день кончилась вода. На четвёртый Давид сбил ноги в кровь и дальше ехал на муле, обхватив ящик, и ругался вполголоса то по-арабски, то по-еврейски, пока отец не велел ему молчать. На пятый, к вечеру, они увидели с перевала море и Сеуту: белый город на скале, выступающей в пролив. Они спустились в город утром шестого дня, когда открыли ворота. Отец пошёл в порт искать корабль. Моше и Давид остались с мулом у таможенного двора, где досматривали всех, кто входил в порт с товаром.

И там, у таможенного двора, Моше увидел всадников. Их было четверо, из Феса, в чёрном, какое носила дворцовая стража. Они гнались не за Маймонами, а за откупщиком — сборщиком податей, бежавшим из Феса с казёнными деньгами. Но у них был список людей, которых надлежало задержать, если встретятся. Начальник таможни читал список при них вслух. Моше стоял в десяти шагах и услышал своё имя: Муса ибн Маймун, не явившийся к судье.

Начальник таможни поднял голову от списка и посмотрел на двух молодых людей с мулом. Моше узнал его не сразу: грузный человек с медной печатью на шнурке поверх халата. Потом узнал — по растерянному лицу, которое помнил в свете фонаря. Это был Абу Бакр, их сосед из Кордовы, тот самый Барух, который за шесть дней до их ухода принял ислам в большой мечети, а в ночь ухода прибежал к ним с фонарём и отдал своего осла. Моше было тогда десять лет. Он не знал, что Абу Бакр живёт в Сеуте и служит здесь начальником таможни.

Моше держал руку на ящике и чувствовал, как дрожат пальцы. Он не убрал руку, чтобы Давид не заметил, и ждал, пока пальцы успокоятся. Абу Бакр смотрел на него, и Моше показалось, что долго. Потом опустил глаза в список, прочёл его до конца и свернул. Он сказал всадникам, что в Сеуте таких нет: таможня проверяет всех, кто входит в порт, и он бы знал. Всадники поели в таможенном дворе, напоили лошадей и к вечеру уехали на восток, по следу откупщика. Когда они уехали, Абу Бакр подошёл к Моше и спросил его, где отец.

Отец нашёл корабль в тот же день: генуэзское судно до Акко, порта Святой земли, отплытие через два дня. Абу Бакр выправил им таможенные бумаги на имя трёх купцов из Сеуты, торгующих книгами. Это было почти правдой: в ящике лежали одни книги. Денег Абу Бакр не взял. Отец спросил его, почему он это делает. Абу Бакр ответил, что в Кордове судья Маймон сказал ему «да воздастся тебе», и он семнадцать лет не знал, за что. Теперь знает.

После отплытия Маймоны его больше не видели.

---

В ночь после того, как всадники из Феса уехали, Абу Бакр не спал. Он сидел на плоской крыше таможенного дома над портом, перебирал чётки левой рукой, а в правой держал перо. На коленях у него лежала доска с бумагой, где уже стояло: «Трое купцов из Сеуты, торгующие книгами, с ними мул и ящик». Имён он ещё не вписал. Внизу, у причала, качались огни генуэзского судна. На его борт послезавтра поднимутся старик, двое молодых и ящик, который они везли через горы.

Чётки ему подарил судья Сеуты в год, когда Абу Бакра поставили начальником таможни. С тех пор он ни разу не сбился со счёта. В эту ночь он сбился трижды. На тридцать третьей бусине вместо «Аллах велик» ему в голову приходило другое, старое, чего он не произносил с Кордовы: «Слушай, Израиль». Так начинается молитва, которую еврей читает утром и вечером и, если успеет, перед смертью. Абу Бакр останавливался и начинал сначала.

В Кордове, когда Альмохады потребовали от евреев произнести исповедание веры, Барух думал три ночи. Утром четвёртого дня он надел чистое, пошёл в большую мечеть и вышел оттуда Абу Бакром. Жена плакала, а потом перестала. Через шесть дней повесили Ибн Сахля, который исповедания не произнёс. В ту же ночь Абу Бакр отдал своего осла судье Маймону, уходившему из города, и унёс домой его «да воздастся тебе», как долг, срока которого не знал.

После этого евреи Кордовы с ним не здоровались, а мусульмане ему не верили. В Сеуте мусульмане считали его хорошим мусульманином, потому что он не брал лишнего. Евреи Сеуты считали его вероотступником и, проходя мимо таможни, смотрели в сторону. Он молился пять раз в день и ничего при этом не чувствовал. По субботам он не зажигал огня и говорил жене, что болит голова. Он боялся не ада и не суда. Он боялся, что он никто: не мусульманин и не иудей, и над его могилой не скажет ни слова ни имам, ни раввин.

Днём он читал всадникам список, как читал сотни таких списков, и на имени «Муса ибн Маймун» поднял голову. Старший из двух молодых у таможенного двора держал ладонь на ящике так же, как семнадцать лет назад держал её на своём ящике судья Маймон. Абу Бакр узнал сына судьи раньше, чем успел испугаться. Три ночи он думал перед мечетью, а здесь не думал ни минуты, и страха в этом поступке не было. Страх пришёл вечером, когда всадники уехали.

Теперь он сидел на крыше и думал, что будет, если всадники вернутся. Тогда его повесят на воротах таможни, как Ибн Сахля в Кордове. Он вписал в бумагу три имени — чужие, выдуманные, из тех, что встречаются в каждом порту. Потом снял со шнурка печать и приложил её к листу. Он подул на чернила и подождал, пока они высохнут.

Над портом пели призыв к утренней молитве. Абу Бакр спустился с крыши, вымыл руки и лицо из кувшина и пошёл в мечеть у ворот. Он встал в задний ряд и наклонялся вместе со всеми. Губы его шевелились, и рядом никто не слышал, какие слова они произносят.

---

В Фустате на третий день, когда Зута пришёл за ответом, Моше ждал его во дворе, а не в кабинете. Во дворе стояла Сарра, и на скамье сидели два больных: водонос с нарывом на шее и старуха с больными глазами. Моше сказал Зуте при них:

— Я не продам дом. Я не буду судьёй при тебе. Долги я отдам сам: не за год, так за два. Если меняла пойдёт к мусульманскому судье, я пойду с ним. Я покажу судье, сколько уже отдал и сколько зарабатываю в месяц. Должнику, который платит, он даст срок. Я знаю закон о должниках не хуже тебя.

— А если я расскажу про Фес? — спросил Зута тихо.

Моше к нему не наклонился.

— Расскажи, — сказал он так, чтобы слышали водонос и старуха. — Расскажи людям из Магриба, что сын судьи Маймона жил в Фесе под именем Муса. Они это знают. Половина из них жила там же и под такими же именами. Спроси их, кто написал письмо, которое они передавали из рук в руки в тот год, когда повесили пергаментщика. Они назовут тебе имя. И тогда подумай, кого община захочет слушать: тебя или меня.

Зута постоял, глядя на него. Потом сказал писцу, что писать нечего, и ушёл.

— Твоя очередь, мать, — сказала Сарра старухе. Весь разговор она простояла у колодца и теперь сама подвела старуху к Моше.

Угрозы Зута не исполнил. В ту зиму никто в квартале не заговорил о Фесе, и нагид больше не приходил. Моше понимал, чего тот ждёт: дня, когда платить будет нечем и торговец тканями сам придёт к нагиду. А в тот вечер Моше достал тетрадь больных и на задней странице, под двумя именами, написал третье, по-еврейски, как писал там все имена: Иуда бен Шошан, Фес, 1165. И четвёртое, без даты, потому что даты не знал: Абу Бакр, Сеута.

Глава 5. Шторм

Фустат. Декабрь 1177 года

К концу четвёртого месяца после горячки Моше отдал торговцу тканями все сто двадцать динаров, которые тот копил дочери на приданое. Последние тридцать он принёс за неделю до свадьбы. Торговец пересчитал монеты, завязал их в платок и позвал Моше на свадьбу. Её играли днём, при открытых воротах, и музыканты стояли прямо на улице. Моше сидел в углу. К третьему блюду он уже не видел невесты: глаза сами переходили с гостя на гостя, и он считал тех, кто дал деньги Давиду. Насчитал всех восьмерых: в еврейском квартале Фустата на такую свадьбу приходили все. Свою свадьбу в Фесе он играл ночью, при закрытых ставнях, и гостей там было ровно десять — столько, сколько требует закон. Он ушёл рано.