Иностранная литература №01/2014

Над темными воротами, через которые мы прошли, висела табличка с надписью “Форт Сен-Жан”. Мы поднялись по винтовой лестнице и оказались на открытой площадке, заполненной людьми.

Средневековый бастион, как мы скоро узнали, служил местом найма и увольнения солдат ближневосточных гарнизонов. Его проходы и сводчатые помещения кишели неспокойным и постоянно сменяемым персоналом. На некоторых парнях, которых мы встретили, были пестрые мундиры; но большинство довольствовалось гражданским рваньем. Еще прежде, чем мои глаза разглядели подробности этой суеты, возникло ощущение, что здесь происходит что-то нехорошее и незаконное.

Прибытие новичков здесь как будто считалось важным событием; во всяком случае, вокруг нас сразу же образовался круг, и зазвучали приветствия на самых разных наречиях. Прежде чем мы поняли, чего от нас хотят, раздался сигнал трубы, о каком Пауль рассказывал нам в Вердене. Сигнал исходил от двух его прежних товарищей, которые тут же с радостными криками куда-то утащили Пауля.

Я собрался было последовать за ними, но тут в непосредственной близости от меня возникла какая-то заварушка. Ужасный Реддингер, которому так и не удалось вовремя смыться, разорвал круг зевак и бросился вдогонку за человеком, улепетывающим со всех ног. Развевающаяся накидка этого человека показалась мне подозрительно знакомой. Реддингер в несколько прыжков настиг его и повалил на землю; и тут я понял, что лежащий на земле, на которого обрушивает удары Реддингер, – не кто иной, как Франке, видимо, добравшийся сюда ночным поездом, без билета.

Хотя он орал благим матом, никто и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Наконец крики привлекли внимание двух патрульных, которые совершали обход по валам и внутри форта. Однако их попытка вмешаться привела лишь к тому, что Реддингер окончательно озверел. Размахивая длинными ручищами, как крыльями ветряной мельницы, он в один миг обратил обоих патрульных в бегство.

Швейцарский капрал, с полным самообладанием наблюдавший за этой стычкой, дал Реддингеру добрый совет: как можно скорее испариться, если он не хочет “расхлебывать скверный супчик”. Однако Реддингер, который лишь теперь, казалось, слегка оттаял, ни за что не хотел отступать, а грозил этому “песьему хрену и прохиндею”, который так подло дал деру из Вердена, “повыдергивать ноги, если он тотчас же не отдаст сапоги”… Но так получилось, что Франке, воспользовавшись суматохой, успел улизнуть.

Между тем поднявшиеся снизу охранники уже беглым шагом пересекали площадку. Командовал ими сержант с тонкими усиками: вылитый злобный бесенок; ткнув пальцем в грудь Реддингеру, он приказал ему следовать за ним. Тот ответил, что его здесь ничто не интересует, кроме сапог, и без них-де он и шага не сделает…

Я подумал, что теперь его точно арестуют; однако сперва сержант послал одного рядового в караулку, и тот почти сразу вернулся с какой-то книгой. Воцарилась тишина, и сержант зачитал из книги длинный отрывок. Даже лицо швейцарского капрала приняло встревоженное выражение; только Реддингер, которому эта декламация, собственно, и была адресована, слушал ее с пренебрежительной ухмылкой – очевидно, он ни слова не понимал.

После окончания странной церемонии события начали разворачиваться в ускоренном темпе. Сержант подошел к Реддингеру, чтобы схватить его за грудки, но получил такой удар кулаком, от которого длинный козырек съехал ему на глаза. Тут возникла большая свалка, но, хотя удары сыпались градом, понадобилось еще много времени, прежде чем буяна усмирили и уволокли. Маленький сержант самолично подготовил финал: он, как матадор перед решающим поединком с быком, велел своим людям податься назад и оказался лицом к лицу с Реддингером. Тот, видимо, умел наносить удары только сверху вниз; и замахнулся… но сержант, отпрыгнув назад, коротким, натренированным движением ноги ударил его… Коварный удар вышколенного фехтовальщика пришелся чуть ниже желудка и опрокинул охнувшего Реддингера на песок. Его схватили и отбуксировали в одну из больших башен, которую еще долгое время окружала улюлюкающая толпа.

Швейцарский капрал заметил, что наш парень держался молодцом, но военного трибунала ему, видно, не избежать.

Поскольку наше маленькое сообщество путешественников так неожиданно распалось, я решил побродить по форту на собственный страх и риск, чтобы поближе с ним познакомиться.

Потасовки и злоупотребления были здесь делом обычным: то тут, то там образовывалось скопление людей, и в дело вмешивались патрульные. Основная причина столкновений заключалась в том, что отслуживших легионеров отпускали восвояси в изношенном до дыр синем обмундировании, и они всеми правдами и неправдами пытались пополнить свой гардероб. Это были, по большей части, тертые калачи, чьи глаза так и рыскали по сторонам в поисках добычи. Едва высмотрев человека, у которого еще сохранялся хоть какой-то остаток приличной одежды, ветераны старались затащить его в угол и там – отчасти уговорами, отчасти угрозами – принудить к обмену. Хотя бы ради того, чтобы от них отвязаться, стоило согласиться на сделку. Я в результате выменял пару солдатских ботинок и синий фланелевый мундир, да еще получил несколько франков.

Приспособившись таким образом к окружающей среде, я мог теперь спокойно передвигаться и для начала взобрался на отвернувшийся от суши бруствер стены, чтобы полюбоваться морем.

Моим глазам открылся великолепный залив. Он был охвачен широким полукругом белых гор, а в середине из воды вздымались скалистые острова. На одном из островов высился старый замок, построенный в том же стиле, что и наш форт.

Вид этого ландшафта привел меня в необычайно приподнятое состояние духа. Да и солнце начало припекать так приятно, что из трещины в кладке даже высунулась маленькая ящерка – ярко-зеленое существо с красной полосой на спине. Следуя решению, принятому мной на проселочной дороге у Трира, я схватил ящерицу и спрятал в пустую пачку от сигарет, чтобы позднее спокойно ее рассмотреть.

Занимаясь этим, я выпустил из поля зрения рюкзак, лежавший на камнях у меня за спиной. А когда обернулся, с изумлением обнаружил, что он, как и моя шляпа, бесследно исчез. Меня испугала, собственно, не столько сама пропажа, сколько почти волшебный способ исчезновения вещей: ведь я не слышал шагов, не увидел даже тени приближающегося человека… Но вскоре я понял, что этот форт – сборный пункт самых искусных карманников со всей Европы.

Вскоре оказалось, что понравившаяся мне площадка с прекрасным морским видом имеет и другие негативные свойства. Служащие гарнизона постоянно шныряли здесь в поисках рабочей силы; пока я горевал над пропажей рюкзака, меня окликнул какой-то каптенармус и повел в грязный двор между двумя башнями. Там он прихватил еще маленького итальянца и сунул каждому из нас по метле, объяснив знаками, что нужно вымести этот двор до блеска. Мы, хочешь не хочешь, принялись за работу; правда, в первый же миг, как остались без надзора, бросили метлы и отправились своей дорогой. Однако сразу угодили в лапы повара, который привел нас в подвал, велел наполнять там мешки репчатым луком и оттаскивать их к нему на кухню. После он еще всучил нам большой котел, из которого нужно было раздать обед арестантам.

Во время одного из таких вынужденных походов я встретил Пауля, который с двумя товарищами шатался без дела и, услышав о моих злоключениях, вдоволь посмеялся над ними. Он сообщил, что наверху, за большой башней, основательно рассчитался с Франке за маленького Якоба и даже забрал у него плащ (что я вполне одобрил). Поскольку Пауль сразу же продал эту добычу какому-то старому вояке, он выдал мне два франка в качестве моей доли. В таких вещах он был человеком честным, как и полагается настоящему вожаку.

Кроме того, он дал мне несколько полезных советов, из которых следовало, что он не только уже вполне освоился в форте, но и изучил все уловки, с помощью которых можно уклониться от работы. Здесь прежде всего нужно притворяться глухим, потому что парни, которые тебя окликают сзади, слишком ленивы, чтобы пересечь весь плац и всегда лишь издали жестом подзывают тех, кто настолько глуп, чтобы обернуться на оклик. Здесь также имеется два укромных местечка: одно на валу, где написано “Проход запрещен” и где можно безмятежно лежать на солнышке. А если завелись деньжата, можно сходить во второе такое место, в столовую: там платежеспособный гость чувствует себя как у Христа за пазухой. И еще Пауль познакомился с несколькими ловкими парнями; меня он пригласил заглядывать по вечерам в их общую спальню, да и в столовке подсаживаться к ним за стол – тогда, дескать, мне не придется скучать и чем промочить горло тоже найдется.

– Потому что я назначил себя главным за столом, – пояснил он, видимо, имея в виду, что стал председателем одной из тех разношерстных компаний, которые по удару колокола собирались на трапезу в нижних помещениях форта.

Эти советы – как и все другое, что говорил Пауль, – показались мне вполне практичными, и я не преминул ими воспользоваться, при первой же возможности укрывшись в столовой. Там я уселся за стол в оконной нише, которая была устроена в толще стены и располагалась так низко над морем, что я чувствовал, как волны ударяют о стену.

За тем же столом сидели два парня. Один – совершенно павший духом ландскнехт с лицом, напоминающим череп. Его, похоже, лихорадило: глаза у него блестели, а руки дрожали так сильно, что он едва мог пригубить стакан. Другой, в костюме из дорогой тонкой ткани, безучастно что-то бубнил себе под нос.

Решив, что сейчас самое время рассмотреть пойманную на бруствере ящерицу, я извлек маленькое существо из сигаретной пачки и посадил себе на ладонь. Мое действие тотчас привлекло внимание хорошо одетого молодого человека, который до сих пор, казалось, не замечал меня, – он сказал, что это очень красивый экземпляр, который почти не встречается по ту сторону Альп.

– Но, – добавил он с печальной улыбкой, – от такого хобби вам теперь придется отказаться.

Я ответил, что не вижу для этого причин, ведь тут требуются лишь хорошие глаза, – и между нами завязался разговор.

Леонард – под этим именем представился мне новый знакомый – ощущал себя, очевидно, в положении человека, который вдруг проснулся в каком-то жутком окружении и чья последняя надежда заключается в том, что все это окажется сном. Рассказ его был путаным и бессвязным, но он очень радовался, что нашел хоть кого-то, с кем вообще можно поговорить, и после многочисленных повторений я все-таки кое-что понял.

Леонард учился во Фрайбурге. Родители его умерли, но у него был старший брат, с которым, как он выразился, его связывали тесные дружеские отношения и в семье которого он обычно проводил каникулы. Он верил в эту дружбу и во время последних осенних каникул, пока – несколько дней назад – не случилось событие, которое выбило его из привычной колеи и, кажется, полностью изменило свойственное ему прежде отношение к жизни. О сути происшедшего он умолчал, а из его намеков я понял лишь, что он собирался из темной прихожей открыть дверь в столовую, где его ждали к ужину, как вдруг – снаружи – услышал слова, которые его насторожили. Оставшись стоять за дверью, он подслушал весь разговор между братом и его женой; и услышанное подействовало на него так, словно его нежданно ударили обухом по голове.

Я возразил, что чья-то беседа, сама по себе, все же не может быть настолько значимой. Леонард бросил на меня такой взгляд, будто я на мгновение пробудил в нем проблеск надежды, и потом сказал:

– Знаете ли, в каждом человеке есть, позволю себе так выразиться, последняя правда, которую он сам не знает или не признает и даже никогда о ней не догадывался. И если эта правда случайно открывается вам, у вас будто почва из-под ног уходит. Вы словно обрушиваетесь в пропасть, как лунатик, которого неосторожно окликнули. Такое со мной и произошло в тот вечер: я слышал, что они говорили, как в страшном сне. И я, в чем был, поспешно схватил деньги и без пальто и шляпы выскочил из дому. Потом поймал первую попавшуюся машину, пересек границу и поехал дальше, в Париж; там я провел несколько безумных ночей. И если вы спросите меня, как я попал в это вот место и в эту компанию, я не смогу вам ответить. Я сам не знаю.

Взгляд его задержался на старом пропойце, которого сотрясал очередной приступ лихорадки, и я испугался, что сейчас увижу, как он расплачется. Он, казалось, пребывал в том состоянии нереальности, которое размещается между двумя моментами опьянения. Здесь, стало быть, я столкнулся с примером вербовки, какой она описывается в книгах.

У Леонарда было умное, но расслабленное лицо, в чертах которого выражалась болезненная чувствительность; лица такого типа нередко можно встретить на юге нашей страны. В нем ощущалось чрезвычайное добродушие, и вместе с тем, как я заметил позднее, – подспудный жар, свойственный баденскому вину. Он, безусловно, получил хорошее образование – правда, такого рода, какое приобретается в тепличных условиях и которое в трудных ситуациях, вместо того чтобы защитить от боли, только усиливает ранимость. Хотя Леонард часто употреблял слова, которые меня раздражали (например, “гармония”, “родство душ” и тому подобное), мне его все-таки было жаль, и я решил взять его под защиту. Мы расстались, договорившись встретиться вечером.

Теперь я попытался отыскать то место на верхнем валу, о котором говорил Пауль, и мне удалось это сделать, не попавшись надсмотрщикам в форме, которые рыскали по форту в поисках послушных рабов. Пройдя по узкому проходу, я попал к обращенной в сторону моря бойнице, которая представляла собой скрытый наблюдательный пост. Здесь я вернул ящерице свободу. Отсюда открывался еще лучший вид, нежели с нижнего бруствера, а изгиб вала заслонял остальную часть форта. Это уединенное место, казалось, предназначено именно для того, чтобы я мог без помех погружаться в свои грезы: и я представил себе, что весь мир обезлюдел. При этом чудесным образом проступило Безмолвное. Чему способствовали, пожалуй, здешние обнаженные горы и море, на недвижной поверхности которого не сверкал ни единый парус. Медленно и с нарастающим наслаждением разглядывал я каждую складку горной породы, каждую деталь очертаний островов и бухт.

Этот ландшафт обладал большой духовной силой и, закругляясь, образовывал волшебное кольцо, с помощью которого я без труда вызвал Доротею. У меня, с тех пор как в Вердене я подошел к полицейскому, не было возможности сосредоточиться, и я чувствовал, что нуждаюсь в ободрении. Особенно ослабил меня разговор с Леонардом. До встречи с ним события носили характер какого-то веселого приготовления, и даже то обстоятельство, что швейцарский капрал задержал нас на вокзале, воспринималось как часть игры. Однако после недавнего соприкосновения с чужим горем меня на мгновение охватил неведомый прежде страх: будто земля внезапно утратила твердость, и мне мешает уверенно шагать по ней опасение, что здесь начинается трясина…

В тот день Доротея показалась мне более близкой, более телесно-осязаемой, чем обычно, и жаль, что разговор, состоявшийся между нами (как и все связанные с ним обстоятельства) сохранился в моей памяти столь неотчетливо. Я удивился, что она сразу заняла позицию против Леонарда, потому что ждал скорее обратного. Тем не менее она посоветовала мне избегать общения с ним, более того, относиться к его переживаниям с иронией – как и вообще я заметил в ней стремление укрепить мою гордость. Часто у меня возникало чувство, что она подталкивает меня к чудовищному. В любой дружбе, в любой любви одновременно заключена и жестокость – заключена попытка ограбить мир. Как можно расстраиваться из-за Леонарда, убеждала она меня, если он оказался здесь лишь потому, что спасовал перед дулом пистолета. Близость смерти пугает его – и именно с этим, а вовсе не с положением, в котором он оказался, связан постоянно испытываемый им страх. Именно по этой причине усилия высших сил, которые уже спешили ему на помощь, оказались тщетными.

Когда Доротея упомянула пистолет, я сразу догадался, что она, помимо прочего, намекает на мою первую пробную стрельбу; и она в самом деле велела мне в будущем избегать подобных игр, поскольку-де в них скрыто опасное колдовство. Но еще более примечательным, чем упоминание моих личных обстоятельств, мне показалось конкретное сообщение, которое она к нему присовокупила:

– Выбрось револьвер в море – старьевщик продал тебе оружие с негодным предохранителем!

Такое предупреждение чрезвычайно меня обрадовало, и на то имелась причина. Я страстно желал, чтобы Доротея приобретала связи с предметным миром: мне казалось, что каждое ее соприкосновение с ним будет повышать надежность наших с ней отношений. Я сунул руку в карман и вытащил револьвер. Поставив его на предохранитель, я спустил курок – и тотчас действительно грянул выстрел, громкий звук которого эхом отозвался в узком крепостном рву.

Странно, что до сих пор еще не стряслось беды с этим оружием, которое я теперь швырнул вниз со стены, словно какую-то опасную тварь, и оно, взметнув фонтанчик брызг, погрузилось в синюю воду.

Как было сказано, я лишь неясно помню подробности этого разговора. Позже, когда я размышлял о нем, мне иногда казалось, будто он с самого начала подводил меня к выстрелу.

Во всяком случае, непосредственно после выстрела из-за изгиба вала вынырнул невысокий, изящный человек в офицерском мундире. Очевидно, его привлек шум, ибо он сразу спросил на беглом, хотя и чужеродном немецком:

– Молодой человек, вы что здесь – в стрельбе упражняетесь?

Услышав вопрос, я смутился, решив, что офицер хочет привлечь меня к ответственности. И пробормотал, что выстрел, дескать, “случился по недоразумению”.

Однако пришелец, похоже, преследовал другие цели, ибо он сел напротив меня на край амбразуры и завел разговор о ландшафте.

– Вы выбрали, – сказал он, – наилучшее место для созерцания залива. Правда, с колокольни собора Нотр-Дам де ля Гард, которая служит ориентиром для кораблей, вы могли бы обозреть более широкую панораму, но тогда упустили бы из виду детали. В своих плаваниях я посетил много красивых гаваней, однако здешняя, думаю, ни в чем им не уступает. Эта гряда гор, которая охватывает бухту, напоминая выпуклый край раковины, представляет собой отроги Приморских Альп… А белая крепость вон на том маленьком острове, напротив нас, называется Замок Иф. Вам, наверное, знакомо это название?

Мой ответ – что я помню его по “Графу Монте-Кристо”, – кажется, обрадовал офицера.

– Ага, вы начитанный человек… я почему-то сразу так и подумал. Позвольте взглянуть на ваши руки!

Не дожидаясь ответа, он схватил мою правую ладонь и принялся с большим вниманием ее изучать. При этом он продолжал:

– Граф Монте-Кристо, конечно, всего лишь литературный персонаж. И все же вам там покажут даже подземный ход, прорытый аббатом Фарина. А дальше вы можете видеть еще один литературный остров – на нем стоит форт Ратоно[10].

Я и на сей раз угадал, что он имеет в виду, и незнакомцу это, кажется, понравилось.

– Как я вижу, вы хорошо информированы; правда, делами, от которых грубеют руки, вам до сих пор заниматься не приходилось. Если не возражаете, я бы хотел пригласить вас на чашку чаю; я живу в нескольких шагах отсюда.

Хотя особого желания идти с ним у меня не было, я счел невежливым отклонить это приглашение. Я последовал за незнакомцем, и мы, перебравшись через крепостной ров, попали в сводчатое помещение, в котором хранились всевозможные зеркала и инструменты. К нему примыкала небольшая жилая комната, обстановка которой состояла из множества книг и нескольких предметов мебели в мавританском стиле.

Мой хозяин возился с самоваром, стоящим на табурете, а мне предложил тем временем выкурить сигарету и осмотреть его книги. Он продолжал беседу и вместе с тем наблюдал, какие книги я беру с полки. Попутно я услышал от него ряд любопытных суждений: например, что во Франции особенно ценят “Путешествие по Гарцу”[11], что у Гёльдерлина французов восхищает “clarté”[12], а у Гофмана, наоборот, – нарочитая искусность повествования. Увидев, что я листаю латинский перевод Гиппократа, он попросил меня прочитать ему вслух один абзац и вовлек меня в разговор о том, следует ли произносить occiput[13] или occiput, как принято во французских гимназиях. Таким манером он осторожно меня прощупывал.

Когда я уже сидел за столом напротив него, он стал угощать меня засахаренными фруктами, которые, по его словам, выписал из Константинополя.

– Париж и Стамбул: единственные места, духовная атмосфера которых мне по душе… Ну, может, еще южная часть Сицилии и Испании и лежащее напротив них африканское побережье. В вашем возрасте я некоторое время болтался по Средиземному морю на небольших парусных судах, которые с грузом вина и оливкового масла плывут от одного острова до другого; работая на них, можно узнать это море со всеми потрохами.

Пока он все это рассказывал, продолжая искусно меня проверять, я смог наконец присмотреться к моему новому знакомому. Я обратил внимание, что его манера вести себя, двигаться и говорить находится в явном противоречии с мундиром – несоответствие было настолько сильным, что человек этот производил впечатление ряженого. На вид ему было лет около сорока пяти, он сутулился и, хотя сидел сейчас в теплой комнате, мучился от озноба. На его худом лице мое внимание в первую очередь привлекли глаза: они были почти совершенно черные и словно покрытые лаком; зрачки же, казалось, реагировали не на изменение освещения, а на перепады тепла и холода. То, что он говорил, звучало очень определенно, и, хотя ему часто приходилось подыскивать слова, получалось так, что благодаря вынужденному переводу на неродной язык его речь только выигрывает. С этим левантийским умением легко преодолевать всяческие границы сочеталась странная и симпатичная мне меланхолия, которая вновь и вновь овладевала моим собеседником и лишала его сил в тот самый момент, когда он замолкал. Он, между прочим, отрекомендовался доктором Гупилем и сказал, что зачислен в гарнизон военным врачом.

Я подумал, что, приглашая меня на чай, он, очевидно, преследовал какую-то цель; так оно и оказалось. Но он не пожалел времени, чтобы основательно меня расспросить, и ему это мастерски удалось – по крайней мере, он узнал обстоятельства моей жизни и дальнейшие планы.

Уяснив себе наконец мой случай, он с видом врача, который, уже отложив инструменты, выписывает рецепт, сделал предложение, изумившее меня:

– Дорогой господин Бергер, вы сейчас в том возрасте, когда переоценивают реальность того, о чем говорится в книгах. География чудесна, но поверьте мне: прогулки такого рода удобней всего предпринимать, уютно устроившись на диване и покуривая турецкую сигарету. Вы ожидаете удивительных приключений? Причастности к волшебству, к изобилию экзотической природы? Так вот, там, на юге, вы ничего этого не найдете… Если, конечно, не сочтете приключениями феномены, которые распространены повсеместно: лихорадку, скуку и тоску – одну из худших форм горячечного бреда. Вы не найдете никого, кто мог бы лучше, чем я, рассказать вам о таких вещах. Я здесь обследую каждого, кто впервые отправляется на службу, и каждого, кто возвращается. Поверьте мне: тот, кто оттуда возвращается, настолько изношен – изнутри и снаружи, – что перелицевать его не под силу никакому портному.

При этих словах он сделал одно из движений, свойственных представителям его расы – как будто растер что-то между пальцами, – и потом продолжил:

– Вы еще слишком молоды, чтобы понять: вы оказались в мире, сбежать из которого невозможно. Вы надеетесь открыть в нем для себя необыкновенные вещи, но не найдете ничего, кроме убийственной тоски. Сегодня в мире нет ничего, кроме эксплуатации, а для человека, который обладает особыми наклонностями, придуманы еще и особые формы эксплуатации. Эксплуатация – вот подлинная форма, великая тема нашего столетия, а тот, кто еще имеет другие идеи, становится ее жертвой легче, чем все прочие. Колонии – это тоже Европа, маленькие европейские провинции, где сделки совершаются чуть более открыто, с меньшими околичностями. И вам, дорогой Бергер, не удастся проломить стену, о которую уже разбился Рембо. Поэтому возвращайтесь-ка к своим книгам и сделайте это поскорее, прямо завтра!

Гупиль произнес эти фразы очень убедительно и с интонацией, которой в нашем языке не существует.

– Обратите особое внимание на то, что я вам скажу сейчас: завтра с утра в большой казарме состоится последнее освидетельствование в присутствии коменданта – чистая формальность, просто чтобы заполнить графу в документах на транспортировку. Когда очередь дойдет до вас, я поставлю под сомнение вашу пригодность; тогда вы сразу же громко объявите, что вам еще не исполнилось восемнадцати, и будете на этом настаивать. Таким образом, отпадет законное основание удерживать вас здесь; но стоит вам оказаться в Африке, и до вас больше никому не будет дела.