
Казань потусторонняя

Информация от издательства
Авторы:
Асия Арсланова, Ирина Куколева, Алёна Каримова, Тимур Текфи, Анна Кавалли, Юлия Зеленова, Юлия Шляпникова, Саша Бакушкина, Дания Жанси
Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака.
Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© Арсланова А., Куколева И., Каримова А., Текфи Т., Кавалли А., Зеленова Ю., Шляпникова Ю., Бакушкина С., Жанси Д., 2027
© Оформление. ООО «МИФ», 2027
* * *
Асия Арсланова. Охотники за стихами

Алсу Римовна совершенно точно была ведьмой.
Во-первых, одна из учителей этой проклятой школы выглядела как современный человек. Не выщипывала тонко брови, не носила нелепые юбки до колен, слышала про оверсайз и нормально укладывала волосы.
Во-вторых, не боялась ни бога, ни черта, ни директора, ни завуча. Пока те пугали ОГЭ и строгим отбором в десятый класс, упрямо рассказывала про интересное. Могла, например, сравнить разборки в сериале «Слова пацана» с дуэлями в книжках XIX века или отвлечься с «Онегина» на женщин-писательниц, которых не включили в школьную программу. Директорша Роза Равилевна ошалела бы от таких отступлений.
В-третьих, кажется, понимала, что мы люди и что-то чувствуем. Во всяком случае, она точно знала про меня и Тихомирова. Вернее, про мою глупость и Тихомирова. Если честно, в курсе была вся параллель, но ведь не учителя. Им и дела не было, что зануда из гуманитарного класса настолько сошла с ума, что отправила по школьной почте валентинку звезде физмата. Школьную почту разносили одноклассницы Тихомирова и, конечно, не оставили мое сообщение в тайне. Сам Тихомиров меня потом будто не видел, а остальным веселья хватило на долгие месяцы.
Как-то Алсу Римовна задержала меня после урока и прямо спросила:
– Сабина, хотите, я исполню любое ваше желание? Что выберете – поступление в лучший вуз, дружбу с самыми яркими ребятами, любовь этого вашего мальчика? Не просто так, конечно. Взамен понадобится услуга. Но я долго к вам присматривалась, думаю, вы справитесь.
Ведьма или сумасшедшая, говорю же. Дальнейшие ее слова это подтвердили: от меня требовалось ни много ни мало добыть стихотворение Габдуллы Тукая, написанное его рукой. Знаете, кто такой Габдулла Тукай? Это татарский поэт, который жил сто лет назад, с ним в Казани все носятся, называют местным Пушкиным. Так что вряд ли в каком-то музее мне его рукопись просто так вручат.
Пока я внимательно рассматривала стены в кабинете, Алсу Римовна продолжала:
– Вы не поняли, Сабина. Мне не нужен сохранившийся автограф Тукая, я хочу что-то свеженькое, полное чувств, а значит, магии. Мы отправим вас в какой-нибудь тысяча девятьсот восьмой год, полюбуетесь дореволюционной Казанью, посетите купеческое собрание и прихватите мне листок-другой. Ох, если бы я могла сама… Ужасно скучаю по прежним временам…
– А почему вы не можете? – Кажется, тут я тоже начала сходить с ума и включилась в эту игру.
– Скажем так, я нарушила кое-какие правила, и для меня это пока под запретом. Но не бойтесь! Мое искусство со мной! Вас доставим в лучшем виде!
Помните, я говорила про свою глупость? Ну вот, она была по-прежнему при мне, и я согласилась. Может быть, у кого-то жизнь и увлекательна в пятнадцать лет, но у меня были только уроки, репетиторы и чтение комиксов перед сном. И ее слова про Тихомирова… Интересно, каково это – быть и умным, и смелым одновременно? Если мы будем вместе, он сможет меня научить?
Алсу Римовна объяснила мне всякие штуки про временные шлюзы, и я приступила к первой части плана. Нужно было найти одежду, в которой можно щеголять по улицам Казани начала ХХ века и не привлекать внимания санитаров… то есть городовых. На первый взгляд, тут все было просто: у нас в школе есть театральный кружок. Другое дело, что друзей, рвущихся помочь, у меня там не было. Единственное, что пришло в голову, – проскользнуть на репетицию, спрятаться среди стульев в актовом зале, дождаться, когда все уйдут, и поискать в костюмерной. Потом школьному охраннику наврать, что тоже из кружка, и вынести нужное платье.
И сперва все пошло чудесно. Театральный кружок отговорил, оттанцевал и отпел свое, а я надышалась пылью между рядами стульев. Когда в актовом зале стало тихо, пробралась в закуток костюмерной, и тут провозилась слишком долго.
Сначала мне понравился татарский национальный костюм с оборками и вышивкой. Наверное, с моим смуглым лицом и темными волосами можно было выбрать его, но я не знала, уместно ли надеть его просто так в городе. А вдруг он подходит только для деревни? А вдруг только для праздников? Почему-то я никогда не видела картинок с татарками в национальных костюмах на городских улицах.
На счастье нашла одежду, приготовленную для постановки «Трех сестер». Начала собирать костюм условной гимназистки, кляня свой мелкий рост и заодно высоких актрис из кружка. А когда почти набила пакет всем нужным, в костюмерную ввалился он. Дима Луковенко, мой одноклассник и когда-то сосед по парте, главный школьный шут, участник театрального кружка, вечный троечник.
– Что ты здесь делаешь, Галиева?!
– Одалживаю костюм, – нагло выпалила я.
– А у кого, интересно?
– Дима, мне правда нужно. Я потом верну.
– Из «Трех сестер»? Спектакль еще даже не показали… С ума сошла?
– Что ты хочешь взамен? Давай – месяц списываешь у меня домашку?
– Всю правду! И четверть списывать домашку!
– Пошли! – Я прихватила пакет с нарядами и поспешила из актового зала. С Димой точно выпустят, даже охранники знают, что со сцены его не согнать.
Я почти бегом спустилась по лестнице, протиснулась через турникет со своим пакетищем, вывалилась во двор. Дима упрямо шел за мной, но никакой вразумительной «правды» у меня для него не было.
– Дима, мне нужно на мероприятие в ТЮЗ, буду там читать стихотворение Тукая, – придумала наконец. Почти не соврала.
– А почему это ты? – обиделся Луковенко. – У нас и получше чтецы есть.
– Спроси у Алсу Римовны.
– Я поеду с тобой. Нужно проследить за костюмом… И конкурс я тоже хочу посмотреть…
– А тебе домой не надо? – Последняя надежда. Моей маме Алсу Римовна сразу написала, что теперь после уроков готовит меня к олимпиаде по литературе.
Луковенко помотал головой. Делает вид, что взрослый? Даже не отпрашивается?
И мы с ним покатили на размеренном автобусе в центр Казани. Здесь больше всего чувствовался дух губернского города, который когда-то видел Тукай. Я особенно любила улицы, где есть выход к воде, хотя бы к скромному Булаку. Красиво, когда люди строят свою жизнь вокруг природы, а не закрывают на нее глаза.
– Так странно, я как будто побывала сегодня в нескольких временах. Квартира у нас в новом ЖК, школа в советском здании, а сейчас мы в Российской империи, – вывалила я Луковенко, словно мы еще в пятом классе, словно еще друзья. Он странно на меня посмотрел, нахмурился, пробурчал мальчишеское «Это ты странная!», но тоже потом пялился в окно автобуса. Я бы даже сказала, любовался, но кто же мне поверит.
В тот день, я правда вела себя странно: делала все без лишних раздумий. Недалеко от театра, на Право-Булачной, у какого-то ресторана, повернула в небольшой проулок и раскрыла пакет. Сняла куртку и вручила ее удивленному Луковенко. Старинную длиннющую юбку надела прямо поверх джинсов, а кружевную блузку – поверх белой водолазки. Сверху будет еще шаль, чтобы не околеть от холода.
– Ты чего творишь? В театре переодеться не могла? – вылупился Луковенко.
– Дима, подожди меня здесь, пожалуйста, – попросила мягко, вежливо, но без большой надежды. Конечно, он пошел за мной и не отставал ни на шаг, даже нагруженный моей курткой и моим рюкзаком. Свернув на Кави Наджми, я подхватила юбку и побежала что есть сил. «Совсем сдурела», – Луковенко бросился за мной.
Вот и ТЮЗ! Нарядный, с арочными окнами, каменными гирляндами на стенах и моими любимыми афишами, которые можно рассматривать часами. Подлетела к двери, отбила странную дробь и прошептала слова, которым меня научила Алсу Римовна. Потянула тяжелую ручку, ввалилась, постаралась отдышаться. Луковенко был больше не страшен: даже если он через секунду после меня вбежал в театр, он попал в сегодняшний день. А вокруг меня – октябрь 1908 года. Во всяком случае, так должно быть.
Именно в здании ТЮЗа когда-то располагалось купеческое собрание, именно здесь выступал Тукай. С волнением подняла глаза… Алсу Римовна не была сумасшедшей: в театре либо проходил маскарад, либо я правда оказалась в другом времени. Мужчины во вполне себе европейских костюмах и тюбетейках, женщины – в нарядах барышень из сериалов «Энн» и «Аббатство Даунтон» и небольших шапочках-калфаках (я видела такие в соцсетях одной модной экскурсоводки). Люди держались группами. Скорее всего, семьями. Только я была совсем одна. Что же делать?
Выбрала глазами самое приятное и безопасное для себя лицо. Миловидная девушка была похожа на мою подругу Гульнару из Бавлов, куда я ездила к бабушке. И одета стильно: ее платье было с татарскими узорами и выделялось на фоне однотонных. Конечно же, девушка стояла в окружении семьи. Ну, смелее же, Сабина.
Подошла, путаясь в юбке:
– Добрый день! Простите, пожалуйста. Правда, что здесь сегодня выступит со своим стихами Габдулла Тукай?
Девушка посмотрела на меня с удивлением, начала оглядываться. Что не так?! Я тоже посмотрела по сторонам, прислушалась и вдруг поняла, что все вокруг говорили по-татарски. По-татарски! А я его знала на уровне редких разговоров с бабушкой и могла блеснуть только наименованиями родственников, всех этих тетушек-жингащай и дядюшек-жизнаев, да названиями блюд. Для культурного вечера явно маловато.
Девушка как будто набралась смелости и заговорила – медленно, неуверенно, но вполне себе по-русски:
– Добрый день! Как хорошо, что вы ко мне обратились. Я занималась у учителя по русскому языку, но так редко получается с кем-то пообщаться. Мама была против уроков, по ней так и занятий у абыстай[1] довольно, но брат настоял… Он студент в Москве… Ох, лишнее болтаю! Да-да, наш дорогой поэт сегодня выступит. Вы тоже ждете каждое его стихотворение в газетах?
Я старательно закивала. Девушка продолжала, на ее калфаке поблескивали жемчужины:
– С таким трудом уговорила дядю взять меня с собой! Вон он, с другими купцами из нашей слободы. Их тоже дочки и внучки с ума свели, кто же не любит стихотворения Габдуллы-абыя[2]. А где же ваша семья?
– Меня проводили… Потом встретят… – Буду гореть в аду за всю ложь этого дня. Как пить дать.
– Аллах, как современно! Как вас зовут?
– Са… Сахибжамал Галиева, – на помощь пришло имя прабабушки. Сабинами татарских девочек начали называть, наверное, только в восьмидесятые годы.
– А я Аминэ Амирханова, – представилась моя новая подружка, и я счастливо выдохнула. Буду держаться ее и увижу Тукая.
Дальше было много неловкого, потому что я толком не понимала татарский. Следовала за семьей Аминэ, будто я с ними, и ловила их удивленные взгляды. В небольшой зале не знала, какой выбрать стул. Переживала, не займу ли чье-то место, не спросят ли билет. Долго не могла приткнуться и села, только когда Аминэ мне одобрительно кивнула.
Когда вперед вышел мужчина и бодро заговорил, уставилась на него во все глаза. Тукай? Начала судорожно вспоминать фотографии, но Аминэ покачала головой. Я улыбнулась и стала ждать, с этой девчонкой не пропадешь. Разглядывала зал и мебель, какую сейчас увидишь только в музеях. Все эти нежные тканевые обивки, резное дерево, массивные люстры… Происходящее на импровизированной сцене волновало мало. Кажется, там показывали отрывки из пьес и читали стихи. Самодеятельность вроде школьной. Аминэ тоже наблюдала без большого восторга. Явно не видела человека, ради которого мучают сурового дядю уговорами и едут из дальней слободы.
Наконец, дождались! В те же двери, куда входили и мы, зашли несколько человек, на которых все стали оборачиваться. Аминэ привстала, просияла, закивала мне. «Габдулла Мухаммедгариф улы», – шептали вокруг. Я собралась, вот теперь нельзя было сплоховать.
Все тот же мужчина, что и в начале, что-то важно вещал. Как я понимаю, представлял поэта. А когда сам Тукай вышел на сцену, я поразилась. Худенький, даже хрупкий молодой человек в широких одеждах и с волосами, явно причесанными пятерней. Даже не верилось, что ему больше двадцати, многие наши старшеклассники выглядели взрослее и крепче. И самое странное – он был в солнечных очках! Разве их уже носили?
Когда на него уставились десятки людей, Габдулла Тукай чуть поклонился, снял очки и сразу опустил глаза. Достал из кармана несколько сложенных листов бумаги, разгладил их, положил на столик рядом. Начал читать стихи… Интересно, что бы сказал о его манере Луковенко? Хорошо это или плохо? По мне, так, пожалуй, хорошо, потому что я не понимала слов, но эмоции считывала. И восхищение, и иронию, и добрый юмор, и робость. Хотелось пошутить: «Вот бы мне сейчас субтитры», – да кто поймет?
Я оглянулась, почему-то интересно было увидеть лица молодых людей в зале. И строгие юноши в этих их пиджаках и тюбетейках, и немногочисленные девушки смотрели на Тукая, не отрываясь. Да они фанатеют по нему! Почему-то показалось одновременно забавным и милым, что кумиры нужны и им, и нам, в 2020-е. Аминэ в какой-то момент и вовсе стала стирать слезы с щек. О чем же он там читает?!
Я вглядывалась в лицо Тукая. Надеялась, что он почувствует и поднимет на меня глаза, но он не сделал этого ни разу. Он упрямо не смотрел на людей в зале, разве что иногда на своих спутников. Ни разу широко не улыбнулся, даже во время аплодисментов. Часто брал в руки принесенные с собой листы, тревожно перебирал их, кивал, будто решая, что читать дальше. Разве звезды так себя ведут?
А потом он начал кашлять. Сперва несколько раз поперхнулся, выдохнул, продолжил читать, но кашель все подступал и подступал. И вот уже у него получалось произнести только несколько строк, вот Тукай обернулся и достал платок, вот закашлялся уже совсем сильно… Почему ему не приходило в голову остановиться и сойти со сцены? Почему ему никто не вынес хотя бы воды? И тут я сделала то, что не должна была. То, что меня четко инструктировала не делать Алсу Римовна. Привлекла к себе внимание.
Я вскочила со своего места и почти выкрикнула: «Да помогите же ему!». В зале вмиг началась суета. Люди из компании Тукая поспешили к поэту, кто-то еще встал, слышался гул голосов, а я на миг столкнулась взглядом с самим Тукаем. Его глаза расширились, потом быстро опустились, на щеках вспыхнули алые пятна, он отвернулся и уронил из рук листки со стихами.
Один из приятелей Тукая, строгий молодой человек в очках, повел его со сцены, а я все смотрела на желтовато-белую бумагу у них под ногами. Думать было некогда, я бросилась туда, но тут в меня вцепилась Аминэ: «Что вы делаете, Сахипжамал?! Что скажет ваша семья! Какой стыд!». Видят небеса, я бы хотела ей рассказать, как изменятся понятия о стыде за следующий век, но времени у меня не было ни секундочки. Я вырвала свою руку и даже не подумала остановиться. Это был тот самый киношный момент, когда вокруг шум и суета, а ты летишь к своей цели.
Я успела поднять с пола два листочка, пока казанцы из 1908 года следили, как кашляющего Тукая друзья выводят из зала. Я вернулась к Аминэ и один из этих листов протянула ей: «Вам на память». Ее дядя начал ей что-то выговаривать, девушка опустила глаза совершенно по-тукаевски (да почему тут все такие стыдливые?!), но подарок приняла. Мы обе прижимали к груди строки Габдуллы Тукая.
Все! Я выполнила свою задачу! Пора домой! Надо только дождаться, когда все эти люди наговорятся о больном поэте и чьей-то бесстыдной шумной дочери, раскланяются и покинут купеческое собрание.
Когда все спешили к входу, я задержалась у одного из окон, притворилась, что любуюсь видом, и незаметно зашла за портьеру. Так и пережду. Сердце стучало, не верилось, что я справилась… Постепенно гул затих, пора было выбираться. В темных коридорах было страшновато, и я позволила себе посветить мобильным телефоном. Мои последние шаги в 1908 году.
Отбила на двери нужную мне дату по науке Алсу Римовны, прошептала впившиеся в память слова, потянула ручку, но она не поддалась. Попробовала еще – нет. Еще и еще, никакого результата. Отошла, глубоко подышала, успокоила себя, что это как с паролями: на нервах обязательно перепутаешь. Надо просто сконцентрироваться, и рано или поздно выйдет… Не сработало.
Вокруг меня была тьма 1908 года. Светить фонариком в телефоне стало страшно, ведь если батарейка сядет – это уже навсегда. Я готовилась на истфак и потому знала, что меня ждет. Оказаться бездомной в начале ХХ века… Представляю, как брожу по улицам без электрического света, как ищу хоть какую-то работу… Кем может быть девочка в пятнадцать лет? Прислугой?.. А впереди война с Германией, революция, гражданская, голод в Поволжье, репрессии… Да лучше бы я выбрала физмат или химбио, формулы и уравнения бы меня так не напугали.
Ревела. Снова начинала стучать в дверь, как будто кто-то может меня выпустить. Била вновь и вновь. Устала и осела на пол. Обречь себя на жизнь в ХХ веке ради одного стихотворения! Что я натворила! Что будет с родителями, если я не вернусь? С бабушкой и дедушкой в Бавлах? Алсу Римовна точно им ничего не расскажет. Будут ждать меня до конца жизни.
Делала совсем странные вещи. Пробовала кому-то позвонить и отправить сообщение – без толку. Не жалея зарядки, смотрела фото: мы с родителями на отдыхе в Кемере, мы с подружкой Гульнарой перед домом бабушки, наш класс – в основном девчонки и пять мальчиков, включая Диму Луковенко. Опять ревела. Опять стучала в дверь. Совсем уж отчаявшись, отбила дробь Алсу Римовны и прошептала заветные слова, и вдруг дверь открылась и со скрипом медленно поплыла в сторону. Я подняла глаза – на меня глядели Луковенко и мужчина в одежде охранника.
– Галиева! – Дима смотрел гневно. – Как ты туда попала вообще?! Сегодня понедельник, театр не работает, дверь была закрыта. Еле нашел через служебный вход, кто сможет открыть! Хорошо хоть ты стучала!
Размеренный автобус вез нас через осеннюю Казань в праздничном электрическом свете, и я не могла надышаться полным выхлопных газов воздухом. Обожаю! Никогда больше не пожалуюсь! Еще любовалась Луковенко: он не отводил глаз, распекал меня, иногда счастливо смеялся, все еще держал мой рюкзак. Как повезло, что он увязался со мной. Как повезло, что он меня слышал даже через сто лет. На прощанье не удержалась и обняла этого дурака, смельчака, артиста.
…Алсу Римовна приняла измятый лист в арабской вязи с трепетом. Аккуратно его разгладила, внимательно всмотрелась, закивала:
– Ох, Сабина, знали ли бы вы, какое сокровище достали! В нем очень много живой магии, любовной магии. Это автограф стихотворения «Странная любовь». Говорят, Тукай его написал, когда влюбленная в него Зайтуна Мавлюдова уехала из Казани. Вот послушайте, я помню часть в переводе Рувима Морана:
Я горячо влюблен, но как-то бестолково:Я милой сторонюсь, как чудища лесного.При встрече не смотрю, ее не вижу будто,Не выдаю себя, хотя на сердце смута.Подписывая стих, чужое ставлю имя,Боюсь: она поймет, что ею одержим я.Она заговорит – я холодно отвечу,Хоть втайне я горю, едва ее замечу[3].Обязательно почитайте про Зайтуну Мавлюдову, такая нежная история, вам понравится. Она была смелее Тукая. Так же, как вы смелее Егора Тихомирова.
Но Тихомиров меня сейчас волновал меньше всего.
– Алсу Римовна, а почему Дима Луковенко услышал, как я стучу? Дверь сработала точно, как вы сказали. Я смогла войти, так как в 1908 году она была открыта. Я не могла выйти, так как в наше время ее заперли. Но он слышал, слышал через сто с лишним лет! Поэтому и побежал за охранником!
– У вас правда необычный друг, Сабина. У него есть то, что мы называем слухом к магии. Может быть, колдуны в роду или собственные способности.
– Друг… – повторила я.
– Вы придумали, что хотите за стихотворение?
– Да, вы говорили, что можете помочь с поступлением… Я и сама экзамены сдам, а можно отдать эту возможность другому человеку? Он талантливый, яркий, но немного забросил учебу.
– Нет, Сабина, такое можно заработать только самому. Позовите его ко мне.
Потом я стояла под дверью кабинета и старательно прислушивалась. Единственное, что я смогла понять: «Достаньте мне стихотворение Мусы Джалиля, Дмитрий!»
Ведьма! Куда она задумала отправить Диму? Ведь все знают, что Джалиль погиб в немецком концлагере во время Великой Отечественной! Мне нужно придумать такое желание, которое хоть немного поможет с этим опасным поручением.
И тогда я загадала получить слух к магии.
Ирина Куколева. Первые слова

Казань просыпалась медленно, как всегда просыпаются города, которые помнят слишком много. Октябрьское утро размазало по небу грязно-розовую акварель рассвета, и минареты мечетей прорезали эту мягкую муть острыми силуэтами. Керим стоял у окна своей квартиры на улице Петербургской и смотрел, как внизу дворник Рашид скребет асфальт лопатой, разгоняя первые опавшие листья. Рашиду было за шестьдесят, спина согнута, движения методичные и усталые. Керим знал его уже три года – с тех пор, как переехал в этот дом, – но никогда не разговаривал с ним по-настоящему. Только «доброе утро» и «спасибо» у подъезда.
Он отпил кофе из кружки с надписью «Лучший учитель» – подарок от четвероклассников на прошлый Новый год – и начал собираться.
Керим Акчурин работал учителем начальных классов в школе номер восемьдесят семь уже пятый год. Коллеги за глаза называли его странным, хотя и не могли толком объяснить почему. Слишком внимательный взгляд, пожалуй. Темные глаза, чуть вытянутые к вискам, – в семье их называли лисьими, и в этом не было ничего обидного, просто констатация факта – смотрели на собеседника с таким напряженным вниманием, будто Керим читал что-то написанное мелким шрифтом прямо у него на лице. Вьющиеся черные волосы он стриг редко, и они всегда чуть торчали в стороны, придавая ему вид человека, вышедшего победителем из схватки с ветром. Двадцать восемь лет, рост чуть выше среднего, скулы резкие, улыбка – когда он улыбался – неожиданно мягкая, почти детская.
Женщины в школе его любили. Он был вежлив, остроумен и умел слушать. Мужчины – их было не так много – относились с уважением, хотя и держали дистанцию. Дети его обожали безоговорочно.
Дети… Есть кое-что, о чем Керим никогда не говорил вслух. Собственно, он и сам понял, что именно происходит, только лет в семнадцать, когда накопилось достаточно случаев, чтобы не списывать все на совпадения. Подолгу общаясь с маленькими детьми – примерно до семи-восьми лет, потом что-то в них закрывалось, как захлопывается ставня, – он начинал видеть. Не сразу, не вспышкой, а постепенно, как проявляется старая фотография в ванночке с реактивом. Образы, иногда четкие, иногда размытые. Фигуры взрослых людей, которыми станут эти дети. Не будущее целиком – не события, не даты, – а именно суть. Кем станет этот человек. Что будет в нем главным.
Трехлетняя Алина из соседнего подъезда – Керим видел ее один раз, когда помогал соседке донести коляску, – смотрела на него серьезными глазами, и перед ним возник образ женщины в белом халате, склонившейся над операционным столом. В этом образе было столько тихой уверенной силы, что Керим на секунду задержал дыхание. Пятилетний Ваня, сын директора школы, которого отец иногда приводил с собой, предстал пред внутренним взором Керима смеющимся стариком, окруженным внуками, с руками, пахнущими деревом и лаком: мастер-краснодеревщик, человек, создающий красоту.
Иногда видения были тревожными. Иногда – непонятными, как сны, которые никак не можешь расшифровать, проснувшись. Но они всегда были. И в тех случаях, когда Керим мог это проверить, не ошибались.
Он нарочно выбрал профессию учителя начальных классов. Не только из-за дара – Керим искренне любил детей и умел с ними работать, – но и потому, что это давало ему возможность понять что-то важное. Он и сам не смог бы сформулировать, что именно. Что-то о природе людей. О том, что заложено в человеке до того, как жизнь начинает его лепить под себя.