Отказываться он не стал. Но когда после ужина засобирался домой, мирно дремавший на когтеточке Чайковский моментально проснулся, спрыгнул и встал у двери, перекрывая путь.
– Кот, успокойся, на улице ночь, и мы никуда не идем, – произнесла я.
Протянула ладонь, чтобы погладить питомца, но тот увернулся и встал возле ног Стаса. А потом и вовсе лег на его ботинки.
– Кажется, он не хочет, чтобы я уходил, – негромко хмыкнул мужчина.
Чайковский одобрительно мурлыкнул, словно подтверждая его слова, и сильнее прильнул к ботинкам, обняв их лапками.
– Рыжий манипулятор. И что нам с этим делать?
– Не знаю, – я пожала плечами. – А ты? Ты хочешь уйти?
Стас покачал головой, не сводя с меня взгляда. Протянул руку, осторожно убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки.
– Может, ему и правда виднее, – тихо произнес он. – Коты чувствуют магию лучше людей. Может, чувствуют и… другое.
– Может, – прошептала я.
Стас пах хвоей и чем-то терпким, магическим, и от этого запаха кружилась голова. А еще он был слишком близко, и я видела каждую ресничку, каждую мелкую морщинку у глаз, тонкий, едва заметный шрам на скуле, о котором давно хотела спросить, но не решалась. Ликвидатор шагнул ближе, и я затаила дыхание, чувствуя, как колотится сердце.
– Лиза, – проговорил он. – Я… я плохо разбираюсь в таких вещах. В отношениях. У меня работа, которая отнимает все время, и характер не подарок, и ликвидаторы в принципе редко находят себе пару…
– Стас, – перебила его я. – А ведьмы вообще невезучи в любви! Поэтому заткнись и поцелуй меня наконец. А дальше будь что будет.
Он удивленно моргнул, а потом усмехнулся – той самой усмешкой, которая делала его моложе, – наклонился и поцеловал. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Его губы были теплыми, нежными, и от этого поцелуя закружилась голова. Кажется, я безнадежно, глупо, стремительно влюбилась в сероглазого ликвидатора с усталым взглядом, и эту сердечную аномалию невозможно было закрыть ни одной печатью. И похоже, она захватила не только меня.
Неделю спустя мы с Чайковским переехали к Стасу. Его квартира была небольшой, по-холостяцки пустой, но я знала, как сделать ее уютной и наполнить жизнью и светом. Пока мы разбирали вещи, кот изучал новую территорию и выглядел абсолютно довольным.
– Знаешь, – сказал Стас вечером, когда мы сидели на кухне и ели пиццу с ананасами прямо из коробки, – я думал, что останусь один. Работа у меня такая: не располагает к семейной жизни. Аномалии не спрашивают, удобно ли тебе сейчас их закрывать, и далеко не каждая женщина станет мириться с ненормированным графиком своего мужчины. А потом я встретил тебя. И кота. И все изменилось.
– Кота? – усмехнулась я. – Значит, кот тоже в списке важных персон?
– Определенно. – Стас посмотрел на Чайковского, который устроился у батареи и дремал. – Две самые важные и любимые рыжие персоны. Без него мы бы не встретились. И я ему за это благодарен.
Я привстала, чтобы поцеловать любимого в щеку.
– Я тоже ему благодарна. Очень.
Чайковский открыл один глаз, посмотрел на нас долгим взглядом, в котором читалось полнейшее удовлетворение, и снова заснул. Его работа была сделана. План по сведению двух одиноких сердец был выполнен, и в мире стало больше на одну счастливую ведьму и столь же счастливого ликвидатора. А что еще нужно одному умному рыжему коту? Разве что дополнительная порция любимого паштета из тунца. Заслужил!
Анастасия Руссет. Сказ о Коте Баюне, или Как дурак бессмертие получил

Баюн зовут меня.
Ну, теперь зовут. Раньше имя другое было, красивое, певучее. Да только имена у людей к человеческой жизни привязаны, а коту какое ни дай, любое сойдет. Хозяйка вот Баюном зовет. Друг мой Михайло – Котофеичем. Деревенские бабки крестятся да шипят, что я нечисть. А девки, которых я провожаю к Яге за зельями, называют ласково, да только то не для ваших ушей.
Расскажу, как оно вышло. Не потому, что поделиться охота или пьян я, – просто ночь длинная, а Михайло захрапел еще до пятой кружки. Вот делать совершенно и нечего, разве что язык чесать. А язык, скажу без лишней скромности, – лучшее, что во мне есть. Острее любого меча, слаще любого меда. Он же меня в итоге и сгубил. Или спас?
Был я человеком, самым обычным. Ну, почти.
Мать из странствующих певцов – тех, что ходят по дорогам с гуслями да байками, кормятся песнями и сказами, ночуют где придется и умирают, как правило, в чужих краях. Отца не помню: говорят, тоже был гусляром, да сгинул где-то на восточных путях. То ли утоп, то ли за слишком вольный язык в канаву столкнули. Всякое случается с теми, кто много говорит и мало думает.
Я в него пошел, в кого ж еще.
Мать умерла рано, родни не было, а зимовать в поле – затея так себе. Потому лет с тринадцати побрел я куда глаза глядят, перебиваясь чем придется. Пел на свадьбах, сказывал байки на постоялых дворах, иногда помогал купцам вести торговые беседы – коли правильно рассказать про товар, покупатель сам деньги достанет да еще спасибо скажет. А рассказывать я горазд был.
Лет в семнадцать попал к одному боярину – тот искал сказителя при дворе. Хорошо жилось: сытно, тепло, крыша над головой. Три года продержался. Потом немного наговорил лишнего про боярскую жену и мельника – та услышала, и пришлось снова запутешествовать. Быстро и без вещей.
Ноги у меня к тому времени были до побегов привычные.
Бродил тогда я еще годов пять – от деревни к деревне, от ярмарки к ярмарке. Зарабатывал на хлеб, иногда на мед. Спал под открытым небом охотнее, чем в чужих домах, – там хоть никто не просил наутро убираться.
Жизнь была нехитрая, но своя. И устраивала она меня вполне.
До тех пор, пока я не добрел до Овражков, деревеньки маленькой, людом забытой. Три улицы, колодец да кузня. Остановился я там на неделю – была ярмарка, а значит, слушатели и монеты.
Там я ее и увидел.
Купаву.
Расписывать не стану – не хочу. Скажу только: была она из тех, на кого смотришь и понимаешь, что все слова, которые ты знал раньше, – все не те.
Смеялась – как колокольчики. Сердилась – как гроза. Глаза темные, коса до пояса, а ходила так, будто земля под ней была рада.
Я, понятное дело, влюбился. Немедленно и окончательно.
А Купава на меня даже и не посмотрела.
Ну, почти.
Иногда смотрела – когда я пел.
Но тут любая смотрит, то не считается.
Остался я в Овражках. Сперва на месяц, потом на зиму, потом как-то само собой вышло, что осел. Помогал кузнецу с торговыми делами, пел по праздникам, чинил заборы – все, что попросят. Непривычно было, да только рядом с ней и непривычное казалось правильным.
Привыкла Купава ко мне немного, появилось узнавание во взоре, когда случайно взгляд на меня кидала. Я так рад был – хоть что-то. Еще думал, пообвыкнет, улыбаться начнет – можно и свататься.
А потом она заболела.
Началось с малого: кашель, слабость. Деревенская знахарка дала отвары, велела лежать. Купава отлеживалась три дня, потом вышла в огород – и снова слегла, уже хуже. К зиме почти не вставала. Я знахарке последние монеты таскал, помочь уговаривал. Та качала головой да отнекивалась, будто уже знала исход. Приезжал лекарь из ближнего города – взял плату, выписал снадобье, уехал. Снадобье не помогло.
А по весне Купаве совсем плохо стало. Я уже с отцом ее сдружился, в дом стал вхож – все язык мой помог. И вот сидел у ее постели, держал за руку и думал, что это неправильно. Что такие люди не должны вот так просто угасать в маленькой деревне, когда им нет еще и двадцати. И что мир устроен скверно и пусть я и умею складно говорить, а сделать все одно ничего не способен. И такая злость взяла, такая досада, что хоть волком вой.
Встал я, собрал котомку. Спросил у старухи-соседки, которую за глаза ведьмой величали, есть ли хоть кто, чтоб помочь. Та долго смотрела на меня, а потом сказала:
– Есть одна. Только ты к ней не ходи.
– Отчего же?
– Дорого берет.
Поблагодарил я да и пошел в лес, потому что, как ни уговаривала меня бабка, а тропинку заветную указала. Долг ее такой был – нерадивых за горем отсылать. Таких, как я.
Лес встретил недобро. Путал тропы, гнал ветром в лицо, а под конец завел в болото по колено. Я боялся, чертыхался, выбирался, но все одно шел дальше. Не до того, чтоб сдаться, мне было. Злость, она хорошо храбрости помогает – ничему другому просто не остается места.
Хату нашел я к вечеру второго дня.
Стояла она на опушке – никаких там костей на заборе или черепов со свечками. Просто дом. Добротный, с резными наличниками, белеными стенами, с серой кошкой на крыльце. Кошка на меня посмотрела долгим немигающим взглядом, только что не плюнула.
Я ей кивнул. На всякий случай.
– Ну, заходи уже, – сказали из-за двери прежде, чем я успел постучать. – Стоишь там, топчешься.
Яга оказалась не такой, как в байках. Высокая, прямая, в темном платье. Волосы седые, убраны строго, а лицо красивое – из тех, по которым не угадаешь возраст, потому что возраст тут и не ночевал. Глаза только в памяти до сих пор – как у кошки на крыльце. Смотрят и видят все.
Я зашел.
За столом оказалось на двоих накрыто.
– Ждала? – спросил я.
– Два дня уже, – сказала она без всякого выражения. – Садись.
Я сел. Еда была хорошая: щи, хлеб, пирог, моченые яблоки. Я ел и молчал, потому что чувствовал: торопиться не надо, она сама скажет, когда придет нужное время. Яга же ела неспешно, то и дело на меня поглядывала. И кошка тоже за мной следила, будто решила за грехи судить прямо тут. Странно было, да что тут поделать.
– Про девку пришел, – сказала наконец Яга. Не спросила – знала она.
– Про нее.
– Плохо ей.
– Плохо.
– И ты решил, что я помогу.
– Надеялся.
Она поставила кружку. Посмотрела на меня – долго, как будто читала что-то внутри.
– Помогу, – сказала. – Зелье дам, от него на ноги встанет. Хворь уйдет, жить будет долго.
У меня внутри отпустило – что-то такое, что я и не замечал, как держало.
– Но, – сказал Яга, – просто так не дам. Плата нужна.
– Какая?
Встала старая ведьма. Принесла свиток со стола – длинный, мелко исписанный, с печатью.
– Контракт, – сказала. – Служба. Бессмертие получишь, облик кошачий – когда надо, когда не надо. И со мной останешься.
– Навсегда? – спросил.
– Пока сам не попросишь отпустить, – ответила.
Вот тут бы мне призадуматься. Вот тут бы мне вспомнить все, что мать рассказывала: про сделки с лесными хозяйками, про мелкий шрифт в договорах и то, что халявы не бывает. Вот тут бы мне прочесть этот свиток от начала до конца, каждую строчку, каждое словечко. Но думал я о Купаве, и только. О том, как она лежит там и кашляет. О том, что рано утром я уходил, а она смотрела мне вслед – молча, только глазами.
– Давай, – сказал.
И подписал не глядя.
Зелье Яга достала сразу – маленький флакон темного стекла. Велела добавлять по три капли в воду три дня подряд на рассвете.
– Подействует? – спросил.
– Подействует, – сказала. – Я плохого товара не держу.
Взял флакон. Встал уходить.
– Погоди, – сказала Яга. – Контракт в силу войдет, как она на ноги встанет. До тех пор – свободен. Иди.
Я пошел. Ведьма смотрела вслед – молча, тяжело. Долго ее взгляд чуялся, будто всю дорогу на мне ехал и с плеч так и не слез. Потом я часто думал: это она нарочно так сказала? Про свободу, пока не встанет на ноги Купава, нарочно? Знала ведь, что меня зацепит. Наверное, знала. Яга – она такая. Все наперед видит.
Ну да это уже неважно.
Купава поправилась на четвертый день.
Я стоял у окна и смотрел, как она выходит в сад – первый раз за два месяца. Медленно, держась за стену, щурясь от солнца. Потом девка выпрямилась. Вдохнула. Улыбнулась чему-то своему. Я тогда решил, что все правильно. Что любая цена за это – правильная. Но долг-то никуда не девался.
В Овражках оставался я еще неделю. Купава крепла, ходила дольше, смеялась громче. На меня смотрела – по-другому немного, тепло. Я думал: может, скажу ей. Может, останусь совсем. А потом пришел кузнец Добрыня. Здоровый, рукастый, добрый. Смотрел на Купаву так, что и слепой бы понял. Да и она на него так же глядела.
Я понял все в тот же вечер. Сидел на завалинке, смотрел на звезды, и на душе так муторно было! Да только что с тем сделаешь? Ну, с тем, что я Купаве не люб.
Наутро я ушел.
Яга встретила у порога. Смотрела спокойно, без усмешки, без торжества.
Просто смотрела.
Я понял: знала все.
– Пришел, – сказала.
– Пришел, – отозвался я.
– Что ж так скоро?
– Незачем я там больше.
Помолчала. Пустила в дом. Налила квасу.
– Читал, что в свитке было? – спросила.
– Нет.
– Зря.
Я взял кружку. Посмотрел в нее.
– Что там?
– Много чего, – ответила Яга. Взяла свиток со стола – тот самый, – развернула. – Вот, к примеру, пункт третий: «Подписавший обязуется исполнять поручения Хозяйки без возражений и промедления». Это значит: что скажу, то и делаешь.
– Это я понял.
– Пункт седьмой: «Подписавший принимает облик кошачий по усмотрению Хозяйки, а не по собственному». Это значит: когда захочу, тогда и обернешься.
Я помолчал, обдумывая.
– А я-то думал, сам буду.
– Ты много чего думал, – сказала Яга.
Без злобы. Спокойно.
– Пункт двенадцатый, – продолжила. – «Бессмертие действует в пределах разумного и не распространяется на воду глубже трех локтей, огонь открытый и серебро кованое».
Вот тут я поднял глаза.
– Это как понимать – бессмертие в пределах разумного?
– А так и понимать, – ответила Яга. – Глупостей не делай – и проживешь долго.
Я помолчал еще. Потом спросил:
– И сколько таких пунктов?
– Двадцать три.
Кошка на подоконнике чихнула. Мне показалось – насмешливо.
Вот так оно и вышло. Подписал не читая – получил не подумав.
Язык длинный, а ум – нет.
Сам виноват.
Что теперь сказать. Служба у Яги – она разная бывает. Иной раз простая: сходи туда, передай это, проследи за тем. Иной раз мудреная – надо кого-то уговорить, кому-то объяснить, кого-то вовремя остановить от глупости. Тут мой язык пригождается.
Яга – хозяйка умная, зря не посылает. Если отправила меня – значит, нужны именно слова, а не сила.
Я не обижаюсь.
Первое время тяжело было привыкнуть к облику.
Яга оборачивала котом, когда хотела и как хотела. Сижу, допустим, разговариваю с каким-нибудь путником – и вдруг лапы, хвост, уши торчком. Путник пугался. Я тоже, честно говоря, первые разы. Потом привык.
Кошачий облик – он удобный, надо признать. Незаметный. Пройдешь куда угодно, услышишь что угодно. Никто на кота внимания не обращает – ну, сидит и сидит.
Только воды я с тех пор боюсь. Пункт двенадцатый не забывается.
А лет через двадцать Яга стала отпускать меня в деревни – по делу, конечно, но все же. Я уже на ярмарках бывал, и в корчмы захаживал, слушая людей. И байки рассказывал уже не для денег, просто так.
Привычка.
В одной из деревень познакомился я с Михайло.
Михайло – он медведь. В смысле буквально медведь. Вот только он сам по себе такой уродился – тоже история есть, да то его история, не моя. Он, если хотите знать, и сам расскажет. Только надо сначала меду налить, потом подождать, пока расскажет про три урожая и двух братьев, и вот тогда доберется до сути. Я, к слову, с ним так и познакомился: он рассказывал, я слушал. Долго слушал. К утру мы уже были друзья.
Хорошее дело – дружба. Особенно когда больше не с кем.
А Купава умерла лет через шестьдесят.
Я тогда был в дальних краях – Яга посылала с поручением – и не знал. Узнал позже, от странника, который проходил через Овражки.
– Умерла, – говорит, – старуха одна, Купавой звали. Хорошая была, говорят. Прожила долго, дети, внуки.
Я сидел и слушал. Кивал. А ночью ушел в лес и долго сидел там – просто сидел в кошачьем облике, смотрел на луну. Думал о разном.
Думал: вот прожила она жизнь. Настоящую – с кузнецом, с детьми, с внуками, с огородом и коровой. Умерла в своей постели. Старая и, наверное, довольная. А я – вот он. Сижу под елью, бессмертный и облезлый, и впереди у меня еще невесть сколько таких ночей.
Честно говоря, я завидовал. Не ей… Точнее, не то чтобы ей. Просто тому, что у нее был конец. Что все ее кончилось и сложилось, и было понятно: вот жизнь, вот итог. А у меня все продолжается, и конца не видно, и непонятно зачем.
А потом я подумал: ну и что. Зато не умер.
Почти ведь убедил себя.
Вернулся к Яге под утро. Она сидела у печи, смотрела на огонь. Не спрашивала ничего.
– Баюн, – говорит только. – Квас на столе.
И я лакал квас из блюдца.
И было тихо.
И огонь трещал.
И снаружи шумел ветер.
И так было ладно.
Прошло с тех пор много времени. Сколько – не считаю. Без толку считать.
Яга все та же – не стареет, не меняется. Смотрит кошачьими глазами и знает все наперед.
Иногда думаю: может, и правда знала, что так выйдет? Что я приду, подпишу не глядя, вернусь сам? Может, весь этот контракт был написан под меня – под дурака, который влюбился и голову потерял?
Спрашивал однажды. Посмотрела она на меня, усмехнулась – чуть-чуть, краем рта.
– А ты как думаешь? – говорит.
А я думаю: знала. Вот только злости на нее нет. Может, потому, что сам виноват: не читал да не думал, а может, потому что служба у нее не злая. Тяжелая иной раз, да не злая.
Или просто привык.
Михайло говорит: «Ты, Котяра, смирился».
Я говорю: «Ничего я не смирился, просто умный стал».
Он смеется.
Большой такой. Теплый. Лесом и медом пахнет.
Хорошо с ним.
Вот, собственно, и весь сказ.
Не вышло из меня героя. Никого не спас, никакого лиха не победил. Влюбился – не в ту. Подписал – не глядя. Получил – не то, что думал.
Бессмертный кот при лесной ведьме.
Но могло и хуже статься, это точно.
Ладно, пора мне.
Слышу, вон Михайло просыпается в своем стогу – ворочается, сопит. Скоро встанет, потребует меду, начнет рассказывать про трех братьев. Яга к утру даст какое-нибудь поручение – сходи туда, скажи это. Я пойду и скажу. И к ней вернусь. А ночью снова сяду вот так – и буду смотреть на огонь и думать о разном.
О Купаве – иногда.
О матери – редко.
О том, что будет дальше, – почти никогда. Незачем загадывать, когда впереди вечность.
Лучше уж байку расскажу.
Я умею.
Дария Каравацкая. Кружево времени

Вечер опускался на город медленно, точно ситечко в чашку с чаем, – сперва робко, потом плотнее, и вот уже за окном, за тройной рамой, все стало густо-синим, а потом и вовсе черным.
Вера зажгла лампу. Настольную, с длинной гнущейся шеей и зеленым абажуром, которая досталась ей еще от бабушки. Лампа эта давала свет ровный, ровный и холодный, как в операционной, и Вере это нравилось. В таком свете не спрячешься, не соскользнешь в полумрак – все видно, все четко, все под контролем.
Перед ней на специальной подушечке, обтянутой черным бархатом, лежал воротничок. Конец девятнадцатого века, машинное кружево, но с ручной подшивкой, хлопок, сильно изношен, есть утраты по краю, в одном месте – аккуратный разрыв, будто его зацепили брошкой. Вера работала уже третий час, и в комнате стояла особенная тишина, какая бывает только в присутствии очень сосредоточенного человека, – натянутая, как звонкая нить в игле.
Она жила одна. Это был не выбор и не случайность, а скорее свойство натуры вроде цвета глаз или формы ногтей. С детства Вера не выносила беспорядка. Мать, женщина суетливая и шумная, говорила: «Верка у нас маленькая старушка. Все по полочкам разложит, все пылинки сдует». Тогда, в детстве, это звучало как похвала. А выбора у нее и не было. Единственный ребенок в семье трудоголиков, главная надежда и опора. Она всегда чувствовала, что должна радовать родных и угождать им. Быть безупречной, оправдать все ожидания и надежды родителей.
Квартирка у Веры была маленькая, в старом доме, но каждая вещь в ней знала свое место. На кухне – ни крошки, ни лишней ложки. В комнате – диван, стол, стеллаж с книгами по истории костюма и реставрации, шкаф с материалами. На подоконнике – ни одного цветка. Вера считала, что цветы – это грязь, осыпающиеся листья и мошки в земле. Ей было достаточно вида за окном: крыши, трубы, изредка птицы.
В последние полгода она особенно тщательно следила за порядком. С тех самых пор, как Савелий…
Вера отложила иглу, сняла очки и потерла переносицу. Сава… Вот ведь имя как вспомнишь – и сразу что-то екает, хотя, казалось бы, прошло достаточно времени. Познакомились они на выставке – он подошел посмотреть ее работу, сказал что-то умное про узор и воздух между кружев. Она тогда даже улыбнулась, что для нее большая редкость. Потом были встречи, чай в кафе, его шутки, ее сдержанные ответы. Ей казалось, сейчас определенно начинается что-то настоящее. Она даже позволила себе помечтать, что вот придет кто-то, кто оценит ее аккуратность, ее преданность делу, ее тихий дом. И ее обязательно примут, полюбят.
А он сказал в тот вечер, когда она впустила его к себе впервые, что-то совершенно иное. Сперва сидел, осматривался и выдал: «Слушай, Вер. А у тебя тут как в музее. Или в операционной, не знаю. Все так чисто, так правильно, пусто… Дышать нечем. Ты даже когда кофе пьешь, наверное, зерна по весам отмеряешь?» Она тогда растерялась, попыталась возразить: «Но ведь порядок – это хорошо. Всему свое место». А он только рукой махнул: «Хорошо-то хорошо, да, блин, тоска смертная… Я, Вер, не хочу быть экспонатом в музее. Мне жить охота. Без линеек и… ну, всего этого». И ушел. Так тихо прикрыв дверь, будто покинул библиотеку.
Вера тогда не плакала. Она села за стол, достала неоконченную салфетку бабушки, с которой никак не могла справиться, и проработала до трех ночи. Сперва челноками доплетала край, а потом взяла в руки тупую иглу. Та ходила ровно, стежок к стежку, и в этом движении было большое успокоение. Вера тогда задумалась: «Значит, надо быть еще лучше. Надо разработать план, продумать детали. Чтобы больше никто никогда не посмел сказать, что во мне что-то не так».
С тех пор она и стала одержима идеальной реставрацией. Не просто восстанавливала вещицы, а безупречно стирала с них все следы времени, все следы жизни. Чтобы все получилось не хуже нового. Чтобы никто и не догадался, что здесь когда-то было пятно, или разрыв, или некрасивый узелок, который завязала чья-то неловкая рука.
Особенно ее мучила одна вещь – фата родной прабабушки Лидии. Вера никогда ее не видела, только на старой, выцветшей фотографии. Прабабушка стояла вполоборота, лицо размыто движением, а вот фата (крупное, ручной работы кружево, явно в венецианском стиле, с тяжелым цветочным узором) была видна отчетливо. Бабушка рассказывала: фата эта была счастливой. Лидия ее на свадьбе порвала, и чинили наспех, но прожила она с прадедом долго и хорошо. А где теперь та фата – никто не знал. Пропала в войну, или сгорела, или просто истлела в сундуке. Но Вера почему-то была уверена: такая прелестная фата существует. И она ее найдет. А после восстановит так, что никто и не узнает, где был тот самый разрыв.
Воротничок был закончен. Вера отложила его, взглянула на часы – половина двенадцатого. Пора спать. Завтра нужно зайти в одну лавку на Подвальной, говорят, там старик торгует старыми инструментами, может, найдется редкий наперсток с серебряным напылением, какие уже не делают.
Она погасила лампу, и комната сразу стала чужой, наполненной тенями. Вера лежала в постели и смотрела в потолок, на котором играл свет от уличного фонаря. И вдруг, в первый раз за долгое время, подумала о Саве не с обидой, а с чем-то другим. С каким-то смутным чувством, похожим на вопрос: «А вдруг он прав? Вдруг я и правда как музей?»
Но тут же прогнала эту мысль. Утро вечера мудренее.
* * *Лавка на Подвальной оказалась именно такой, как о ней говорили: незаметная, с покосившейся вывеской «ЧАСЫ. РЕМОНТ. ПРОДАЖА» и окнами, заставленными пыльными циферблатами так, что внутрь и не заглянешь. Вера толкнула дверь – колокольчик звякнул жалобно, точно у него самого какой-то механизм ослаб.
Внутри было темно и густо. Густо от запахов: старого дерева, машинного масла, лаванды (наверное, его использовали против моли) и еще чего-то сладковатого вроде табака или сушеных трав. И время здесь, казалось, текло иначе. Тиканье десятков, а может, и сотен часов накладывалось одно на другое, создавая странную, пульсирующую какофонию, от которой начинала слегка кружиться голова. Одни часы отбивали секунды, другие – четверти, третьи вовсе стояли, но в этом разнобое чувствовался свой особый ритм.