Пандемия

Глава

Пандемия – это порок человечества, угол в который мы сами себя загоняем, из которого не возвращаются. Это наша боль, с трепетом хранимая в сердцах, о которой предпочитают молчать, глуша её в самом потаённом уголке. Но как бы мы не воспринимали звуки этого голоса, душа – где-то внутри нас всё равно эхом вопит от нестерпимой боли.

Глава 1

Я пишу для того, кто уже не прочтёт,Я пишу для того, кто уже не ответит.Надеюсь на то, что там тебе хорошоИ вскоре мы будем с тобою навекиИ снова холодное лето: теплые деньки — не частое явление. От них уже не бежишь, ими наслаждаешься и ждешь с нетерпением, и даже томная жара не может оттенить минуты истинного летнего счастья. Когда-то давно проливным дождям среди знойного теплого лета мы радовались как манне небесной, купались в их теплых потоках, босиком выбегали во двор, носились по мокрой траве и только что образовавшимся лужам. Нам было так легко, словно это мы играем симфонию дождя на островках прохладной влаги в углублениях дорог и улиц, и сердце бьется в такт падающим на землю каплям, которые, попадая на водную гладь, выбивают другие, разрывая идиллию покоя, рисуют идеальные круги, а потом вместе с ними отражаются радугой на еще угрюмом небе. Но стоит появиться этому природному световому представлению — почти всегда за считанные минуты оно меняет свой окрас с серого до лазурно-голубого. Так хочется чувствовать себя причастной к этому, любуясь неописуемым зрелищем постоянно меняющихся картин кистей самой природы. Но радуг, как и теплых дождей, под которыми хочется вымокнуть до нитки, во взрослой жизни почти нет. Вернее, они есть, но их уже не видишь или воспринимаешь совсем по-другому.Сегодня как раз один из таких непредсказуемых летних деньков, когда с самого утра светит яркое солнышко, с порога обдавая тебя своими теплыми, ласковыми лучами, которые так и шепчут: «Сегодня будет тот еще жаркий денек». Но, как всегда, к обеду набегают злобные тучки, закрывая собой последние лучики, и тебе в лицо уже бьет пронизывающий холодом северный ветер, и ты сожалеешь лишь о том, что оставила кофту дома.Но сегодня даже это не сможет омрачить очередной долгожданной встречи. Я ждала её, продумывала каждое слово, которое скажу тебе, прокручивала в голове фразы и предложения, чтобы не упустить ничего важного, ведь открыть душу могу лишь тебе. Лишь ты меня всегда понимал, и сейчас вновь поймешь и услышишьИзвилистая дорога, как всегда, пустынна. В русских глубинках редко встретишь попутку, уже километров за десять отъехав от основной трассы, соединяющей более-менее населенные районные центры, в которых еще остались: школа, больница и сельский совет. А я еду туда, где кроме сельского кладбища, развалин клуба и бабушек на скамейках у выцветших заборов не осталось ничего.Как красивы и необъятны девственные просторы нашей Родины! Величественные склоны сменяют лесополосы, поля, луга, искусственные водоемы, оставшиеся в наследство со времен Союза. Заброшенные, заросшие непролазной травой родники с чистейшей прохладной ключевой водой, бьющие из недр земли у покинутых селений, почти стертых с лица земли былых колхозов-миллионщиков. От их не так давно гремевшей славы остались лишь фундаменты, в некоторых местах уже целиком погребенные землей. Печальная картина.Но вот уже и она. Деревня со своим эксклюзивным шармом. Ведь только в маленьком поселении, не отмеченном на карте, доживающем свой век, можно встретить такое разнообразие. На некоторых улицах жизнь полностью остановилась. Прогуливаясь здесь в детстве, я думала о том, что, пройдя небольшой школьный парк, вдруг очутилась в далеком прошлом. Огромные многоквартирные двухэтажные дома, величественно стоящие в два ряда, полностью исчезали из виду, а перед глазами открывался совсем другой мир. Саманные, оббитые железом вековые домишки, раскрашенные в зеленые, синие и бледно-желтые цвета, панорамой уходили вдаль по единственной асфальтированной дороге. Кое-где это однообразие разбавляли деревянные строения с красивыми ставнями и резными наличниками, величественно возвышающиеся над крышами покосившихся от времени саманных строений. В детстве мне казалось, что время тут останавливалось: оно не текло и не бежало, а застыло где-то во временах молодости моей бабушки, детстве мамы и её сестер.А что же сейчас? Таким разнообразием стилей, стоящих на контрасте архитектурных решений, может похвастаться любое село. Домишки вдоль широкой главной улицы уже не такие одноликие: они пестрят индивидуальностью и сочетанием материалов. Только здесь рядом можно увидеть блестящую жесть на крышах и тут же черный как смоль неизменный рубероид. Современный сайдинг и деревянная резьба, словно бусы венчающая дома, а рядом — всё то же железо с облупившейся и выгоревшей от солнца краской из детских воспоминаний, и теми же бабушками, ничуть не постаревшими за последние пятнадцать лет. И кажется, время не тронуло их, только мы повзрослели.За тем же парком — всё тот же магазин, всё та же остановка, и даже надписи те же. Где-то там, в её глубине, на одной из стен еще сохранилось то, что когда-то писали мы с тобой в наше последнее лето. А за ней — поворот, пустырь и дорога к тебе. Калитка покосившегося забора, как всегда, открыта, её видно с дороги. Ты, должно быть, рад гостям, тем более сегодня, в твой день рождения. Я сейчас приду, наберусь смелости и выйду из машины. Мне просто очень стыдно за то, что так долго не навещала тебя, но ты всегда был и будешь в моем сердце, несмотря на дела, заботы, проблемы и расстояние.Как же здесь тихо и хорошо! Такое чувство, что над твоим домом тучки не смеют закрывать собой солнце, и тут всегда солнечно и спокойно, как и тогда, двадцать первого ноября две тысячи четвертого года. И ты снова смотришь на меня своими безумно красивыми серыми глазами, увенчанными густыми черными ресницами. Как же я люблю каждую черточку твоего лица, каждую едва уловимую морщинку вокруг любимых добрых глаз, изгибы твоих густых бровей, пухлые, всегда добродушно улыбающиеся губы. Ты всегда был для меня примером, образцом, идеалом, но ты не просто был — ты им и остался. Братик, как же мне тебя не хватало. Как же я хотела и боялась увидеть тебя вновь.«А помнишь» — но для того, чтобы говорить с тобой, слова не нужны. Они ведь так часто обманывают. И зачем нам с тобой слова, когда разговаривают наши души?Я знаю, ты помнишь Как прекрасны были эти летние деньки, наши разговоры на лавочке у завалинки, шкурки от семечек, за которые мы получали: ты — от мамы, а я потом — от бабушки. Я помню каждое твое слово, твой мелодичный голос, твои глаза — удивительные и неповторимые: блеск морской волны на солнце и сине-серая печаль в пасмурную погоду от того, что на улице снова дождь и ты не сможешь завести свой любимый красный мотоцикл. В такие минуты они становились необыкновенно серыми, а их рельефный рисунок выделялся настолько ясно, что казалось, их узор менялся, приобретая неповторимый оттенок в тон угрюмого пасмурного неба. Ты был необыкновенно красив, и даже спустя года твой образ не подвластен времени. Я помню, как ветер ласково трепал твои темно-русые волосы. Помню, как они отражали солнце, передразнивая его лучи, и тогда казалось, приобретали неповторимый оттенок спелой ржи. Твою неизменную стрижку «полубокс», а когда твоя шелковистая копна отрастала — ты убирал их на бок и был при этом еще красивее. Я помню каждый изгиб твоего лица: греческий прямой нос, высокие скулы, овал подбородка, юношеский румянец на щеках и неповторимый блеск твоих прекрасных глаз. В тебе всё было идеально. Или просто ты был его олицетворением. Всегда добр, кроток и удивительно скромен. Твоей мудрости могли бы позавидовать древние философы. У тебя была своя мораль, свой взгляд и мнение на всё, что тебя окружало. Для тебя не существовало мелочей, ты умел видеть прекрасное во всём: в шелесте травы на поле, величественно возвышающемся на холме у родника возле дома нашей бабушки; в каждом цветке угадывал красивейшее, только начинающее благоухать разнообразие, еще не тронутое солнцем. И каждый житель этого девственного уголка нашего душевного рая был дорог твоему сердцу — будь то отвратительный паук или порхающая бабочка. И с людьми было так же. Ты умел уловить хорошее в самом дальнем уголке человеческого сердца, с легкостью оправдать даже самый скверный поступок. Тебе следовало стать адвокатом, но этого не случилосьТы снова смотришь на меня всё теми же очаровательными глазами. Мне столько нужно рассказать тебе, но даже не знаю, с чего начать. Знай одно: я пытаюсь жить по твоим заветам, пытаюсь следовать твоим наставлениям, но, как всегда у твоей младшей сестры, это не совсем получается. Сделав что-либо, я всегда думаю: а что бы сделал ты? Так же и со словами. Мысль о тебе не покидает меня, мне кажется, мы не расставались, и словно не было этих пятнадцати лет. Давай помолчим вместе, как в детстве. Ведь чтобы разговаривать, слова не нужны: пусть говорит моя душа, а твоя пусть услышит меня.

Глава 2

Твоих следов не смоет дождь,Не занесут снега и ветер.Ты в сердце вызываешь дрожьИ в нём останешься навеки.И пусть проходят годы стороной —Неизменны чувства эти.Ты никогда не станешь мне чужой,Слишком сильны у любви сетиНас не разлучит даже смерть.Мой брат, ты лучший был на свете.Мне не забыть тебя, поверь,И пусть слова разносит ветерНе докричаться до тебя,Но я гоню прочь мысли эти.Пусть говорит моя душа,А ты услышишь звуки этиЯ не знаю, сколько простояла так, рядом с ним. Не слыша и не видя ничего вокруг, даже не заметила, как кто-то подошел сзади. Чья-то рука опустилась на мое плечо.— Ты снова здесь? — знакомый голос заставил пробудиться от чудесного сна.— Да, я снова здесь, и снова мы можем говорить с ним обо всём и ни о чём. — Так и не в силах отвести глаз от любимого лица, я продолжала стоять на том же месте, не щадя времени, а на небосводе меня уже поджидал закат.— Я наблюдаю за тобой уже около двух часов. Ты понимаешь, что так нельзя? — Голос сестры был тревожен, несмотря на настойчивость его тона.— Для того чтобы говорить, не всегда нужны слова. И время здесь летит незаметно. Да и что такое время, когда впереди у нас целая вечность? — Её руки нежно обняли меня, и слезы полились градом у нас обеих.Моя двоюродная сестра была сильным духом человеком. Раньше мне казалось, что нет ничего на свете, что могло бы налить её светло-зеленые глаза слезами. Но оказалось, что и они умеют плакать. И ей, так же как и мне, не хватает его, и она его любит — может, не так, как я, а своей собственной любовью, но так же трепетно.— Сегодня у него день рождения. — Вытирая катившиеся слезы, еле слышно прошептала она.— Время уже не властно над ним. Ему всегда будет двадцать четыре.— Я помню его еще живым.— Он и сейчас жив, пока мы любим его, пока чтим память о нем, пока в сердце для него есть место.— Может, так было нужно, и там ему лучше? Но убиваться так нельзя. Ты должна его отпустить. — Её пальцы больно сжали мое плечо, заставляя окончательно очнуться от детских воспоминаний.— А помнишь тот вечер, двадцатого ноября — Я наконец повернулась к ней и обомлела: время сделало свое дело. Из прекрасной, цветущей девушки она превратилась в суровую женщину с глубокими морщинками, очерчивающими лоб. Годы не пощадили её красоты. Она уже не была цветущей розой, но природного очарования время так и не смогло отнять у неё.— Я помню всё Как долго стояла у черных железных ворот твоего колледжа, не решаясь войти, не знала, как сказать, боялась за я просто знала, как ты его любила.— Помню, ты была такой потерянной, а я не понимала почему. Помню, что ты сказала, что отпросила меня и мы поедем к Сашеньке, а потом мы пошли в цветочный магазин. Я хотела купить самый красивый букет, но ты замешкалась. Было видно, что ты хотела сказать что-то очень важное, но не смогла. А потом я выбрала гвоздику в коробочке— Это было как вчера. Мне позвонила мама и сказала, что его больше нет. Сегодня его привезут, а завтра похороны— Я тоже помню. Помню каждое слово. Не помню только дороги — всё было как в туманной дымке. А потом мы вошли в комнату, а там, на стульях, с закрытыми глазами, черной лентой на лбу и иконой в холодных руках лежал он — Уже не сдерживая слез, последние слова превратились в истошный рев. Полина ухватила меня обеими руками и начала трясти.— Хватит! Хватит себя мучить. Уже ничего не изменить. А если ты не можешь изменить что-то, лучше отпусти. Не смотри назад, не живи в прошлом, хватит оглядываться на то, что тебе уже не подвластно. Ты ни в чем не виновата.— Я виновата, — вырываясь из её крепких рук, я вцепилась в оградку его аккуратно убранной могилки, усыпанной выцветающими на солнце искусственными букетами. — Меня не было рядом— Это судьба, и от неё никуда не уйдешь. Как бы ни хотелось, её не изменишь. Что предначертано — то обязательно произойдет. Значит, так было нужно. У нас всегда забирают самое лучшие, но мы не должны сдаваться и опускать руки. Вопреки всему — такова жизнь: своими издевками она делает нас сильнее.— Или убивает. Только не физически — она убивает нас морально, а это хуже смерти. Когда ты живешь, делаешь что-то и думаешь: для чего?— Значит, и это для чего-то нужно. Я тебя понимаю — Её глаза опустились. Впервые за долгие годы мне показалось, что кто-то понял меня. Кто-то кроме него.— Ты много не знаешь — Я не решалась произнести этого вслух долгие годы. — Это была моя идея — упасть на что-нибудь, так, чтобы наверняка. Он отговорил меня. Он всегда был рядом, когда мне было плохо. А когда предали его, меня рядом не было.— Это был несчастный случай. — Изрезанные морщинками глаза Полины округлились от удивления, но она упорно стояла на своем.— Я тоже хотела, чтобы это выглядело именно так — Слезы вновь покатились по щекам. Я не хотела плакать на его могиле — его всегда это очень сильно тревожило, не хотела показывать свою слабость, но это было уже не в моих силах.— Давай будем помнить только хорошее. — Удивительно быстро оправившись от шока, сестра решила перевести тему в другое русло. — Поверь, мне тоже не забыть, как ты просидела всю ночь, держа его за руку, а потом прыгнула за ним— Я была маленькая и глупая. Я думала, что если согрею его руки, он встанет, улыбнется своей удивительно красивой улыбкой и скажет: «Ребята, я пошутил, я живой» Но этого не случилось. Той ночью мне казалось, что от тепла моих рук его руки стали теплыми и он даже улыбался мне. Он действительно улыбался, он наконец понял, насколько дорог и важен. А потом я поняла, что видела его в последний раз и больше не смогу ни обнять, ни прикоснуться к нему. Вы осудили меня за мой выбор, но это был мой выбор: я хотела быть с ним, быть навсегда, но вы лишили меня этого.— Ты была совсем маленькая девочка. Тебе было всего четырнадцать. В таком возрасте говорят: гормоны, а не разум. Мы не дали тебе сделать глупость — очередную в твоей жизни. Когда тебя достали, ты была вся седая. — Она снова опустила глаза. Было видно, что эта тема была для неё больной.— Вы не имели на это права— Это была вынужденная мера. У тебя был шок, ты не могла рассуждать здраво. — Как в тот день, пятнадцать лет назад, меня вновь сурово пилили два зеленых глаза.— Ты хочешь сказать, этот шок длится до сих пор?— Не ходи по острию. Это не выход.— А есть ли он вообще? Может, Саша был прав и выход лишь один?— В жизни мы совершаем ошибки. Но есть такие ошибки, которых уже не исправить.— Ты о смерти? — Но она лишь промолчала, вновь опустив глаза, на которые волной нахлынули слезы. — Она — самое жестокое создание. Женщина с тысячью лиц и одним страшным именем, от которого мурашки начинают бегать по коже. Она играет в свою неповторимую игру, название которой — жизнь, и только ей решать, сколько она продлится. Сначала она забрала Сергея: он разбился, не справившись с управлением на скользком асфальте, на полной скорости влетел в бетонное ограждение. А я ведь так любила его. Потом её жертвой стал Саша — потеря, с которой мне никогда не смириться. Она забрала нашего дядю, задушив его раком. А ведь я до последнего верила, что он излечится, и ему действительно становилось легче. Теперь она же поджидает бабушку, мою бабулю, стоит у её изголовья, нашептывая каждый день, что песочные часы уже почти опустели Разве это справедливо? А знаешь, что самое страшное? — Ответ на мой вопрос отразился на её лице: она знала. Ей не было чуждо это всеохватывающее чувство бессилия. Бессилия перед чем-то более сложным и могущественным, чем время. Бессилие перед ней, женщиной в черной мантии, перед её пронзающим холодом и умиротворенным покоем, перед её чарующей ужасом красотой, перед её безграничной властью.— Я знаю, — еле слышно прозвучал её голос, голос, для которого в приоритете всегда был лишь командный тон. Полина знала: ей уже доводилось терять любимого, но он не был её братом, и эту потерю не в силах стереть года. Я поняла это сразу, потому как осунулось её лицо, словно мои слова добавили ей сверху еще пятнадцать лет. Глаза и скулы впали, едва заметные морщинки бороздой разбежались по всему лицу, украсив его своим рельефным узором. Мне стало жаль сестру. В своей боли я тронула её за так и не зажившие за двадцать лет душевные раны. Мне стало стыдно — такого эгоизма я никогда раньше себе не позволяла.— Прости меня! — Она лишь кивнула в ответ. И вновь обнявшись, мы побрели к открытой калитке старого сельского кладбища, на котором оставили самое дорогое, что было у нас обеих. И лишь красивая оранжевая бабочка с яркими черными точками так и осталась порхать над одинокими могилками, ожидая заката солнца и конца своего единственного дня.

Глава 3

Уходя — уходи, нет дороги назад.Если сможешь — живи, лишь попробуй не такПосмотреть на проблемы, как на пустяк.Уходя — уходи, нет дороги назадВозвращаясь, мы обе молчали. Каждая из нас думала о чем-то своем. Без слов иногда намного легче привести свои мысли в порядок. Извилистая дорога в сумерках багрового заката вела нас по бескрайним просторам заброшенных полей, зеленеющих лугов, одиноких земляных ухабов и редких березовых, кленовых и дубовых оазисов поволжских степей. Пересыхающая речушка, разрывающая собой поселковую дорогу, никак не вписывалась в эту опаленную солнцем панораму. Медленно неся свои скудные воды в надежде слиться с чем-нибудь более значимым, она пробивала путь ручьям в новую жизнь. Как ни странно, даже она жадно желала существовать, цепляясь за последние капли жизни. Почему мы, люди, не можем так же? Нам вечно не хватает чего-то, но потом, когда у нас появляется это, нам нужно уже что-то другое, и эта вечная гонка продолжается бесконечно. Может, проблема и не в мире вовсе, а в нас самих? Или в том, что мы воспринимаем этот мир как должное — эгоистично и предвзято, — способны измениться лишь у грани, когда сами загнали себя в угол, пути вперед нет, а оглянуться назад уже нет сил.Откуда ни возьмись, на дорогу прямо под колеса выскочила худощавая пятнистая кошка. Это точно была кошка — их называют мраморными за трехцветный окрас. Мы остановились. Я чудом не раздавила её. Она без страха в глазах уселась у самого бампера. Что это? Желание умереть от бессилия существовать в одиночестве или хитрая попытка обрести дом? Полина выскочила следом.

— Бедняжка! Слава богу, жива — С вальяжной грацией, потеревшись о колесо только что чуть не раздавившей её машины, и трепетно мурча, трехцветная кошка с надеждой побрела к её ногам. Сестра растаяла, словно масло на солнце.Видимо, Экзюпери в этих краях не чтят. Я схватила несчастное животное, мысли были лишь о том, что с моим братом сделали нечто подобное, что и стало причиной всему. Кошка показалась мне такой нежной, словно я вновь прикоснулась к его теплым живым ладоням. Брошенная, одинокая, изнывающая без человеческой заботы и тепла Мне стало жаль её. Огромные желтые глаза смотрели на меня с такой безграничной преданностью, что сдержать слезы было невозможно. Кто же смог так жестоко поступить со столь беззащитным добрейшим созданием? Оставить умирать животное вдали от людей, у которых могло бы дрогнуть сердце при виде этого пушистого очарования. Но её бросили на произвол судьбы — одну, в степи, под палящим солнцем, оставили умирать. Что же так могло разозлить бесчеловечных хозяев, что подвигло на такой жестокий шаг? Ведь когда-то она была обласканным котенком, не дика и покорна людской воле, она знала руки и, может быть, когда-то даже была любима.— Мы возьмем её с собой. — Полина поддержала мое решение, она и сама хотела забрать трехцветную.— Как делить будем?— Кого делить? — Кошечка аккуратно улеглась на заднем сиденье, изредка боязливо посматривая на нас своими пепельно-желтыми глазами.— Смотри, какая вальяжная, — улыбнулась сестра, не сводя глаз с нашей найденыша, а её глаза сияли как два изумруда.— Хорошая девочка. Заберу её себе.— Но она подошла ко мне — с детской игривостью возмутилась Полина.Такого от неё я не могла ожидать. Видимо, с возрастом мягче становится не только кожа, но и душа. Или, может, я не замечала её настоящую под маской, за которой пряталась она истинная? Но не с намерением кого-то обмануть, а просто для того, чтобы защититься, огородить сердце от грязи, чтобы не встретить непонимания и презрения, грубости и осуждения за то, о чем мы так часто молчим. Я так не умела. А поучиться надо бы.— Как там девочки? — Когда не хочешь ссоры и желаешь сменить прямую ведущую к хоть небольшому, но все же конфликту, стоит заговорить на личную тему.— Девчата? Отлично! — Полина, не ожидав такой развязки, обрадовалась, что больше не придется делить пятнистую, а разговор перетек в совсем другое русло, интересное обеим. — Нана заканчивает колледж, Уля скоро пойдет в школу. Обещает вести себя примерно и учиться так же хорошо, как и сестра.— Как же быстро растут чужие детиИ правда, словно вчера я учила белокурую кудрявую маленькую девчушку в желтом платье в черный горох, ерозившую на моих коленях, читать. А сегодня прекрасная дама с теми же огромными голубыми глазами — выпускница колледжа. Разве можно было в это поверить? Чужое время всегда течет быстрее собственного. По крайней мере, так нам кажется.Полина в свои чуть за сорок была чарующе красива, но и столь же опасна, словно ядовитый цветок: манила своей изящной грацией и тут же губила упоительно пьянящим ароматом. С высоты своей житейской мудрости она могла заткнуть за пояс любого оппонента, а острый язычок у неё был подвешен не хуже, чем у акул менеджмента. Она всегда била точно в цель, обнажая все скрытые пороки, могла сорвать маску с любого искусного лжеца, оголив всю истинную суть естества. В этом ей не было равных. За это умные уважали её, а глупцы ненавидели. Ведь правду способны принять лишь сильные духом, а таких — единицы.Но мне нравилось говорить с ней. Несмотря на её резкость, я точно знала, что не получу кинжала в спину от её руки, не увижу на лице улыбку лицемерия. А речи не будут медовыми: они принесут мне лишь поток правды, который я либо выдержу на ногах с гордо поднятой головой — но пропущу мимо, перешагнув через этот сель; либо паду под его потоком и буду наконец решать проблемы. Но заговорить намного сложнее, чем промолчать. Сегодня мне повезло: сестра сама взяла всё в свои руки.— А как ты сейчас? — Её вопрос звучал риторически, я не сразу смогла дать на него ответ.— Я не знаю — Удивленные глаза сестры просили объяснений. — Всю жизнь я прожила под чьей-то рукой, ради чужого мнения, чужих интересов. Я всегда думала, что скажет или как поступит он, что скажет мама или бабушка, осудят ли они меня или поощрят. Мне всегда говорили: не делай то, делай это Я не задавалась вопросами, правильно это или нет, я просто делала. А сейчас я обрела свободу, но не знаю, что с ней делать.— Ты просто запуталась.— Я искала правды, но её нет, её не существует, как и справедливости. Вокруг лишь лицемерие и ложь, в которой погрязли все. Эта гниль проела всё изнутри. Я поменяла кучу работ, узнала множество людей, но лишь немногие из них остались теми, кто они есть. Другие же либо прячутся и приспосабливаются, либо, улыбаясь тебе в лицо, затем плюют в твою же спину. Я не хочу жить в этом мире.— Так было всегда. Ты привыкнешь.— Привыкнуть к тому, что если человеку плохо, все вокруг делают так, чтобы ему было еще хуже, ехидно перешептываясь за спиной, вместо того чтобы подставить плечо и поддержать— Ты о ком? — Не дала договорить мне Полина.— Я о волчьих непропитанных законах О том, как добивают тех, кто, споткнувшись, не сумел устоять на ногах.— Такова жизнь. Не для всех она — румяный пряник.— Жизнь? Разве такова она, когда здоровенный лысый мужичина, больше напоминающий мальчишку из девяностых, пишет юной девочке, за которую даже некому заступиться, что тебя несколько раз переедет машина и жить тебе осталось совсем недолго, или звонит и предлагает встретиться на пустыре и поговорить о многом А что она сделала? Лишь уволилась и забрала зарплату, причем согласованно. Но ей всё равно страшно, и она бежит, она готова сбежать куда угодно, лишь бы подальше от всего этого, не понимая, что все эти угрозы звучат в её адрес лишь от его собственного бессилия, глупости и беспомощности. Но даже если бы она знала это, ей всё равно не было бы спокойно.— Ты сейчас говоришь о работе?— О её обратной стороне. О том, на что все предпочитают закрывать глаза, что в силу незнания другого принимают как должное. О том, чего не увидишь сразу, но это всё равно есть, как ни скрывай. Такое невозможно утаить: стоит лишь капнуть поглубже, сразу же проявляется вся эта гниль— Лишь верхушка айсберга знает, что скрывает под собой вода.— Я не хочу быть причастной к этому, не хочу пропитаться. Есть там и хорошие люди, очень хорошие, человечные. Многим было проще уйти, а тем, кому сбежать из этого ада просто некуда, приходится приспосабливаться, быть глухими и немыми ко всему, что происходит вокруг. Лишь так они могут выжить и только так сохранить себя и не замараться. А сейчас их всех уволили, номинально, конечно, просто для того, чтобы не платить налоги. Самое страшное, что среди них была беременная девушка, за которую тоже никто не вступился.— Ты скучаешь по ним.— Да, по многим, особенно по Геннадию Ивановичу — Интерес сестры скрыть было невозможно: она повернула ко мне голову и с любопытством ловила каждый жест моей активной мимики. — Это наш дворник, мужичок лет за шестьдесят, небольшого роста, с неизменной добродушной улыбкой. Она всегда сияет на его лице, и от неё становится так тепло и спокойно. Каждый день он на своем посту, всегда бегает, суетится и улыбается. Мне кажется, он рад всем. Каждое утро он добрым словом встречал нас по пути на работу и провожал домой вечером. Он как талисман этого места: не проходило ни дня без него. Мы с ним всегда разговаривали, обо всем и в то же время ни о чем. Красивейший душой человек, настоящая жемчужина, которую, к сожалению, так редко можно встретить.— Да ты влюбилась! — с хохотом сестра толкнула меня в плечо, от чего машина непроизвольно вильнула.— Да, — я не стала отрицать, — я влюбилась в его прекрасную душу.Мы разговаривали о многом. Дорога, казавшаяся такой длинной, закончилась слишком быстро. Говорила в основном я, она лишь слушала, кивала головой, но понимала меня. Впервые за много лет я могла говорить, зная, что меня услышат. Впервые меня кто-то понимал, кроме него. А наш пушистый подарок, позевывая после двухчасового сна, лениво потягивался на заднем сиденье.