Хозяйка ледяного фьорда

Глава 5

Я вылетела на морозный воздух, едва не споткнувшись о высокий порог. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо колючую снежную крупу, заставив закашляться.

Крик доносился от дальнего края поселения, где у кромки подмёрзшего ручья стоял старый сарай для лодок. На снегу билась в истерике молодая женщина в разодранной шали. А рядом с ней, привалившись спиной к перевёрнутой лодке, сидел мужчина. Тот самый Свен, чьё имя она кричала.

Он держался обеими руками за правое бедро, а между его пальцев, толчками выплёскивалась тёмно-алая кровь. Она мгновенно впитывалась в серый снег, превращая его в багровую кашу. Рядом валялся тяжёлый топор для рубки льда с окровавленным лезвием. Мужик явно поскользнулся на обледенелом камне, когда колол прорубь для пресной воды.

Вокруг уже начали сбегаться люди. Кто-то охал, кто-то беспомощно топтался на месте. Олаф, прихрамывая, спешил от дома.

— Зажми! Зажми рану, Астрид, дура! — заорал он на плачущую женщину.

Рыдая, она схватила с земли какой-то грязный, промёрзший ком мха вперемешку с землёй и попыталась вжать его прямо в зияющую рану мужа. Свен откинул голову и глухо, по-звериному завыл от боли.

— Не трогай! — мой голос сорвался на визг. Я влетела в толпу, отпихнув плечом рыдающую Астрид... — Убери грязь.

— Кровь остановить надо! Злая кровь течёт, земля заберёт! — заголосила какая-то старуха, протягивая к ране грязную тряпку.

— Пошли вон! — рявкнула я так, что старуха отшатнулась. — Руна! Беги в дом, тащи сюда ведро с горячей кипячёной водой от очага! Живо! Кнут, держи его за плечи, чтобы не дёргался!

Я упала на колени в остывающий, пропитанный кровью снег. Руки, перемазанные глиной и рыбьей чешуёй, тряслись, но делать было нечего. Я нащупала пальцами место выше пореза, почти в самом паху, где бедренная артерия проходила близко к кости, и надавила туда всем своим весом.

Свен вскрикнул, дёрнулся, но Кнут навалился на него сверху, прижимая к лодке.

Прямое давление сработало. Пульсирующий фонтан тёмной крови замедлился, превратившись в вялую струйку. Но держаться так вечно я не могла.

— Мне нужна чистая ткань! — крикнула я, не оборачиваясь. — Не тряпьё с пола, а чистое полотно!

Толпа молчала. В этом нищем, брошенном поселении само слово «чистое» давно забыли. Люди годами носили одну и ту же одежду, пропитанную потом, жиром и копотью.

Чертыхнувшись сквозь зубы, я перехватила вену одной рукой, а другой ухватила подол своей собственной нижней льняной рубахи и дёрнула изо всех сил, так что ткань треснула. Оторвав широкую белую полосу, я свернула её в тугой валик.

— Я здесь, — крикнула Руна, волоча за собой тяжёлый ковш с дымящейся водой, в которой плавали ветки можжевельника.

— Лей! — приказала я. — Прямо на рану! Смывай грязь!

— Она же кипяток почти, госпожа! — ужаснулась девушка.

— Лей, я сказала! Либо ожог, либо заражение крови и смерть!

Руна зажмурилась и плеснула горячим хвойным отваром прямо на распоротое бедро Свена. Мужик выгнулся дугой, его крик сорвался на хрип, он потерял сознание от болевого шока. Это было даже к лучшему, тело обмякло, перестало сопротивляться.

Тщательно вымыв остатки грязи из раны, я вложила свой льняной валик прямо в разрез и туго, изо всех сил, перебинтовала ногу оставшимся куском рубахи. Кровь перестала течь, лишь медленно проступала розовым пятном сквозь белую ткань.

— Несите его в дом, — тяжело дыша, произнесла я, поднимаясь на ноги и вытирая пот со лба окровавленной тыльной стороной ладони. — Положите поближе к очагу. И чтобы никто не смел трогать рану своими грязными руками.

Когда Свена унесли, я осталась стоять у ручья. Опустила взгляд на свои руки. Они были чёрными. Земля, рыбья слизь, засохшая кровь, сажа от глиняной мазанки.

Я перевела взгляд на людей, бредущих обратно к теплу. На их лица, шеи, руки, покрытые вековой коркой грязи. Они ели этими руками. Они трогали ими детей. Они лезли ими в открытые раны, искренне веря, что «землица исцелит».

Мы могли построить десять идеальных очагов и наварить тонны безопасной рыбы. Но если они продолжат жить в этом дерьме, первая же кишечная инфекция, дизентерия или сепсис убьют половину длинного дома ещё до середины зимы. В моём цеху за грязный ноготь отстраняли от смены. Здесь за это платили жизнью.

В ту же ночь я объявила войну.

— С этого дня, — мой голос разнёсся по дому, пока люди хлебали горячую рыбную похлёбку, — ни один человек не прикоснётся к еде, пока не вымоет руки.

Со стороны лавок послышался недовольный гул. Олаф, шумно сёрбая из деревянной миски, нахмурился:

— Чего ещё выдумала? Зима на дворе, вода ледяная. Кожу с рук сдирать ради твоей дурости? Мы не белоручки городские, предки наши так жили, и мы проживём.

— Ваши предки гибли в тридцать лет от горячки, — отрезала я, выходя в центр к очагу. — Свен сейчас лежит в бреду не потому, что духи гневаются. А потому, что вы ему в открытое мясо гнилой мох пихали! Ещё раз увижу, что кто-то зачерпнул воду из общего ковша грязной кружкой или сел есть с немытыми руками лишу пайки на сутки.

— Да чем мыть-то, госпожа? — хрипло спросила Рагна, укачивая на руках кашляющего младшего внука. — Водой простой эта грязь не берётся.

— Значит, сварим мыло, — просто ответила я.

На следующий день я организовала новое производство. Технология была элементарной, из первого курса органической химии, но для местных она выглядела как чистое колдовство.

Я заставила Кнута и ещё двух мальчишек выгрести из очага всю белую древесную золу, какая только была. Мы засыпали её в деревянную кадку, залили кипятком и оставили настаиваться.

— Что это будет? — Руна с любопытством заглядывала в серую, мутную жижу.

— Щёлок, — объясняла я, помешивая раствор палкой. — Если эту воду процедить, она станет едкой. Она жжёт язык и щиплет глаза. Но если соединить её с жиром и долго варить... произойдёт чудо.

С жиром была беда, здорового скота у нас не осталось. Но в дальнем углу кладовой я нашла две треснувшие кадки со старым, прогорклым овечьим смальцем. Для еды это был яд. Для мыловарения — идеальное сырьё.

Мы поставили на очаг наш самый большой котёл. Вылили туда жёлтый, вонючий жир и начали порциями, осторожно вливать процеженный прозрачный щёлок, непрерывно помешивая.

В дымоход потянулся специфический, резкий запах варившегося мыла. Я стояла над котлом два часа, засекая время по внутренним часам, пока жирная бурая масса не начала густеть, пузыриться и отставать от стенок, превращаясь в однородную, скользкую пасту.

— Готово, — выдохнула я, утирая пот с носа.

Это не было ароматным розовым мылом из супермаркета. Это было настоящее тёмно-коричневое мыло, мягкое, маслянистое на ощупь, пахнущее костром и овчиной. Но когда я зачерпнула горсть этой остывающей пасты, подошла к ведру с тёплой водой и намылила руки, Руна и Рагна ахнули.

Паста дала густую, сероватую пену. Я с силой потёрла свои ладони, смывая вековую грязь и въевшуюся сажу. Когда я сполоснула руки, кожа на них стала чистой, до скрипа, розовой и свежей.

— Магия... — прошептала Руна, завороженно глядя на мою белую ладонь.

— Никакой магии. Омыление жиров, — устало улыбнулась я.

Я поставила деревянное корыто с мыльной пастой прямо у входа в длинный дом. Рядом Кнут по моему приказу водрузил бочку с чистой водой, которую мы теперь непрерывно кипятили на очаге и остужали.

— Каждый, кто входит с улицы, берёт голыш мыла и моет руки до локтей, — объявила я. — И пить воду сырой из ручья отныне запрещено. Только кипячёную из большого котла. Кто нарушит, будет иметь дело со мной.

Мужики ворчали. Олаф плевался и называл это бабской дурью. Но прошло четыре дня. Свен, у которого от чистой повязки и промывания раны так и не началась гнилостная лихорадка, пошёл на поправку.

Они ещё не понимали физики и микробиологии. Но они видели результат. И когда суровый Олаф, вернувшись с берега, нехотя подошёл к корыту, зачерпнул коричневой пасты и принялся с хмурым видом тереть свои грубые, заросшие волосами руки перед ужином — я поняла, что этот цех я всё-таки взяла под контроль.

Глава 6

Прошло несколько дней. Однообразные, суровые будни слились в непрерывную череду тяжелого труда, где не было места жалости к себе. Наш обновлённый очаг гудел, исправно отдавая тепло массивным камням. Длинный дом начал оживать: мы перебрали остатки подмокшего зерна, просушив каждую горсть, женщины целыми днями шили и латали тёплую одежду из старых шкур, а я сварила ещё одну огромную бадью коричневого мыла.

Но как технолог, да и в принципе образованный человек из двадцать первого века, я понимала, что на одних ледяных рыбных глыбах и жалких крохах овсяной каши мы долго не протянем. Наш рацион был катастрофически беден. Когда утром Кнут, откусив кусок сушёной лепёшки, сплюнул на снег розовой слюной с кровью, я поняла, что нам осталось совсем немного до цинги и других болезней. Ещё неделя такого питания, и у людей начнут гнить дёсны, шататься зубы, а суставы распухнут от внутренней нехватки витаминов. Нам срочно нужны были другие источники питательных веществ.

— Сегодня мы вскрываем все дальние хозяйственные постройки, амбары и земляные погреба. Перероем всё до основания, — объявила я, собрав людей в центре дома.

— Ульф выгреб всё до последнего ржавого гвоздя, — привычно заворчал Олаф, тяжело опираясь на лопату. — Нечего людей зря по морозу таскать и двери ломать. Силы беречь надо! Глядишь, в тепле на рыбной похлёбке до весны и доживём.

Я медленно подошла к нему, вытирая руки чистой тряпкой, и посмотрела в лицо в упор.

— Интересно ты заговорил, Олаф, — начала я. — Ещё совсем недавно ты собирался покорно подыхать до Йоля, а теперь уже до весны прожить хочешь? Сядь и молчи. Если хочешь выжить не только до весны, но и до самого лета, будешь делать ровно то, что я скажу.

В доме повисла тишина. Олаф насупился, упрямо стиснул зубы и заиграл желваками, но перечить не посмел. Развернулся и молча взял тяжёлый лом.

Я отобрала шестерых самых крепких людей, включая Олафа и Кнута, и мы вышли на улицу. Инвентаризация разграбленного хозяйства представляла собой жалкое зрелище. Мы взламывали подмёрзшие деревянные двери амбаров, но внутри нас встречала лишь паутина и пыль.

Надежда появилась лишь тогда, когда мы откопали вход в дальний земляной погреб, устроенный на склоне холма. Осветив закрома масляным светильником, я шагнула в угол и зацепила носком сапога что-то твёрдое под толстым слоем промёрзшего песка и рогожи.

— Копайте здесь! — приказала я.

Мы начали остервенело разгребать песок руками и лопатами. Под ним оказались старые запасы корнеплодов, которые люди Ульфа попросту не заметили в темноте или поленились откапывать: мелкая, сморщенная репа и с десяток крупных клубней брюквы. Это было то, что нужно. А рядом, в истлевшем мешке, мы нашли полведра старого овсяного жмыха и прелое сено.

— Жаль, Ульф скотину всю увёл, — махнула я рукой.

— Не всю, госпожа, — вдруг робко отозвался кто-то за спиной.

Вперёд шагнула тихая, забитая женщина по имени Сигрид. Она нервно теребила край шали и с опаской поглядывала на Олафа.

— Когда драккары Ульфа только вошли во фьорд, я поняла, что они всё заберут. Я завязала морду своей Белянке, чтобы не блеяла, и увела её по льду на ту сторону фьорда. Там, в скалах, есть глухая пещера... Коза там спрятана. Живая. Я ей последние дни снег носила, да только кормить её больше нечем, тощая стала, как скелет.

— Коза?! — я едва не задохнулась от радости. — У нас есть живая коза?

Это меняло всё. Козье молоко — это идеальный, легкоусвояемый белок и жиры, которые спасут наших больных детей от истощения.

— Слушайте меня внимательно, — быстро распорядилась я. — Нарубите сено мелко, запарьте его кипятком с овсяным жмыхом. Найденную репу и брюкву делим ровно пополам: одну часть на рагу для людей, вторую отварить и отдать козе. Белянку немедленно перевести в дом, за перегородку. В тепле и на варёном корме она быстро восстановится.

Продолжая обход усадьбы, я обратила внимание на странный холм за кузницей, сложенный из дёрна и камней, из верхушки которого торчала деревянная труба.

— Что это за постройка? — спросила я, подходя ближе.

— Так коптильня же наша, — угрюмо отозвался Олаф. — Только толку от неё теперь никакого.

— Почему она стоит пустая? — я повернулась к мужикам. — Почему вы не коптили рыбу с самого начала, вместо того чтобы гноить её в бочках?

— Да потому что Ульф, будь он проклят, перед уходом всё тут разворотил! — в сердцах сплюнул Олаф. — Он мастеров-коптильщиков с собой забрал, а подземный дымоход кувалдами пробил и завалил, чтоб мы тут от холода и голода передохли. Да и тухлую рыбу коптить — только дрова тратить.

Опустившись на колени перед топкой, я заглянула внутрь, затем обошла холм и внимательно изучила провал в земле.

— Ульф ваш, может, и сволочь, но инженер из него никудышный, — усмехнулась я и отряхнула ладони от земли. — Он просто обрушил перекрытие траншеи, по которой шёл остывающий дым, и выбил тяговую заслонку в самой камере.

— И как её починить?

— Нужно выгрести обвалившуюся землю из траншеи, выложить канал заново плоским плитняком и густо обмазать глиной. А в самой камере повесим новую заслонку из плотной шкуры или доски.

— Сделаем! — вдруг рявкнул Олаф и первым вонзил лопату в подмёрзшую землю обвала. — Кнут, не стой столбняком, тащи камни!

Когда ремонт коптильни закипел под руководством Олафа, я поняла, что пора решать проблему витаминов радикально.

— Кнут! Как закончите с каналом, бери ещё двух человек и идите в лес, — скомандовала я. — Рубите хвойные лапы, сосну, ель, можжевельник. Всё, до чего дотянетесь. Можжевельник пойдёт на щепу для коптильни. А молодую сосновую хвою мы будем заваривать в котле. С сегодняшнего дня каждый пьёт по две кружки хвойного отвара в день.

— А мы с тобой, госпожа, что делать будем? — спросила подошедшая Руна.

— А мы берём всех свободных женщин, корзины и идём на берег фьорда, — я поправила тёплую накидку. — Нам нужна морская капуста.

— Водоросли? — скривилась Руна. — Они же сопливые и мерзкие.

— Это не сопли, Руна, это наше спасение, — отрезала я. — В варёном виде с рыбным бульоном и репой это будет отличная похлёбка. За мной!

Мы спустились к самой кромке ледяной воды. Во время отлива обнажились чёрные, скользкие камни, густо поросшие бурыми лентами ламинарии. Ледяной ветер пробирал до костей. От контакта с ледяной водой пальцы краснели и переставали слушаться, но мы упрямо срезали ножами длинные, упругие водоросли и складывали их в плетёные корзины.

Нагнувшись над огромным валуном, наполовину уходящим в ледяную воду, я попыталась срезать особенно крупный, мясистый пласт ламинарии. Но подтянув тяжёлую бурую ленту к себе, я почувствовала явное сопротивление. Водоросль за что-то зацепилась в воде между камней.

Тогда я потянула сильнее. Поверхность фьорда разошлась кругами, и из ледяной воды вместе с пучком морской травы показалась человеческая рука.

Я вскрикнула и отшатнулась, едва не поскользнувшись на мокрых камнях. Руна и остальные женщины замерли и с ужасом уставились в воду. Между камней, запутавшись в длинных водорослях, лежал мёртвый мужчина. Я видела его посиневшую от холода кожу и пробитую копьём грудь, на которой красовалась кожаная куртка гербом — чёрным вороном.

Труп был свежим, этот человек пробыл в воде не больше суток.

Не успела я осмыслить пугающую находку, как сквозь густую пелену ледяного тумана, висевшего над фьордом, донёсся новый, леденящий душу звук.

Плеск. Плеск. Плеск.

Из серой мглы, прямо на наш берег, бесшумно выплывал длинный боевой корабль с поднятыми носовыми щитами. К нам кто-то шёл. И судя по мертвецу в воде, эти гости не несли с собой ничего хорошего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.