Смена кода: Песня потока

Глава 2: Причал

Точные, чёткие шаги в подъезде прозвучали ровно через двадцать минут. Макси вошла без стука, толкнув дверь плечом, как входят к себе домой.

В одной руке она держала потрёпанный спортивный мешок, в другой — бумажный пакет, из которого тянуло сдобой и корицей. Запах был таким плотным и домашним, что на миг перебил запах сырой штукатурки. Оля почувствовала, как голод пересилил страх. Она не ела со вчерашнего дня.

— Вот. — Мешок лёг на уцелевший угол стола, пакет рядом. Голос ровный, без одышки — казалось, она просто возникла на пороге. — Джинсы, толстовка, футболка, носки. Всё свободное, хлопок. Ничего не будет давить на кожу. Гиперчувствительность — самое неприятное в первые дни.

Оля стояла в дверях ванной с большим полотенцем в выцветшую полоску, чувствуя спазмы в животе. Мокрые пряди прилипли к шее и ключицам — бледные, серо-голубые, почти без цвета. Кожа, когда-то смуглая, теперь отливала фарфоровой бледностью, а глаза, казалось, вобрали в себя весь этот бесконечный день.

Она протянула руку за мешком. Пальцы дрожали, мелко неуправляемо — так дрожит тело, которое больше не может держать напряжение.

Макси это заметила. Её взгляд на долю секунды смягчился и стал внимательным: так смотрит врач в процедурной перед перевязкой.

— Я помогу, — сказала она со спокойной констатацией факта. — Ничего стыдного. Сейчас главное — тепло, сухость и ясное ощущение границ тела. Мокрая ткань их размывает.

Хлопнула тонкая дверь, и они оказались вдвоём в тесной ванной. Там, под жёстким жёлтым светом лампочки, Макси двигалась уверенно и точно. Стянула с Оли холодную мокрую сорочку, насухо вытерла спину и плечи грубым полотенцем — быстро, безлично, без тени неловкости. Помогла натянуть мягкие штаны, пахнущие чужим порошком, застегнуть пуговицы на серой футболке.

Каждое её прикосновение было методичным, как наложение шины. И именно эта безличность, точная механика заботы, давала Оле ощущение безопасности. Впервые с пробуждения Оля почувствовала себя пациентом. Стало теплее и легче — ведь пациентов лечат.

Пальцы у Макси были холодными — ровным, глубоким холодом, словно под кожей у неё лежал лёд. И каждый раз, когда они касались Олиной кожи, в ушах тонко, едва слышно отзывалось что-то похожее на звон. Словно в соседней комнате задели камертон.

Оля не поняла, что это. Но отчего-то это отложилось у неё в памяти.

Натягивая на неё объёмную серую толстовку, Макси на секунду задержала пальцы и аккуратно, с чеканной, только ей присущей нежностью заправила мокрую прядь за изгиб нового острого уха. Оля сжалась, ожидая отвращения. Своего или чужого.

— У тебя красивые уши, — тихо сказала Макси. Всё так же ровно, как факт из учебника анатомии. — Чёткая линия, изящный изгиб. Тебе идёт. У меня такие же. Когда-то я думала, что это клеймо. Теперь это просто часть ландшафта. Просто есть. Это уже много.

Оля вздрогнула. Она ждала той гримасы, которую утром видела в зеркале. Ждала, что её новое тело прочтут как ошибку. А услышала геометрию. «Красивые уши» — просто данные. Что-то внутри болезненно дрогнуло и отпустило. Эту часть себя можно было не ненавидеть. Её можно было просто принять в расчёт. Как погоду.

— Спасибо, — выдохнула она. Слово вышло шершавым, ржавым.

Когда они вышли из ванной, на кухне Серёга уже устроил островок нормальной жизни. Стол застелен газетой с кроссвордом, на ней — большая картонная коробка с пиццей. Пока Оля переодевалась, в дверь позвонил курьер с заказом Макси, и на этот звонок никакой портал не отозвался. Три одинаковые тарелки, бумажные салфетки.

Воздух, в котором ещё недавно висел манящий аромат чужого леса, стал густым и тёплым: томатный соус, орегано, расплавленная моцарелла. Простой, грубый, честный запах. Оле вдруг захотелось им умыться, смывая с себя липкую паутину страха, налипшую за весь этот день.

— Ну что, приступим? — Серёга кивнул на коробку. — Силы надо восстанавливать. Обмен веществ после пробуждения работает как турбина. Топливо нужно в объёме.

Оля села скованно, словно была сделана из стекла. Макси поставила перед ней высокую керамическую кружку с мятой и ромашкой.

— Пей. Маленькими глотками. Это стоп-кран для нервной системы. Мята гасит панику, ромашка снимает зажимы, которых ты даже не чувствуешь. Сахар из булок — быстрая энергия для мозга.

Первые минуты ели молча, и эта тишина исцеляла. Пицца оказалась именно тем, что нужно: горячая, жирная, щедрая на сыр. Тепло медленно растекалось по телу, отогревая онемевшие руки. Мысли, метавшиеся роем слепых мотыльков, начали лениво оседать.

Оля машинально убрала прядь за ухо и заметила, что та потемнела до глубокого синего цвета. До привычного каштанового было далеко, но мертвенная голубизна ушла.

— Так. — Макси отложила кусок и вытерла пальцы салфеткой одним точным движением. — Теперь ситуация. Серёга, сводка. Кратко.

— Квартира Оли, — тут же начал Серёга, словно зачитывал прогноз погоды, — скажем так, пережила нервный срыв хозяйки. Прорвало портал на почве тоски по эльфийской родине, которую она не помнит и не знала. Звонок в дверь его схлопнул. Последствия видишь сама, жить тут сейчас невозможно.

— Да, — тихо подтвердила Оля, глядя на пятно соуса на бумажной тарелке, похожее на бессмысленную карту. — Я снимаю. Хозяйка строгая. Педантичная. Она не обрадуется. И не поймёт.

— Значит, временная дислокация — у меня, — просто сказала Макси. — Двушка, места хватит. Утром оценим ущерб и решим, что говорить хозяйке. «Прорвало трубу», «аллергия на краску, срочный ремонт» — варианты есть.

Оля подняла на неё глаза. В них плескались смятение и благодарность — пугающая, почти невыносимая. Слишком быстро. Слишком легко.

— А почему? — вырвалось у неё. Голос сорвался. — Почему ты так легко всё это принимаешь? Мы незнакомы. Ты меня даже не знаешь.

Макси не пошевелилась. Только взгляд, всегда прямой, на секунду ушёл Оле за плечо — в тёмное окно, где, как в чёрном зеркале, отражались они втроём.

— Потому что я знаю, каково это, — сказала она на выдохе. В отстранённом голосе впервые проступила шероховатость, скол старой, плохо зажившей боли. — Проснуться и понять, что отражение в зеркале тебе не принадлежит. Что мир стал тесным и режет слух…

И Оля почувствовала всей кожей, как под ногами что-то тонко хрустнуло. Словно она стоит на льду, и по нему только что пробежала трещина. Через стол потянуло холодом. Под этим холодом было что-то тяжёлое и тёмное, огромное, как вода подо льдом зимой.

Что — Оля не знала. Только ощущение: глубоко. Больно. Не трогать.

Макси продолжала говорить быстро, отрывисто, словно выдёргивала занозу, и с каждым словом голос снова замерзал. Спешно латала трещину.

— Мне тогда не дали утонуть. Мне дали алгоритм. Инструкцию по выживанию. Я тебе даю то же самое. Это не дружба. Это передача инструкции. Чтобы у тебя был причал. Твёрдые доски под ногами. За обломки корабля держишься, только пока руки не онемеют.

Её пальцы на столе сжались в белый кулак и через секунду распластались по столешнице. Вымученный, полный контроль.

Хруст под ногами затих. Лёд снова стал гладким.

Серёга молча наблюдал. Он видел и этот побелевший кулак, и то, как Макси насильно расправляет плечи. На секунду его лицо стало тяжёлым, взгляд зацепился за Олю с глухим, выстраданным пониманием. Он не стал спорить или смягчать её слова. Оля спинным мозгом чувствовала: Серёга знает то же, что и Макси. Сейчас этой хрупкой корке нельзя позволить треснуть, и его молчание было частью той же жёсткой защиты. Инструкция была её щитом. И щитом для Оли тоже.

— К тому же, — голос Макси снова стал гладким, как отполированный лёд, — ты теперь, хочешь не хочешь, член нашего маленького неофициального клуба. «Общество взаимопомощи лиц с нестандартной кармой и острыми ушами». Устав простой: не навреди себе, не навреди другим, слушай старших товарищей. Добро пожаловать.

Уголок её рта едва дрогнул — намёк на иронию. И Оля улыбнулась в ответ. Слабо, неуверенно. Но впервые за этот бесконечный, разорванный день — по-настоящему.

Квартира Макси оказалась точной копией хозяйки: функциональная, аскетичная, но не бездушная. Светлое дерево, белые стены без пятнышка. Ни безделушек, ни картин — только несколько чёрно-белых снимков города с резкими, геометричными ракурсами. И на книжном шкафу кораблик в бутылке, аккуратный, как трофей запертой свободы.

Зато на широких подоконниках кипела жизнь. Десяток глиняных горшков и ящиков: лаванда, мелисса, чабрец, шалфей, розмарин, мята, душица, серебристая полынь.

Едва переступив порог, Оля почувствовала, как тревога в груди, что гудела с утра, приглушилась, будто колокол накрыли толстым сукном. Воздух был пропитан травами — живо, зелено, естественно. Покой ощущался почти физически. Здесь нельзя было паниковать. Здесь можно было только дышать ровно.

— Сама выращиваю, — сказала Макси, проводя ладонью над мятой и не касаясь листьев. Голос снова стал лекторским. — Это буферная система. Лаванда и мелисса гасят панические частоты. Шалфей и полынь ставят барьер для внешнего внимания. Мята и ромашка чистят эмоциональный шум. Вся квартира — многослойный фильтр. Чтобы держать внутренний ландшафт в чистоте. В контролируемой чистоте.

Она провела Олю по короткому коридору и показала светлую комнату с окном во двор. Кровать с белым, идеально заправленным бельём, тумбочка, полупустая полка, ждущая своих книг. Ничего лишнего. Камера стабилизации. Место, где можно разобрать себя на части, не боясь потерять детали.

— Пока это твоя зона. — Макси осталась в дверях, не переступая порога. — Если что-то нужно — вода, одеяло, — я в зале на диване. Правила простые: не запирайся на ключ и по возможности не устраивай тут ливней и мировых разломов без предварительного уведомления. Для таких случаев есть инструкция.

В ровном тоне снова мелькнул сухой юмор — едва уловимый. Трещинка на идеальной глазури.

— Спасибо, — тихо сказала Оля. На неё наваливалась чудовищная усталость, накопленная за часы пережитого страха. — Правда. Не знаю, что бы я делала одна.

Макси коротко кивнула.

— Отдыхай. Спи сколько сможешь. Завтра длинный день. Нужно понять, что за портал у тебя открылся. Для нашей общей безопасности.

Дверь тихо закрылась. Тишина здесь была стерильной и плотной, как в палате после сложной операции, когда самое страшное позади и остаётся только слушать собственное сердце.

И сквозь эту тишину Оля различила что-то ещё. За стеной, там, где была Макси, чувствовался ровный холодный гул. Так ночью чувствуешь, что в соседней комнате тихо работает холодильник, даже не слыша его. Только сейчас этот холод был живым. И он не спал.

Новые уши ловили и голоса — сейчас приглушённые стеной, но отчётливо слышимые.

Макси, чеканя слова: «Завтра — первичное картирование её пси-профиля. Эмоциональные триггеры, сила эмиссии, уязвимые частоты. Сны у неё теперь — активная зона. Потенциальный канал для обратной связи или вторжения. Я буду мониторить».

Серёга, устало: «А может, дать ей сначала просто выспаться?»

«Сон — тоже данные, Серёга. Иди домой, поздно уже. Ты и так столько для меня делаешь».

Пауза. Потом Серёга, ещё тише: «Ты же сама не заснёшь. Опять будешь сидеть и смотреть в окно».

И совсем тихо, почти шёпотом, — голос Макси, в котором вдруг прорвалась усталость, не имевшая отношения к этому дню: «Кто-то же должен. Кто-то должен слушать тишину и услышать, если в ней появится трещина. И знать, каким льдом её залатать».

Оля прикрыла глаза. Дом, где сны считают «активной зоной». Причал, где капитан говорит на языке инструкций и слушает трещины в тишине.

Странный покой. Покой на условиях военного положения. Здесь скажут прямо: «ты под защитой системы, и система будет тебя изучать, чтобы защитить тебя и себя». Но этот покой работал. И в его жёстких, честных рамках не было места иллюзиям.

Холодный гул за стеной держался ровно, не давя, но и не исчезая. Оле вдруг захотелось потянуться к нему — просто узнать, откуда он. Она не стала. Не сейчас.

«Я не одна», — подумала она.

Впервые за долгое время эта мысль легла спокойно. Она была просто фактом. Частью нового, странного, но работающего алгоритма, где сны — угроза, забота — инструкция, а безопасность пахнет мятой и шалфеем.

И Оля отпустила. Соскользнула в тёмную дремлющую воду, над которой теперь стоял её причал. Сделанный из инструкций, трав и молчаливой вахты за стеной.

Глава 3: Первое Эхо

Сон не шёл. Он бродил где-то на окраинах сознания, касался его краёв и тут же отскакивал, как луч фонарика от тёмной воды.

Оля лежала на спине и смотрела в потолок. Уличный фонарь рисовал на нём медленные тени от веток за окном. Тени сплетались и расплетались, и очень скоро стали похожи на живую листву.

Этого оказалось достаточно.

Лес вернулся.

Образом. Запахом. Каждым ощущением.

Он нахлынул на неё всем сразу. Ветерок, который она чувствовала и кожей, и самой сердцевиной души. Музыка, которая зазвучала где-то внутри и поднялась по костям в уши.

Оля слышала всем телом низкое тёплое гудение спящих корней и высокий хрустальный звон, словно тысячи стеклянных листьев задели друг друга. Серебристо-голубые огоньки в плотной незнакомой листве.

Мысли успокоились, и её понесло по ровному потоку. Ей казалось, что она плывёт лёжа на спине по тихой лесной реке. А вверху шумит ветер в высоких кронах красивых деревьев. И льётся музыка из ниоткуда и отовсюду сразу.

«Там правильно, — шептала память голосом крови. — Там твой дом. Там тебя ждут. Там твоё настоящее имя».

Оля зажмурилась. «Не думай о светящихся деревьях», — отчеканил в голове голос Макси.

Но мысли тут были ни при чём. Память поднималась сама, из клеток, настойчивая и сладкая, как колыбельная, которую пела сама земля. Под её пение пол комнаты начинал казаться зыбким. Ещё немного — и в воздухе над кроватью задрожит знакомое марево зарождающегося портала.

Оле стало страшно. По-настоящему, до холодных, влажных ладоней.

Нужно было за что-то держаться. За что-нибудь, что не поёт про далёкий дом.

И тогда она вспомнила гул.

Он никуда не делся. Ровный, холодный, за стеной — там, где была Макси. Всё это время он стоял под песней леса, как пол, которого не замечаешь, пока не начнёшь падать.

Оля потянулась к нему. Всем тем, что было у неё внутри, что ещё не имело названия. Осторожно, как в детстве трогала пальцем замёрзшее окно, чтобы оставить на нём круглое прозрачное пятнышко.

И коснулась.

Сначала пришёл ритм. Чёткий, неумолимый, размеренный, словно в толще векового ледника билось огромное сердце.

Тук. Пауза, полная холода. Тук. Эхо в бесконечном стерильном коридоре. Тук.

Над ритмом — тонкий, почти неслышный звон крошечных ледяных колокольчиков из пещер вечной мерзлоты. А под ним — что-то огромное, глухое, подавляющее. Шум, похожий на далёкий гул движущегося ледника, на тихое, грандиозное, неостановимое скольжение шельфового льда в кромешной, вечной темноте подледникового моря.

Песня Льда. Суровая, одинокая, безупречно выстроенная. Она входила прямо в виски тонкой холодной иглой и упорядочивала всё, чего касалась.

Песня леса съёжилась и стихла. Под этим холодом ей негде было звучать.

Оля не понимала, что слышит. Не знала, чьё это и почему оно такое. Но ритм держал её в этом мире. Подальше от звуков далёкого и зовущего леса. Впервые с утра под ней было что-то твёрдое. Она прижалась к этому холоду, как в жару прижимаются лбом к стеклу.

В соседней комнате Макси стояла у окна, спиной к двери, с гранёным стаканом воды. Маленькие размеренные глотки — часть вечернего ритуала нормальности. Вода казалась безвкусной, пальцы на стекле были слишком напряжены.

Она смотрела на ночной город и не видела его. Взгляд был обращён внутрь, в крепость, которую она кирпич за кирпичом строила весь этот тяжёлый год. Железные правила, чёткие ритуалы, военная дисциплина мысли. Единственная задача — заморозить тоску, которая поднималась со дна каждый раз, когда мир становился слишком громким. Слишком живым.

Она тоже помнила свой морок. Только к ней пришёл другой зов — пронзительный, как вьюга, режущий. Отзвуки военных парадов на ледяных равнинах, вершины, сияющие над пустошами. Каждый раз она перемалывала этот зов в ритм. В метроном своей новой, вынужденной жизни.

Тук. Действие. Тук. Контроль. Тук. Выживание.

Никаких лишних вибраций.

И вдруг — прикосновение.

К самому ритму. Лёгкое, тёплое, влажное, будто кто-то приложил ладонь к стене её крепости с той стороны.

ВНЕШНЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ. Эмпатическое. Источник — за стеной. НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП.

Макси замерла со стаканом у губ.

Прикосновение ничего не требовало. И в нём было что-то настолько знакомое, что у неё свело горло.

Дрожащие тонкие руки. Перепуганный взгляд в зеркале. Белые взъерошенные волосы. Мир, неожиданно ставший чужим.

Её собственное первое утро.

Ледяная стена дрогнула. Совсем чуть-чуть. Микроскопическая трещина.

Нет.

Макси с силой вогнала сбившийся ритм обратно в лёд. Нарастить толщину. Ускорить кристаллизацию. Метроном — громче, чётче, холоднее, до гула ледокола.

По краю стакана, там, где его сжимали её пальцы, выступил иней. Тонкой паутинкой он пополз по стеклу изнутри, и вода на секунду застыла плёнкой, потеряв текучесть.

Оля вскрикнула — беззвучно, одним спазмом горла.

Холод, за который она держалась, вдруг перестал держать. Он укусил. Ритм стал режущим, колокольчики зазвенели с такой ясностью, что, казалось, режут стекло. Стена, к которой она прижималась, ощетинилась шипами.

Оля отдёрнулась. Резко, всем телом, как отдёргивают руку от плиты.

На запястье, там, где она почувствовала укус, проступило крошечное красное пятнышко. Как от точечного обморожения.

Она лежала, прижав руку к груди, и сердце колотилось где-то в горле. Внутри, там, откуда она тянулась, было больно и пусто — как в ладони, по которой ударили.

Держаться было не за что.

Горло сжалось. И одинокая слеза — тихая, обиженная — выкатилась из уголка глаза и скользнула к виску. Этого Оля уже не контролировала.

Обида текла без злости, как течёт вода, которая наткнулась на препятствие: обтекая и ища путь. Тихо, глубоко, по-детски. В этом течении был только вопрос.

«Почему ты прячешься? Мне же просто было страшно. Тебе тоже?»

Макси не услышала слов. Слов не было. Но то, что просочилось сквозь новый, ещё не схватившийся лёд, оказалось болью. Чужой, незащищённой, очень простой.

И до ужаса похожей на её собственную.

Тихий вопрос ударил прямо в старую рану, которую Макси считала наглухо замороженной. И когда в рану вернулась чувствительность, её прожгла вспышка белого огня. Память о самой боли, в тысячу раз острее.

Песня Льда треснула.

Короткий сухой щелчок, как лопнувшая струна. Укол в висок. По щеке Макси, по тому самому месту, где когда-то застыла её первая магическая слеза, побежала одна тёплая капля.

Выверенные системы тела ей изменили.

На несколько ударов сердца наступила зыбкая тишина. Две песни — сурового льда и печальной воды — осторожно, с опаской соприкасались.

Лёд отдавал воде свою ясность и форму. Вода отдавала льду движение.

И на один вдох возникло что-то третье. Звук талой воды, бегущей по весеннему льду, — ещё обжигающе холодной, но уже свободной. Иней, расцветший на поверхности тёмной живой воды.

Хрупкий мост между двумя одиночествами.

Потом Макси с силой выдохнула и захлопнула шлюз.

Она ампутировала связь одним движением. Глухой удар в центре грудины отсёк от неё кусок, который только что узнал, что он не один.

ЗАПРЕТ ДОСТУПА. АВАРИЙНОЕ ОТСЕЧЕНИЕ.

Стена встала снова — глухая, слепая. Ритм вернулся, ровный и бездушный. Но новый лёд, которым она латала брешь, был колючим и хрупким. Он царапал изнутри и напоминал: целостность утрачена.

Нить оборвалась, и Оля почувствовала это как рывок. Её внутренний ручей снова зажурчал тихо и беспомощно. Но уже не совсем по-прежнему: в нём, как вкрапление кварца, осталось холодное эхо ледяного колокольчика.

За стеной раздались твёрдые шаги. Дверь кухни открылась с громким щелчком и захлопнулась. Потом — яростное шипение чайника. Звон ложки о кружку: звяк — пауза — звяк. Методично, громко, преувеличенно чётко.

Макси строила баррикаду из бытовых звуков, словно от точности этих движений зависела целостность мира. Её хрупкого мира, тонкой корки льда над бездной.

Оля перевернулась на бок, прижав ладонь к груди. Она не понимала, что произошло. Слов для этого не было.

Но осталось двойное чувство. Щемящее одиночество от оборванной нити. И странное тихое облегчение.

Потому что в той трещине она почувствовала такую же боль. Вывернутую наизнанку, замороженную — но такую же.

Она тоже боится, — пришло знание. Оно поднялось из того самого ручья.

Следом пришло тихое понимание. Оля не знала, что именно сломалось в той девушке там за стеной. Но она видела форму этого слома.

Каждое жёсткое правило, каждый резкий шаг были бронёй, взращённой слой за слоем. Лишь для того, чтобы не дать выплеснуться наружу тому чёрному холоду, что когда-то, видимо, затопил её жизнь.

Там, за стеной, прятался точно такой же испуганный зверь, просто заточённый в ледяную клетку.

Трогать эту клетку нельзя. Это она поняла запястьем.

Убаюканная собственными мыслями, Оля закрыла глаза. Сон пришёл неспешно. Её первая ночь на новом берегу. В темноте за веками Оля увидела два течения. Одно — тёмно-синее, глубокое и гибкое. Другое — бледно-голубое, прозрачное, в трещинах, как арктический щит.

Они текли в одном русле, не сливаясь, разделённые тонкой перегородкой льда.

У её одиночества появилась география. Карта нового мира, где у него есть берег.

Глава 4: Пробуждение

Утром Олю разбудил щебет пичуг, доносящийся из приоткрытого окна. На кухонном столе лежала записка, выведенная чертёжным почерком: «Магазин. 40 мин. Воду не трогать».

Серёга ещё вечером уехал к себе. Тишина больше не давила. Она была полной, как сосуд, налитый до краёв, и укутывала мягкой тяжестью — усталость пополам с новым, непривычным покоем.

Солнце пробивалось сквозь льняные занавески и рисовало на полу тёплые квадраты, в которых медленно кружились пылинки. Внизу гудел просыпающийся город, но здесь был свой, отдельный мир. Пахло сухим деревом, травами и тишиной.

Оля прошлась по комнате. Кончики пальцев, ставшие невероятно чуткими, скользили по поверхностям и считывали их историю. Стол — тёплый, живой, с шероховатостями, которые помнили дерево. Гладкая прохладная обложка старой книги, отполированная множеством рук.

Всё вокруг дышало. Буквально. У каждого предмета была своя тихая вибрация, едва уловимый отголосок сути. Своя песня. Мир стал подробным до жути: материя обрела голос.

Мысли кружили медленным водоворотом и всё время возвращались к одному. Портал. Светящиеся деревья. Музыка, которая была языком самой земли. Голос: «Вернись. Ты заблудилась».

А рядом, в этом новом море, — две точки опоры. Серёга: тёплый, надёжный якорь. И Макси. Холодный гул за стеной. Ритм, который держал её ночью — и укусил. Оля машинально потёрла запястье. Красное пятнышко ещё не сошло.

— Кто я теперь? — Оля остановилась посреди комнаты.

Оли-психолога, чей мир состоял из чужих травм, больше нет. Нет и Оли, которая сбежала в пустоту съёмной квартиры, в турецкие сериалы и вязкое выгорание. Та, прежняя, растворилась вчера в собственных волшебных слезах — та, что поверила в простое решение в яркой упаковке, обещавшей популярность.