Не смей оплакивать меня

Пролог

Живые завидуют мертвым только в одном: у тех есть роскошь не возвращаться.

Алексис Малвери еще не знала, что этой ночью ей придется умереть.

Не знала, что дом, в котором она впервые сделала шаг, произнесла первое слово и научилась любить, превратится в пепелище. Что человек, которому она доверила собственную жизнь, распорядится ею с той же легкостью, с какой подписывал государственные бумаги. Что к рассвету от ее прежнего мира не останется ничего, кроме обугленных камней, мертвых тел и воспоминаний, от которых невозможно будет избавиться.

Еще утром она была счастлива. Не тем ослепительным, шумным счастьем, которое принято воспевать в балладах, а тихим, домашним, почти незаметным. Тем, что складывается из запаха свежего хлеба, потрескивания поленьев в камине, знакомых шагов за дверью и уверенности, что завтра непременно наступит.

За завтраком отец спорил с ней о будущем внуке. Лорд Эдвард Малвери, чье имя заставляло склонять головы даже самых высокомерных придворных, сидел во главе длинного дубового стола и с совершенно серьезным видом рассуждал о том, какого жеребенка следует выбрать для еще не родившегося ребенка.

— Отец, умоляю, — смеялась Алексис, откладывая серебряную ложечку.

— Ему потребуется несколько лет, прежде чем он вообще сможет уверенно держаться в седле, не говоря уже о выездке.

— Вздор, — отрезал Эдвард, не терпящим возражения тоном. — Хорошая лошадь должна ждать своего хозяина заранее, а не наоборот. Настоящая привязанность куется годами.

— Но он еще даже не родился, — качнула головой она, пытаясь скрыть улыбку. — Тем более. У меня достаточно времени, чтобы отыскать в северных табунах нечто безупречное. Такой крови, которую не стыдно будет подвести к любому трону.

Эдвард откинулся на спинку кресла, довольно поглаживая седую бороду, но в уголках его глаз залегли мелкие лучики напряжения.

— Надеюсь, характером он пойдет в тебя, — проговорил он мягче. — А вот упрямство пусть унаследует от меня.

— Ты сам всегда повторял, что мое упрямство однажды сведет тебя в могилу, — напомнила Алексис.

— Говорил, — невозмутимо согласился отец, но взгляд его на миг потемнел. — Но старым людям позволено противоречить самим себе, если это дает им надежду на будущее.

Она легко рассмеялась, не замечая за этой шуткой тяжелой тени.

Эдвард протянул руку через тяжелый дуб стола и крепко накрыл ее ладонь своей. Тепло его пальцев было привычным, почти успокаивающим.

— Скажи мне правду, девочка моя, — тихо произнес он. — Ты действительно счастлива?

Вопрос прозвучал неожиданно резко для столь мирного утра.

Алексис подняла глаза. Отец смотрел на нее не просто внимательно — почти тревожно, выискивая что-то в глубине ее зрачков. За последние месяцы он задавал этот вопрос уже не в первый раз, и с каждым разом в его голосе звучало все больше скрытого беспокойства.

— Конечно, папа. Разве ты сомневаешься?

— Ричард… — Эдвард замялся, подбирая слова, словно опасаясь обжечься. — Он хорошо к тебе относится? Не злоупотребляет твоим… доверием?

— Отец, к чему этот допрос? — Алексис слегка нахмурилась, чувствуя легкое раздражение. — Мы женаты пять лет.

— Ответь мне на вопрос, Алексис. Без уверток.

Она вздохнула, мягко высвободила руку и улыбнулась как можно увереннее, чтобы рассеять его паранойю.

— Он мой муж. Я люблю его. Под моим сердцем бьется наш ребенок. О каком еще счастье может мечтать женщина моего положения?

Эдвард долго, тяжело смотрел на дочь. Слишком долго. В его взгляде читалось горькое знание, к которому у нее не было ключа. Казалось, он пытался отыскать в ее глазах то, что она сама упорно отказывалась замечать.

Наконец он медленно кивнул.

— Дай бог, чтобы я ошибался. Тогда я… я буду спокоен.

Но спокойствия в его голосе не было ни капли. Когда Алексис поднималась из-за стола, он неожиданно поднялся вслед за ней и притянул к себе. Крепко, отчаянно, до хруста в костях — так он не обнимал ее с самого детства, когда она оплакивала смерть матери.

— Помни, — шепнул он ей прямо в висок, и голос его странно дрогнул, — что бы ни случилось в этом мире, какую бы цену ни заставили нас платить… ты всегда останешься Малвери. Кровь не смыть ничем.

— Даже если у меня родится целая дюжина маленьких Ричардов, которые будут думать только о политике? — попыталась пошутить она, чувствуя подступающее отцовское волнение.

Эдвард горько улыбнулся, не размыкая объятий.

— Особенно тогда.

Она не знала, что это были последние добрые слова, которые она услышит от него в этой жизни. Не знала, что к полуночи будет готова отдать все золото королевства и собственные годы за возможность еще раз услышать его ворчание.

Поместье Малвери горело.

Огонь пожирал древние галереи с ненасытностью голодного зверя. Пламя вырывалось из высоких окон, лизало каменные стены, ползло по деревянным перекрытиям и взметалось над башнями, окрашивая низкие зимние облака в зловещий багровый цвет.

Западное крыло, построенное еще при первых королях, рушилось медленно и страшно. Сначала с сухим треском провалилась крыша фамильной библиотеки, хороня под собой тома, на сбор которых ушли века. Затем обрушилась галерея, соединявшая старую часовню с жилыми покоями. Каменные плиты внутреннего двора содрогнулись от удара, и в ночное небо взметнулся сноп искр.

В морозном воздухе стоял удушливый коктейль из запаха паленого дерева, мокрой шерсти, расплавленного воска и чего-то сладковато-тошнотворного, от чего желудок сводило судорогами. Запах горелой человеческой плоти.

Еще вчера здесь пахло лавандой, топленым молоком и полированным дубом. В коридорах гулко звучали голоса слуг, а в библиотеке отец оставлял раскрытые фолианты, несмотря на бесконечные ворчания старой экономки.

Теперь по этим же коридорам шагали чужие люди в тяжелых доспехах.

Они выбивали двери прикладами, вытаскивали тяжелые дубовые сундуки, срывали со стен золоченые рамы с портретами предков. Кто-то пьяно хохотал. Кто-то орал на подчиненных, требуя найти тайники в полу. Где-то за рухнувшей стеной надрывно, отчаянно кричала женщина — голос оборвался так резко, словно ей перерезали горло прямо посреди крика.

Алексис лежала на ледяных плитах внутреннего двора. Она не помнила, как оказалась здесь. Рассудок выхватывал лишь рваные, кровоточащие кадры: звон стекла в детской, чьи стены они с няней белили всего неделю назад. Чьи-то грубые, пахнущие железом пальцы, вцепившиеся в ее волосыжестокий удар о дубовые перила, едкий дым и собственный нечеловеческий крик, когда она увидела отца, распростертого на ступенях.

Правая сторона груди отзывалась раскаленной болью при каждом вдохе. Липкая, теплая кровь из рассеченного виска заливала глаза, склеивая ресницы красной пеленой. Левая рука безжизненно висела плетью. Но боль в теле не имела значения. Потому что в нескольких шагах от нее лежал Эдвард Малвери.

Его массивное тело неестественно изогнулось у подножия парадного крыльца. Седые волосы спутались и побурели от собственной крови, одна рука была отчаянно вытянута вперед — так, будто в последнюю секунду умирающий пытался дотянуться до кого-то близкого. До нее. Алексис знала это с той беспощадной ясностью, которая приходит перед лицом неминуемой смерти.

— Папа… — сорвалось с ее искусанных губ едва слышным хрипом.

Она попыталась пошевелиться, втащить себя на локти. Камни впивались в ладони до мяса, порванный подол парадного платья зацепился за обломки железа. Каждый сантиметр давался ценой такого усилия, что перед глазами вспыхивали белые круги, грозя окончательно погасить свет.

— Папа, умоляю… Я здесь. Я рядом.

Он не шелохнулся. Даже грудь больше не поднималась. Она протянула дрожащую правую руку. До его холодных пальцев оставалось не больше дюйма.

В этот момент в памяти с пронзительной силой всплыло утро. Как он смеялся. Как сидел за длинным столом. Как рассуждал о жеребенке для внука.

И страшная, невыносимая мысль ударила ее сильнее любого клинка. Он так и не узнал.

Сегодня за завтраком, за мгновение до того, как они встали из-за стола, ребенок внутри нее впервые шевельнулся — четко, сильно, словно приветствуя деда. Алексис хотела сказать ему об этом вечером, когда дом погрузится в тишину. Хотела увидеть, как просияет его суровое лицо. Теперь этот ребенок станет сиротой в мире, где не осталось ничего живого. Она прижалась лбом к камню, зажав рот окровавленной ладонью, чтобы заглушить истошный, звериный вопль, рвущийся из груди.

— Прости меня… Прости меня, папа…

Если бы она послушала его намеки. Если бы не пыталась сгладить углы между мужем и отцом. Если бы не была такой слепой дурой, верившей в идеальность своего брака.

За спиной раздался звук оглушающих шагов. Не торопливая беготня мародеров, а размеренная, тяжелая поступь человека, которому незачем спешить, потому что ночь принадлежит ему. Алексис узнала эти шаги раньше, чем услышала голос. Сколько сотен раз она различала их среди гула придворных в галереях столичного дворца? Сколько вечеров стояла у окна, прислушиваясь к тому, как они отбиваются от полированного мрамора их общих покоев?

Ричард. Ее муж. Мужчина, которому она отдала пять лет своей юности, свою гордость и свою преданность. Он остановился в шаге от нее. На нем был дорожный камзол из темного сукна с безупречной серебряной вышивкой на воротнике. Ни единой пылинки, ни единой складки — выглядел так, будто только что сошел с парадного портрета, а не вышел из эпицентра бойни. Лишь на манжете правой руки темнело несколько бурых брызг. Ричард медленно, с отточенной грацией стянул кожаную перчатку и бросил ее на камни. Рядом с ним из темноты выступила Элеонора. Ее ближайшая подруга. Женщина, которую Алексис называла сестрой и пускала в самые сокровенные уголки своей жизни.

Темно-зеленое бархатное платье Элеоноры было знакомо до последней нити — вчера в нем она сидела за семейным ужином, мило улыбалась Эдварду и умилялась крошечным кружевным чепчикам, которые Алексис вышивала по вечерам. На ее белой шее вызывающе ярко поблескивал массивный изумрудный кулон. Личный подарок Алексис на прошлый ее день рождения.

— Я просил обойтись без лишнего шума, Элен, — произнес муж ровным, холодным голосом, даже не удосужившись посмотреть на лежащую у его ног жену. — Зачем нужно было устраивать этот цирк во дворе?

Элеонора раздраженно вздохнула, поправляя на плече меховую накидку.

— О, неблагодарная работа спасать твою репутацию, дорогой. Эта девчонка разбила подсвечником окно в детской и попыталась сигануть в сад. Представляешь? В ее-то положении! Мне пришлось отдать приказ охране остановить ее, но она закатила такую истерику, будто мы режем ее любимую собачонку.

— Я говорил: мне нужен тихий переворот, а не пожар на полпровинции, — бросил Ричард.

— А я говорила, что Малвери сами виноваты в своем упрямстве. - Элеонора вальяжно покрутила на пальце перстень.

Алексис лежала в луже собственной крови, переводя взгляд с одного лица на другое, и ее разум отказывался складывать эти образы воедино. Еще вчера вечером Ричард целовал ее перед тем, как уйти «на срочный совет к королю». Он нежно гладил ее по щеке, извинялся, что задержится, и просил не ждать его за полночь. Она сама поправила ему воротник. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее замирало сердце.

А потом пошел отдавать приказ вырезать ее семью.

— Ричард… — хрипло выдохнула она, цепляясь окровавленными пальцами за его сапог.

Муж нехотя опустил на нее взгляд. В его серых глазах не было ни гнева, ни торжества. Только холодная, брезгливая усталость человека, споткнувшегося о мусор на дороге.

— Зачем? — прошептала она, чувствуя, как соленая влага разъедает рану на виске. — Скажи мне… за что? Я ведь никогда ни в чем тебе не перечила.

— Именно поэтому всё оказалось до смешного просто, моя дорогая, — за нее ответила Элеонора, подходя ближе и с откровенным презрением глядя на поверженную подругу.

Алексис задохнулась от несправедливости.

— Элеонора… После всего? Когда твой отец оставил тебя без гроша, чей дом приютил тебя? Кто делил с тобой каждую драгоценность, кто утирал твои слезы ночами? Я называла тебя сестрой!

— Вот! — Элеонора вдруг резко повысила голос, и в ее глазах вспыхнула жгучая, вынашиваемая годами ненависть. — Вот это твое благородное «я поделилась», «я приютила», «я назвала сестрой»! Ты думаешь, мне нравилось быть твоей тенью? Твоим бесплатным приложением?

— Я никогда… я никогда не попрекала тебя этим!

— Конечно нет! Ты была так величественно-снисходительна, Алексис! — Элеонора неожиданно опустилась перед ней на корточках, впиваясь ногтями в собственный подол. — Каждое платье, брошенное с твоего плеча, каждый кусок хлеба с твоего стола — все это кричало о том, кто здесь госпожа, а кто нищенка, живущая из милости. Я улыбалась тебе в лицо и ждала, когда этот проклятый род Малвери наконец захлебнется в собственной спеси.

Алексис покачала головой, чувствуя, как мир вокруг нее окончательно теряет опору.

— Я любила тебя…

— А я презирала каждую минуту твоей фальшивой жалости, — отрезала Элеонора, выпрямляясь и гордо задирая подбородок. — Знаешь, каково это — годами стоять за твоего мужа на балах и слушать, как все эти лорды восхищаются «безупречной наследницей Малвери», даже не замечая, кто стоит рядом?

Она демонстративно повернулась к Ричарду и взяла его под руку. Тишина стала звенящей. Алексис медленно перевела взгляд на мужа. Пазл, который она отказывалась собирать годами, внезапно сложился сам собой. Запахи чужих французских духов на его воротнике, которые она списывала на случайность при дворе. Необъяснимые ночные отлучки. То, как Элеонора оказывалась рядом всякий раз, когда Ричард уезжал в столицу.

Однажды Алексис нашла в его кабинете женскую кружевную перчатку. Ричард тогда легко посмеялся, сказав, что ее обронила жена канцлера на приеме. Она поверила. Она верила ему слепо, как собака.

— И давно? — голос Алексис звучал почти беззвучно, превращаясь в шелест сухих листьев.

— С самого начала, — не колеблясь ни секунды, ответила Элеонора. — Еще до вашей фальшивой свадьбы, дорогая. Ты была так умопомрачительно наивна в своей влюбленности. Помнишь, как плакала от счастья, рассказывая мне о его первом поцелуе? Я еле сдерживала смех, слушая твои сопливые откровения.

Алексис подняла глаза на мужчину, с которым делила ложе последние пять лет.

— Ричард. Скажи, что она лжет. Посмотри на меня и скажи, что это злая шутка. Пожалуйста…

Муж тяжело вздохнул, засунув руку за борту камзола, и отвел глаза в сторону.

— Алексис, не усложняй и без того неприятный финал.

— Не усложняй? — внутри нее что-то оборвалось, сменяясь леденящим оцепенением.

— Пять лет брака, Ричард! Пять лет моей жизни, моих ночей, моих молитв о тебе! Ты хоть раз… хоть раз любил меня по-настоящему?

Элеонора открыла было рот, чтобы выплюнуть очередную гадость, но Ричард резким жестом остановил ее, шагнув вперед. Он посмотрел на жену долго, тяжело, без тени прежней нежности.

— Это уже не имеет никакого значения, Алексис. Прошлое не оплатит счета в казначействе.

— К рассвету все должно быть закончено, — напомнила Элеонора, нервно теребя изумруд на шее. — Канцлер ждет подписанных бумаг на северные рудники.

— Документы будут у него, — кивнул Ричард, доставая из кармана серебряные часы на цепочке. — После официального подтверждения гибели лорда Эдварда и его дочери права на управление графством переходят ко мне через брачный контракт.

— А кузены Малвери из столицы? Они могут поднять шум.

— Пока они доберутся сюда через занесенные снегом перевалы, шахты и литейные заводы уже будут работать на меня. Корона не станет спорить с тем, кто контролирует металл.

Он говорил об уничтожении ее семьи с такой деловитой рассудительностью, с какой столичные купцы обсуждают оптовые закупки зерна.

Алексис стиснула зубы так сильно, что во рту отчетливо запахло кровью.

— Так вот из-за чего всё… — прошептала она. — Северные шахты. Отец годами отказывался передавать тебе права на разработку нижних пластов. Он говорил, что в тех жилах таится нечто большее, чем просто руда. А я… я упрекала его в черствости к моему мужу!

Ричард убрал часы обратно в карман.

— Твой отец был слепым фанатиком, цепляющимся за древние суеверия. Ему следовало подписать бумаги добровольно пять лет назад. Многих проблем удалось бы избежать.

— Он называл тебя сыном! Он защищал твое имя перед королем, когда твои кредиторы готовы были разорвать тебя на части!

— Я сказал: хватит! — впервые за весь разговор голос Ричарда сорвался на опасный, глухой рык. Он на секунду замер, глядя на безжителенное тело Эдварда Малвери, лежащее неподалеку в грязи, а затем резко отвернулся.

— Старик сделал свой выбор в тот момент, когда решил, что бумажки важнее выживания собственного рода.

Алексис медленно, словно во сне, невероятно тяжело опустила правую ладонь на живот. Под разорванной тонкой тканью платья ее тело еще хранило тайну, о которой знала только она. Пятый месяц. Маленькая жизнь, бившаяся под сердцем так отчаянно и чисто. Она вспомнила день, когда Ричард узнал о ее беременности. Это было в их столичном особняке, ранней весной. Он вернулся изнуренный заседанием королевского совета — злой, промокший под ледяным дождем. Алексис молча перехватила его тяжелый плащ у камина и протянула крошечную серебряную погремушку, которую заказала у лучших мастеров города. Ричард долго смотрел на серебряную игрушку, потом на ее округлившийся стан.

— Ты уверена? — выдохнул он тогда.

Она кивнула, смеясь сквозь слезы. И тогда он сорвался. Впервые за годы брака она видела его по-настоящему счастливым — он подхватил ее на руки, закружил по комнате, а потом упал на колени перед ее креслом, прижимаясь горячим лбом прямо к ее животу.

У меня будет сын — шептал он тогда, и голос его дрожал.

А если дочь? — улыбалась она.

Мне все равно. Главное, чтобы малыш был похож на тебя.

Супруг поднимал на нее глаза, полные неподдельных, чистых слез. Говорил, что впервые в жизни у него появилось то, ради чего действительно стоит возвращаться домой из этого змеиного клубка при дворе. Алексис перевела безумный взгляд на мужа.

— Ричард… — позвала она тихо, цепляясь за последнюю соломинку человечности в этом кошмаре.

Он раздраженно поморщился.

— Что еще?

— Ребенок. Наш малыш…

Элеонора резко отшатнулась, а на ее лице отразился панический искра страха.

Алексис приподнялась на локте, чувствуя, как по ногам течет липкая холодная кровь, но ей было уже все равно.

— Можешь забрать земли. Можешь сжечь этот замок дотла, забрать золото моего отца, растоптать мое имя. Но ребенок… — ее голос сорвался на надрывный крик. — Это твой сын, Ричард! Ты ведь клялся мне! Ты плакал в тот вечер!

Ричард окаменел. На долю секунды его маска безупречного холоднокровия дала трещину — в серых глазах мелькнуло что-то похожее на ужас и тошноту.

Ты помнишь, что ты говорил? — умоляла она, вкладывая в каждое слово всю боль умирающей души. — Ты говорил, что наконец-то обрел дом.

Ричард, не слушай ее! — взвизгнула Элеонора, бросаясь к нему и хватая за рукав. — Ты с ума сошел? Если этот ребенок выживет, через двадцать лет он вернется забрать то, что по праву его крови! У него будут все права на шахты, на титул, на месть!

Убери руки, Элеонора, — глухо бросил муж, не сводя глаз с лица жены.

Посмотри на меня! — не унималась та, брызгая слюной от истерики. — Или ты хочешь оставить ей наследника, чтобы потом каяться перед ней в постели? Снова строить из себя любящего мужа?!

Ричард резко дернулся, отталкивая любовницу так сильно, что та едва не упала на обломки. Но Элеонора уже перешла грань безумия. Ослепленная ревностью и страхом потерять добычу, она с визгом бросилась вперед и со всего размаху ударила лежащую Алексис тяжелым сапогом в бок. Новая вспышка боли обожгла внутренности так ярко, что перед глазами погас мир.

— Не смей ее трогать! — рявкнул Ричард, перехватывая Элеонору за плечо и отбрасывая назад с такой силой, что та ударилась спиной о каменную колонну.

На мгновение во дворе повисла оглушительная тишина.

Алексис с трудом разлепила глаза. Ричард стоял над ней, тяжело дыша. Его пальцы нервно подрагивали. В этом взгляде не было расчета — в нем читалась та самая животная тревога, с которой он когда-то дежурил у ее постели, когда она умирала от горной лихорадки. Она протянула к нему окровавленную ладонь.

— Ричард… спаси его. Ради всего святого. Мне все равно, что будет со мной.

Он сделал полшага ей навстречу. Протянул руку. Но в этот момент его взгляд скользнул по полыхающим руинам родового гнезда Малвери, зацепился за холодный труп тестя и остановился на оскаленном лице Элеоноры. Путь назад был отрезан кровью.

Его рука замерла в воздухе, а затем медленно, тяжело опустилась вдоль бедра.

— Всё должно закончиться сегодня, — произнес он чужим, мертвым голосом.

Алексис перестала дышать.

— Нет… Ты же не можешь… Это твоя плоть и кровь!

— Я не могу оставить живых свидетелей, Алексис, — закрыв глаза на секунду, выдохнул он. — Прости.

Эти слова прозвучали страшнее любого смертного приговора. Он всё помнил. Он всё понимал. И всё равно выбрал власть.

— Уведите ее, — не глядя на жену, бросил Ричард наемникам.

Из темноты вынырнули две массивные фигуры. Один — широкоплечий детина с разбитым носом и рыжей щетиной. Второй — помоложе, со страшным белесым шрамом, пересекающим всю левую щеку от уха до подбородка.

Первый грубо ухватил Алексис за волосы и дернул вверх. Она вскрикнула от боли, чувствуя, как кожа на голове трещит по швам.

— Живучая сука, — сплюнул он на землю.

— Аккуратнее, тупица, — процедил второй, со шрамом.

— Нам приказали сбросить ее со скалы в прибой так, чтобы кости раздробились о камни. Не оставляй следов, которые потом придется объяснять столичной канцелярии.

— Да кто здесь станет что-то искать? Тут всё выгорит дотла, пепел по ветру развеют.

— Приказ есть приказ. Тащи ее к обрыву.

Алексис уже почти ничего не слышала через пелену подступающей темноты. Последним усилием воли она перевела мутный взгляд на Ричарда. Он медленно направлялся к воротам, не оборачиваясь. Элеонора шла рядом, что-то раздраженно доказывая ему жестами.

— Ричард! — из последних сил выдохнула Алексис, и ее голос сорвался на хриплый крик. — Ричард, черт тебя побери, посмотри на меня!

Муж замер на шаг. Плечи под дорогим сукном напряглись струной. Она ждала. Секунду. Другую. Моля обо одном — чтобы в нем проснулось хоть что-то человеческое. Но Ричард не обернулся. Он сделал шаг, за ним второй — и растворился в багровом мареве пожара. И в этот момент внутри Алексис умерло что-то гораздо более глубокое, чем надежда. Не тогда, когда убили отца. Не тогда, когда предал муж. А именно сейчас, когда он услышал ее мольбу и предпочел сделать вид, что ее не существует, не существует их дитя.

Наемники волоча ее по битому стеклу и мерзлому грунту, тащили к обрыву за старой фамильной оградой.

Подол платья превратился в грязные лохмотья, туфли слетели еще у крыльца. Но Алексис больше не чувствовала боли в разбитых коленях. Все ее существо, инстинктивно, на уровне затухающих рефлексов, сжалось в один тугой комок вокруг живота — защитить, укрыть, уберечь ребенка от этого безумного мира.

Вдруг ее пальцы на правой руке зацепились за что-то твердое. Обручальное кольцо.

Тонкий золотой ободок с впаянным рубином, который Ричард надел ей на палец в день свадьбы, клянясь перед алтарем в вечной любви и защите. Она судорожно дернула кольцо. Пальцы от холода и отека распухли, металл впился в кожу до кости, разрывая плоть. Кровь брызнула на золото.