
Игорь Колесник
Дело Часовщик
Роман ДЕЛО ,,ЧАСОВЩИК,,
Глава первая. Тень над Красногорском.
Серый октябрьский рассвет накрыл Красногорск плотным туманом, будто город сам пытался скрыть от посторонних глаз то, что творилось в его переулках. Сырость пробиралась под воротники, оседала каплями на стёклах витрин, а воздух был густ от предчувствия беды — такой плотный, что казалось, его можно резать ножом.
В кабинете начальника городского отдела полиции Ильдара Садыкова пахло крепким кофе и нервным напряжением. Садыков, мужчина с седыми усами и лицом, будто выточенным из гранита, сидел, сцепив пальцы в замок, и смотрел на отчёт, который ему только что положили на стол. На бумаге — сухие строчки, а за ними — холод смерти. Третье убийство за две недели. И все — как под копирку: бизнесмен, чиновник, теперь — заместитель мэра Петренко. Убит в собственном гараже, ровно в шесть утра, когда собирался ехать на совещание. Никаких следов взлома, никаких свидетелей. Только аккуратная, почти демонстративная чистота места преступления — и круглый кровоподтек на виске.
— Трофима ко мне, — коротко бросил Садыков дежурному, не поднимая глаз. — И пусть поторопится.
Трофим Панфилов вошёл, как всегда, без стука. В нём не было ни показной бравады, ни нарочитой спешки — только спокойная уверенность человека, который знает цену каждой секунде. Высокий, чуть сутулый, с внимательными, почти хищными голубыми глазами, он напоминал старого охотника, который чует зверя задолго до того, как тот покажется из чащи. На нём был поношенный, но аккуратный плащ, а в кармане — блокнот, исписанный мелким не разборчиво-медицинским почерком. Он посмотрел на полковника Садыкова, потом на кружку с дымящимся кофе. кружку, подозрительно похожую на ту, из которой пил кот в дежурной части.
— Здравия желаю ну, что там? — спросил он, опускаясь на стул напротив Садыкова, но не слишком близко. Между ними всегда висела невидимая граница, которую Панфилов не любил пересекать.
Полковник молча подвинул ему папку. Панфилов открыл её, пробежал глазами по листам, задержался на снимках с места преступления, потом на списке жертв.
— Бизнесмен, чиновник… Зам мэра, — пробормотал он, словно пробуя слова на вкус. — Не случайность. Тут система.
— Какая система? — резко отозвался Садыков. — Тут маньяк, который метит в элиту города. И если мы не остановим его до конца недели, сюда нагрянет Москва.
Панфилов усмехнулся — не зло, а скорее устало.
— Москва уже нагрянула. Я видел машину с московскими номерами у входа. Чёрный джип, тонированные стёкла, водитель не выходит. Ждут повода. А повод у них будет, если мы будем сидеть и ждать, пока не убьют следующего.
Садыков скрипнул зубами. Он терпеть не мог, когда Панфилов говорил так — будто знал больше, чем следовало. Но хуже было то, что чаще всего он действительно знал.
— Ты работаешь по своим правилам, Трофим, — тихо, но твёрдо произнёс Садыков. — Но сейчас не время для твоих фокусов. Нам нужна скорость. Нам нужна отчётность. Нам нужно, чтобы всё было по инструкции. Да, еще надо составить психологический портрет преступника.
— Уже составил - Панфилов откинулся на спинку стула и посмотрел на начальника долгим, спокойным взглядом. - он любит убивать и не верит в карму. Этого достаточно?
- Давай без своего дурацкого юмора. Психологический портрет по инструкции.
— Инструкция не ловит убийц, Ильдар. Инструкция ловит тех, кто оставляет следы. А этот упырь следов не оставляет. Он знает, как обойти систему. Значит, нам придётся обойти его. По-своему.
В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошёл молодой лейтенант Ильин, с бледным лицом и дрожащими руками.
— Товарищ полковник, из Москвы… Только что позвонили. Дело берут под контроль. Присылают куратора. И… просят, чтобы расследование вёл именно старший оперуполномоченный Панфилов. Как наиболее компетентный специалист.
Садыков замер, будто его ударили по лицу. Панфилов же лишь слегка приподнял бровь, словно услышал самую обыденную новость на свете.
— Ну вот, — спокойно сказал он, закрывая папку. — Теперь у нас есть разрешение делать по-своему. Главное — не дать им понять, насколько по-своему мы собираемся это делать. Самое страшное в расследовании — это когда все улики складываются в одну логичную картину… и эта картина — абсурд.
Он поднялся, накинул плащ и, уже стоя в дверях, обернулся:
- Ну хоть почерк стабильный. Хоть какая-то надёжность в этом городе: если убивают — то по шаблону. Стабильность, понимаешь, Ильдар? Как график дежурств, только страшнее. – Трофим достал из кармана плаща, ключ от машины - Поеду посмотрю на гараж Петренко. Может, там есть что-то, чего не видно на фото.
Он вышел, оставив после себя тишину, в которой звенела напряжённая струна ожидания. Панфилов спустился по лестнице на первый этаж и проходя мимо дежурки услышал разговор дежурного и старшего следователя майора Сычкина.
Сычкин «Наряд, на месте?»
Дежурный «На месте».
Сычкин «А где место?»
Дежурный (вздыхает): «Сейчас уточним». Все как обычно.
На улице туман стал ещё гуще. Панфилов ехал на Логане, по мокрому асфальту, прислушиваясь к шуму мотора и города. Красногорск молчал, но в этом молчании слышался шёпот — шёпот убийцы, который уже выбрал следующую жертву. И Трофим Панфилов знал: чтобы услышать его отчётливо, придётся погрузиться в эту тишину глубже, чем кто-либо другой. Город ночью — как человек во сне: вроде бы отдыхает, а кошмары всё равно ходят рядом. Наша работа — чтобы эти кошмары не проснулись. Включилась рация. На полицейской волне шла какая-то какофония. Когда в рации три голоса одновременно пытаются сказать „приём“, это уже не рация, а хор.
Гараж Петренко стоял в ряду таких же серых коробок, будто специально созданных, чтобы сливаться с унылым городским пейзажем. Трофим Панфилов остановился у распахнутых ворот, не спешил входить внутрь: он знал, что место преступления — как книга, и читать её надо не торопясь, страница за страницей. Группа уже уехала, труп увезли и у ворот оставался знакомый, рыжий сержант, неспешно курящий сигаретку.
— Что скажешь сержант? – спросил Трофим, пожав руку.
— Тут кто-то был.
— Спасибо, капитан очевидность.
— Ну, я еще не капитан. Мне положено замечать очевидное и делать вид, что это открытие.
- Как его убили? – спросил Панфилов, покусывая нижнюю губу.
— Похоже, его ударили по голове. Или он просто слишком много думал. Хотя в этом городе одно другому не мешает.
— Знаешь сержант, какая самая частая причина смерти в нашем районе?
— Перестрелки, наркотики, бытовая поножовщина?
— Разочарование в людях. Официально, конечно, пишут «острая сердечная недостаточность». Но мы-то знаем.
-Ну да, ну да. – хмыкнул рыжий. Панфилов тоже улыбнулся и шагнул в гараж.
Внутри пахло машинным маслом, пылью и чем-то ещё — едва уловимым, но неприятным, словно тень смерти ещё не успела рассеяться. Эксперты уже побывали здесь, всё сфотографировали, сняли отпечатки, собрали возможные улики. Но Панфилов верил не в протоколы, а в собственные глаза — и в то, как они умеют замечать то, что другим кажется мелочью.
Он медленно обошёл пространство, отмечая каждую деталь: ровный бетонный пол, на котором не осталось ни капли лишней влаги, хотя снаружи моросил дождь; аккуратно расставленные инструменты на полке — будто хозяин только что вышел и вот-вот вернётся; дверь в небольшую подсобку, чуть приоткрытую, словно приглашающую заглянуть внутрь.
Следов почти не было. Ни волоска, ни обрывка ткани, ни отпечатка подошвы. Убийца либо работал в перчатках и бахилах, либо знал, как не оставлять улик — а это говорило о подготовке, о продуманности. Такой человек не действует на эмоциях. Он действует по плану.
Панфилов присел на корточки у порога, всматриваясь в едва заметные царапины на бетоне — тонкие, едва различимые линии, будто кто-то что-то тащил или слегка сдвигал. Он провёл пальцем по одной из них, задержался, потом поднял голову и осмотрел потолок, стены, углы — всё, что могло хранить следы.
И вдруг заметил. В самом углу, почти у стыка стены и пола, там, где тень ложилась особенно густо, что-то поблёскивало. Крошечный предмет, едва заметный, будто случайно затерявшийся среди пыли. Панфилов достал лупу и наклонился ближе.
Это была маленькая металлическая деталь — не обломок, не случайная стружка, а именно деталь: миниатюрная шестерёнка с тонкой насечкой, явно не от автомобильного механизма. Она выглядела слишком изящно для гаража, слишком точно выточенной — словно часть какого-то сложного устройства.
Трофим аккуратно подцепил её пинцетом, который всегда носил в кармане, и положил в прозрачный пакетик. В его голове уже складывалась первая ниточка: убийца не просто знал, как не оставить следов — он, возможно, использовал какой-то механизм или инструмент, от которого и отвалилась эта шестерёнка. Или оставил её намеренно — как насмешку над следствием.
Панфилов выпрямился, оглядывая гараж ещё раз — теперь уже с этой новой деталью в голове. Всё здесь было слишком чистым, слишком правильным, будто сцена, подготовленная для спектакля. И эта крошечная шестерёнка была единственной нестыковкой, единственным пятном на идеально выстроенной картине.
Он достал свой потрёпанный блокнот и записал: «Шестерёнка — мелкая, с насечкой. Не авто деталь. Проверить мастерские, часовые, точные механизмы. Возможно, инструмент». Потом добавил ещё одну строчку: «Или это подсказка. Специально оставлена».
Снаружи туман понемногу рассеивался, открывая город, который будто затаил дыхание. Панфилов вышел из гаража, застёгивая плащ, и остановился на мгновение, прислушиваясь к тишине. Теперь он знал: убийца где-то рядом, наблюдает, ждёт, что будет дальше. И Трофим не собирался его разочаровывать.
— Ну что ж, — тихо пробормотал он, убирая блокнот. — Ты оставил след. Даже если думал, что не оставил. Теперь игра пойдёт по моим правилам.
Панфилов шёл от гаража к своей машине, машинально потирая плечо — старый армейский рефлекс, когда тело ещё помнит холод бетонных укрытий и тишину ночных выходов. В голове, как всегда в моменты затишья между вспышками дела, всплывали не отчёты и не протоколы, а обрывки прошлого — те самые, что складывали его, делали его тем, кем он стал.
Детство в Красногорске было серым, как этот октябрьский день, но в нём всегда пахло заводом — едкой металлической пылью, горячим маслом, чем-то надёжным и тяжёлым. Отец, Николай Степанович, инженер с руками, чёрными от карандаша, говорил мало, зато делал всё чётко: «Если деталь не садится с первого раза — значит, ты ошибся в расчётах. Не в детали, в себе». Он не терпел приблизительности, и за любую небрежность — будь то криво прибитая полка или ошибка в домашней задаче по математике — мог строго отчитать, а то и дать подзатыльник «для закрепления материала». Трофим не считал это жестокостью — скорее, отцовским способом сказать: «Мир не прощает ошибок. Учись делать правильно с первого раза».
Мать, тихая и внимательная, работала лаборанткой в заводской лаборатории. Она не спорила с отцом, но умела сглаживать углы. Вечерами, когда Николай Степанович уходил в свои чертежи, она садилась рядом с Трофимом, проверяла тетради, терпеливо объясняла непонятное. В её голосе не было строгости — только спокойная уверенность: «Ты можешь. Просто нужно чуть внимательнее». И он старался. Школу закончил без троек — не потому, что был гением, а потому, что привык не оставлять недоделок.
Армия пришла как естественное продолжение этой выучки. Разведбригада особого назначения — место, где ценились не слова, а действия, где тишина была важнее крика, а наблюдение — важнее силы. Там он научился видеть то, что скрыто: как дрожит ветка после того, как по ней прошёл человек, как ложится тень, если кто-то прячется за углом, как меняется воздух, когда рядом чужой. Интуиция, о которой потом шептались коллеги, была не магией — это была натренированная внимательность, умение складывать незаметные детали в единую картину.
Юридический факультет местного института казался логичным шагом — если ты умеешь читать следы, почему бы не научиться читать законы? Учился он без особого блеска, но упорно, запоминая не параграфы, а логику: где система даёт слабину, где прячется лазейка, как люди пытаются обойти правила. А потом — милиция, которая постепенно стала полицией. Форма менялась, кабинеты перекрашивали, но суть оставалась прежней: искать правду там, где её старательно прячут.
И именно эта смесь — отцовской строгости, материнской терпеливости, армейской собранности и юридического расчёта — делала его методы такими странными для начальства и такими эффективными на деле. Он не любил отчётов, потому что они лгали цифрами. Он любил места преступлений, потому что они говорили честно — если уметь слушать.
Сейчас, стоя у своей машины и глядя на серый фасад гаража, где убили Петренко, Панфилов снова чувствовал эту старую, знакомую уверенность: убийца думал, что стёр все следы. Но мир не умеет быть идеально чистым. Всегда остаётся что-то — царапина на бетоне, едва заметная тень, крошечная шестерёнка в углу. И Трофим умел это находить.
Он достал из кармана пакетик с деталью, повертел его в пальцах, всматриваясь в миниатюрные зубцы. Что-то в них казалось ему знакомым — не из учебников, не из протоколов, а из детства, из отцовских ящиков с инструментами, из запаха мастерской. Словно этот кусочек металла был частью какой-то старой, забытой головоломки, которую он когда-то почти собрал.
— Ну давай, — тихо пробормотал он, убирая пакетик обратно. — Расскажи мне, откуда ты взялась.
В этот момент телефон в кармане завибрировал. На экране высветился номер из Москвы — тот самый, который он уже видел в списке контактов. Куратор. Тот, кто теперь будет следить за каждым его шагом, требовать отчётов и «прозрачности». Панфилов на секунду замер, потом вздохнул и принял вызов.
— Панфилов, — коротко бросил он в трубку, не пытаясь скрыть ни усталости, ни нежелания вести этот разговор.
— Старший оперуполномоченный, — голос на том конце был ровным, без эмоций. — В курсе, что дело теперь под контролем центра? Нам нужны ежедневные сводки. И желательно — прогресс.
— Прогресс будет, — спокойно ответил Трофим. — Когда я найду то, что ищу. А не когда напишу отчёт.
На том конце повисла короткая пауза — та самая, когда собеседник пытается понять, шутит ли он или всерьёз бросает вызов системе.
— Мы понимаем вашу специфику, — наконец произнёс куратор, чуть мягче. — Но Москва ждёт результатов. И чем быстрее, тем лучше.
Панфилов прикрыл глаза, словно отгоняя раздражение.
— Я работаю не на скорость, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я работаю на точность. Если поторопимся — упустим главное.
Ещё одна пауза.
— Хорошо. Но держите нас в курсе. Каждая деталь важна.
— Каждая, — повторил Панфилов. — Даже самая маленькая.
- Знаешь, в чём прелесть нашей работы? Ты можешь быть абсолютно прав, но если забыл поставить запятую в протоколе — ты уже неправ по всем статьям. Закон любит не справедливость, он любит запятые.
— Это точно – согласился Панфилов. Он отключил звонок, сунул телефон обратно в карман. Теперь он знал: эта шестерёнка — не случайность. Она была ключом. Оставалось только понять, к какой двери.
Трофим застегнул плащ, поднял воротник, чтобы защититься от сырого ветра, и сел в машину, уже мысленно раскладывая следующий шаг: мастерские, часовые ателье, старые заводские цеха — любое место, где могли работать с точной механикой. Где-то там, среди шума станков и запаха металла, пряталась ниточка, которая приведёт его к убийце.
Глава вторая. Нить, стягивающая мёртвых
Утро выдалось резким, колючим — будто город решил встряхнуться после вчерашнего тумана и теперь хлестал прохожих ледяным ветром. Панфилов сидел в тесном кабинете, который ему временно выделили в старом крыле УВД: стол, два стула, шкаф с папками, на стене — выцветшая схема района. На столе — три папки с делами, три фотографии, три судьбы, которые теперь лежали перед ним, как карты в пасьянсе, и он пытался сложить из них хоть какую-то картину.
Ашот Агарян — бизнесмен, владелец строительной фирмы «Вектор-Строй». Человек шумный, энергичный, любивший говорить, что «в Красногорске надо строить вверх и вширь, иначе город задохнётся». Его нашли в подсобке собственного склада — без следов борьбы, без отпечатков, только тонкая царапина на запястье, будто кто-то удерживал его руку, пока действовал другой.
Сергей Вакулик — главный архитектор города. Тихий, педантичный, почти незаметный в коридорах администрации, но именно он подписывал генпланы, согласовывал этажность, решал, где вырастут новые кварталы, а где останется пустырь. Его убили в кабинете — ровно в тот момент, когда он собирался уйти домой. Окно было приоткрыто, но следов проникновения не нашли.
Казимир Петренко — заместитель мэра, правая рука главы, человек, который знал все городские потоки: бюджеты, тендеры, согласования. Убит в гараже, в шесть утра, когда собирался ехать на совещание. И там, в углу, Панфилов нашёл ту самую шестерёнку — маленькую, изящную, не от автомобильного механизма. Если это дело дойдёт до суда, подумал Трофим, я хочу быть в первом ряду. Просто чтобы увидеть лицо прокурора, когда он будет зачитывать: «Вещественное доказательство № 1 — шестерёнка, склонная к побегу.
Он разложил перед собой распечатки: схемы участков, копии разрешений, выписки из реестров. Он не верил в совпадения, особенно когда они складывались в такую аккуратную, почти математическую последовательность.
Панфилов потянулся к телефону и набрал номер старого знакомого — Бориса Ильича Бунина, бывшего главного инженера городского стройуправления, который теперь сидел на пенсии, но знал Красногорск лучше любой карты.
— Борис Ильич, здравствуйте, — голос Панфилова звучал спокойно, будто он спрашивал про погоду. — Есть три фамилии: Агарян, Вакулик, Петренко. Что их связывает? Не по дружбе, не по праздникам. По делу. По земле.
На том конце провода повисла пауза — долгая, шуршащая, будто собеседник перебирал в голове старые папки.
— Земля, говоришь… — наконец протянул Борис Ильич. — Ну, если по земле, то у них был один узел. Квартал 17Б. Тот самый, что на стыке старого завода и нового микрорайона. Там хотели строить жилой комплекс, но участок сложный: под ним старые коммуникации, да ещё и пятно застройки упиралось в охранную зону. Агарян рвался туда как на золотую жилу. Вакулик тянул с согласованием — говорил, что проект не вписывается в общий план. А Петренко… он держал вопрос на ручном контроле. Там крутились большие деньги, и не только бюджетные.
Панфилов замер, чувствуя, как внутри щёлкает первый замок.
— А кто ещё был в этом узле? Кто ещё мог решать?
— Да полгорода, — хмыкнул Борис Ильич. — Но, если по-крупному — комитет по градостроительству, управление имущественных отношений. И ещё… был один нюанс. На этом участке раньше стоял старый инструментальный цех — часть бывшего завода. Его снесли, но земля осталась в подвешенном статусе: вроде бы городская, а по бумагам — ещё с хвостами от прежних владельцев. Из-за этого и тянули с оформлением. Да еще, можешь пообщаться с Михайловой Леной. Она работает в администрации. К этому делу была причастна.
— Спасибо, — тихо сказал Панфилов. — Полезная информация.
Он положил трубку и снова посмотрел на папки. Теперь картина начинала проступать, как фотография в проявителе. Бизнесмен хотел строить — ему мешали. Архитектор тормозил согласования. Зам мэра держал контроль над потоками — и стал следующей целью. Всё сводилось к одному участку, к одной точке напряжения, где сталкивались интересы, деньги и власть.
Но была ещё одна деталь — та самая шестерёнка. Она не вписывалась в эту схему. По структуре металл обычный титан, ничего сверхъестественного. Но вот насечка… странная. Очень аккуратная, будто её делали не на заводе, а вручную, под лупой. И узор… ну, как будто кто-то хотел зашифровать в зубцах послание. Если убийца действовал из-за земли, из-за стройки, зачем оставлять такую странную улику? Это не было похоже на небрежность. Скорее — на знак. Или на предупреждение.
Панфилов достал пакетик с шестерёнкой и поднёс его к свету. Тонкие зубцы, аккуратная насечка, металл, который не выглядел дешёвым. Он вспомнил отцовский ящик с инструментами, запах машинного масла и тихий голос Николая Степановича: «Точность — это уважение к делу. Если деталь не садится идеально — значит, где-то ошибка в расчётах».
Он открыл ноутбук и начал искать мастерские, часовые ателье, мелкие производства, где могли работать с точной механикой. И отдельно — старые цеха, где ещё могли помнить, что было на месте квартала 17Б.
В дверь постучали, и в кабинет заглянул молодой лейтенант, тот самый, что вчера принёс новость о контроле из Москвы.
— Товарищ старший оперуполномоченный, вас вызывает Садыков. Говорит, срочно.
Панфилов кивнул, собрал бумаги и положил в карман пакетик с уликой.
— Иду, — спокойно ответил он, хотя внутри уже нарастало знакомое чувство — то самое, когда ты стоишь на пороге, за которым начинается настоящая охота.
Садыков встретил его хмурым взглядом и кипой бумаг на столе.
— Москва требует отчёт, — коротко бросил он. — Что у тебя есть?
— Есть связь, — ответил Панфилов, не садясь. — Квартал 17Б. Старый инструментальный цех, сейчас — спорный участок под застройку. Агарян хотел строить, Вакулик тормозил проект, Петренко держал контроль. Все трое стояли на одной линии — и кто-то её перерезал.
Садыков нахмурился, будто пытался удержать в голове слишком много деталей.
— Значит, мотив — земля? Стройка?
— Мотив — контроль над землёй, — поправил Панфилов. — Кто-то хочет, чтобы этот участок достался определённому игроку. Или чтобы вообще никто не строил. Пока не ясно. Но ясно, что убийства — часть плана. Чёткого, продуманного. И есть ещё одна деталь… — он достал пакетик и положил на стол. — Эта шестерёнка не от автомобиля. Она от какого-то точного механизма. Возможно, инструмента. Или устройства. Я проверяю мастерские и старые цеха.
Садыков посмотрел на маленькую деталь, будто она могла заговорить.
— Это улика? Или подсказка?
— Пока и то, и другое, — спокойно ответил Панфилов. — Знаешь, что самое приятное в серийнике? Убийца хотя бы не импровизирует. Никаких сюрпризов. Всё по плану. Прямо как начальник, только без совещаний.
В этот момент в кабинет вошёл ещё один человек — в строгом костюме, с папкой в руках. Незнакомец с холодным взглядом и аккуратной сдержанностью, которая выдавала в нём московского куратора.
— Старший оперуполномоченный Панфилов? — спросил он, не протягивая руки. — Нам нужно обсудить стратегию. Москва хочет видеть чёткий план действий.
Панфилов чуть склонил голову, но в его взгляде не было ни подобострастия, ни раздражения — только спокойная уверенность человека, который знает, куда идёт.
— План есть, — сказал он. — Сначала — квартал 17Б. Потом — все, кто имел к нему отношение. И отдельно — мастерские, где могли сделать или потерять эту деталь. - он показал пакетик с шестеренкой - Я начну с бывших работников старого цеха. Кто-то помнит, что там было. Кто-то знает, кому это могло быть выгодно.
Куратор кивнул, будто оценивая не слова, а интонацию.
— Хорошо. Держите нас в курсе. Каждая мелочь важна.
- Хотите результат? Тогда дайте мне время. Убийца торопится, потому что ему надо. А я торопиться не могу, потому что, если ошибусь — он уйдёт. И тогда следующая жертва будет на моей совести. Так что пусть лучше я буду медленным, но точным.
Панфилов вышел и УВД. Ветер ударил в лицо, заставляя щуриться, но он почти не замечал его. В голове уже складывался маршрут: сначала — архив бывшего завода, потом — старые мастерские, затем — встреча с теми, кто помнил квартал 17Б ещё до того, как там начали мечтать о новых домах.
Красногорск больше не казался ему просто серым городом. Теперь он был лабиринтом, где каждая улица, каждый двор, каждый заброшенный цех мог хранить ответ. И Панфилов знал: убийца где-то там, за поворотом, следит, ждёт, думает, что он невидим.
Но невидимых не бывает. Бывают только те, кого ещё не заметили. И Трофим собирался заметить. Люди врут не потому, что хотят обмануть. Они врут, чтобы картинка в их голове совпадала с тем, кем они хотят быть. А правда — она всегда чуть-чуть корявая. Её неудобно озвучивать.
Панфилов шёл по промзоне, где когда-то гудел заводской район, а теперь стояли пустые коробки цехов, будто скелеты чего-то большого и важного. Ветер свистел в пустых окнах, швырял под ноги обрывки бумаг, и Трофим почти не замечал этого — он шёл, держа в голове не маршрут, а ту самую тонкую нить, что тянулась от шестерёнки к кварталу 17Б. Самое страшное — не когда человек делает зло. Самое страшное — когда он делает его, потому что „так принято“. И никто даже не задумывается, откуда это „принято“ взялось.