Депортация

– Про лучёвку – верно. Болезнь опасная, хоть и нечастая. При авариях угроза реальная, но в ходе плановых работ исключается.

– Подожди, Александр Павлович. А как же ликвидаторы, муэртисты?

– Ну, если только сами полезут в пекло. А чтобы случайно, да набрать смертельную дозу – нет. Не двадцатый же век, всё под контролем.

– А девочка? И этот старик… М‑м… мужчина?

– На первый взгляд кажется, что их болезни связаны с радиацией. Но это не так.

– Ты соображаешь, что говоришь? – Ратников выставил ладонь вперёд. – Это реальные люди, на них завели регистрационные карты, у каждого есть родственники. И конкретные диагнозы, подтверждённые специалистами. Таких больных – многие сотни, если не тысячи.

– Кто бы сомневался. Да, болезни у них настоящие. У девочки рак щитовидки, у мужчины лейкемия. Но, повторяю, радиация тут ни при чём.

– Да почему ты так уверен?

– А сколько прошло после аварии в Рингхальсе? Я имею в виду – до этих вот кадров?

– Катастрофа случилась первого мая, а запись, – он задумался на секунду, – от пятого июля. Считай, два месяца. И что с того?

– А ты знаешь, как можно отличить рак, вызванный радиацией? Не заподозрить, а уверенно назвать виновника – радиацию?

– И как же? – спросил он.

– Чаще всего никак. Верный путь – изучить статистику заболеваний с учётом скрытого периода.

– В смысле?

– Онкология не возникает сразу, типа: «Шёл, поскользнулся, упал, очнулся – рак». Злокачественные опухоли – эффекты отдалённые. Чтобы развился рак, должны пройти годы.

– То есть скрытый период…

– Да. Самый скоротечный рак – белокровие, но даже для проявления лейкемии требуется три года, минимум.

– А рак щитовидки?

– Обычно от восьми лет.

Ратников помрачнел.

– Вот оно что…

– Да, болели эти люди давно, задолго до аварии. А очевидные последствия проявились сейчас.

– Любопытно… – пробормотал Ратников. – И что же получается?

– А получается, что сотни онкобольных собрали со всей Скандинавии. И, видимо, не только для лечения.

– И не столько для лечения. Мы смотрим в одну сторону… – прищурился он. – Кому‑то выгодно раздувать страхи, так?

– Других объяснений не существует. И согласись: уж очень всё чересчур. Девочка – безволосая, бледная, исхудавшая. Глаза её… И молчит. Символ жертвы – лучше не придумаешь.

– Слушай, ещё о радиации. Почему чаще страдают дети? – спросил Ратников. – И отчего именно щитовидка?

– Всё дело в дозе. Для детей она всегда выше.

– Подожди, подожди. Про дозу твердят на каждом углу. А суть?

– Элементарно, Ватсон. Взять хотя бы коньячок. – Я приподнял пузатый бокал. – Пьём вроде как на равных, а меня забирает сильнее. А?

– Я понял. У нас разные весовые категории?

– В самую точку, – сказал я. – У меня вес около восьмидесяти.

– Я тяжелее тебя – сотня.

– Вот. А дозу рассчитывают на единицу массы. Граммы выпитого спирта делим на наши показатели – и в отношении спирта моя доза получается больше на двадцать процентов.

– А относительно радиации?

– Расчёт похожий, только вместо спирта учитывают поглощённую энергию излучения, в джоулях. Джоули делим на килограммы облучаемого тела – имеем грей, единицу поглощённой дозы. А ещё используют зиверты.

– Что за зверь? – спросил Ратников.

– В зивертах рассчитывают эквивалентную дозу. Тут принимают во внимание ещё и отличия разных видов излучений. Точнее, их повреждающей способности в отношении живых организмов. Альфа‑частицы – тяжёлые снаряды, а бета‑ и гамма‑излучение можно сравнить с пулями.

– Понятно, – кивнул Ратников. – И почему дети – тоже ясно. А щитовидка?

– Этот орган накапливает радиоактивный йод – почти весь, что попадает в организм. А масса щитовидки мизерная, у детей вообще считанные граммы. И доза на щитовидку получается огромная.

– А можно как‑то…

– Для чего и пьют обычный йод, нерадиоактивный. Щитовидка не отличает его от радиоактивного, сто тридцать первого изотопа. Насытить её стабильным, сто двадцать седьмым – и радиоактивный йод будет поглощаться слабее. Всё нужное в этом плане в Европе делается. Уверяю тебя, радиационный рак щитовидки сейчас невозможен, даже у детей.

– Слушай, Александр Павлович… А какой радионуклид самый опасный? В Рингхальсе сначала и разговоров было, мол, натрий-натрий-натрий! Потом – йод-йод-йод! Затем про них перестали, как отрезали. Зато началось про цезий да стронций. И вот в Калабрии опять – натрий… А почему в Чернобыле про натрий – ни слова не звучало?

– Видишь ли, радиоактивный натрий – проблема не всякого ядерного реактора. А исключительно реакторов на быстрых нейтронах. Теплоноситель первого контура у них – не вода, а натрий. В отличие от чернобыльского и прочих.

– Первый контур? – спросил Ратников.

– Жидкость, которую прокачивают в пространство между тепловыделяющими элементами, твэлами. Радиационные поля там, когда реактор на ходу, чудовищные. Поэтому часть атомов обычного, нерадиоактивного натрия‑двадцать три активируется. То есть превращается в радиоактивные изотопы того же натрия.

– Не понял... – Ратников смотрел на меня удивлённо. – Изотопы? Ты сказал: изотопы? Но шум‑то вокруг единственного, двадцать четвёртого?

– Потому что он самый активный.

– В смысле?

– Распадается интенсивно. Существует такое понятие – активность. Это как скорострельность оружия. – Я старался объяснять попроще. – Измеряют активность в беккерелях. Это один выстрел, тьфу, один распад в секунду. Но ту же интенсивность распада можно выразить через другое понятие…

– Период полураспада?

– Верно. И пропорция тут обратная. Чем короче период полураспада, тем выше активность. Возьмём, к примеру, уран‑двести тридцать восемь. Распадается черепашьим ходом, полупериод – четыре с половиной миллиарда лет. Представляешь, столько же годиков нашей планете. А у натрия‑двадцать четыре полупериод совсем мизерный, пятнадцать часов. И у сто тридцать первого йода цифра небольшая, восемь суток. Чувствуешь разницу?

– Ничего себе. Но почему про натрий замолчали сегодня? Ну, который в Рингхальсе?

– Так ведь высокая активность – она быстро сходит на ноль. Что называется, нет худа без добра. За пятнадцать часов распадается половина натрия‑двадцать четыре. За двое суток активность снижается в десять раз, за четверо – в сто. А за десять полупериодов – это шесть суток, – активность падает тысячекратно. Неделя‑другая – даже следа не останется.

– Так просто!

– И тогда на первое место выползает…

– Йод? – закончил фразу Ратников.

– Да, сто тридцать первый, но и он живёт недолго. Три месяца – и нет проблемы. А когда коротыши распадутся – в главной роли снимается знаменитая парочка, стронций‑девяносто и цезий‑сто тридцать семь. Эти приходят на века.

– Так ведь и уран…

– Даже и не сравнивай. Свежий уран…

– Свежий? – переспросил Ратников.

– То есть необлучённый. Ещё не поработал в реакторе и продуктов деления не содержит. Ни стронция, ни цезия, не говоря уже об йоде. Такой уран почти не радиоактивный, его можно держать в руках.

– Неужели?

– Проверено на себе.

– А как же Югославия, там снаряды…

– Ну да. Потому что при взрыве образуется урановая мелкодисперсная пыль и аэрозоли, – пояснил я. – Понимаешь, это как ртутный термометр. Пока он целёхонький – пользуйся на здоровье. Но разбейся градусник – и токсичные пары ртути с воздухом поступят внутрь организма. А это совсем другая история.

– Ясно. И вот насчёт стронция…

– А это уже серьёзно. Полураспад – что у стронция, что у цезия – не миллиарды, а всего‑то около тридцати лет.

– И в этом проблема?

– Вот именно! Цифра противная, она соизмерима со сроками человеческой жизни. Активность этих изотопов – мама не горюй, однако распадаются они не так быстро, как хотелось бы. Десять полупериодов – это триста лет. Вспотеешь ждать.

– Спасибо, Александр Павлович, просветил. Я правильно понял: хоть реактор уже не работает, а…

– Ты правильно понял. Ещё картинка для наглядности. В реактор помещают сборки с твэлами из плутония. Этакие атомные поленья. Когда их много, масса плутония достигает критической – пошла цепная реакция деления. Поленья пылают, активность внутри реактора жуткая. Теперь дальше. Реактор остановили…

– Остановили?.. – не понял он.

– Не важно, как именно, плановая остановка или авария. Главное, что прекратилось деление ядер. Но радиация‑то не исчезла, ведь продукты деления продолжают усиленно распадаться. Можно сказать, мы имеем кучу тлеющих головешек. А в случае взрыва – ещё и тучу раскалённой золы; радиоактивная пыль разносится на сотни и тысячи километров.

– А как они связаны, доза и загрязнение территорий? Только и слышно, мол, фон превышает допустимый в тысячу, в две тысячи раз.

– Тут связь не прямая, – пояснил я. – Представь, идут боевые действия. Противник ведёт обстрел, плотность огня высокая, вся земля изрыта воронками. Так и для радиации – высокий фон, много беккерелей, делённых на квадратный метр или километр. А доза – это другое. Греи и зиверты отражают серьёзность полученных ранений.

Немного помолчав, я добавил:

– Если бы радиацию измеряли в килограммах, то один грей – это как тонна. Несколько зивертов могут раздавить человека насмерть.

– Подожди, вернёмся к фону. Ты говоришь, плотность огня. Но ведь от пуль и осколков можно защититься?

– О чём и речь, – согласился я. – Бронежилет надеть, в блиндаже схорониться, в окопе отсидеться. Либо отступить, а население эвакуировать.

– Молодец, весьма доходчиво. Вот умеешь ты слова подобрать. По‑нашенски, по‑простому.

– Я знал, что тебе понравится.

Ратников пристально посмотрел мне в глаза.

– Ты подмечаешь то, на что другие не обращают внимания. А в книжке твоей было, ну, про всё про это?

– Там много чего… было.

– М‑да, тут есть над чем подумать… А вот и наш Игорь Маркович.

Вараксин с ходу плюхнулся в кресло.

– Ну как там «Калабрия», что удалось узнать? – спросил Ратников. – Похоже на Рингхальс?

– Один в один, – ответил Вараксин. – Мы запросили в Евратоме копии аварийно‑диагностических файлов. В обоих эпизодах центры взрывов располагались на нулевой отметке. Судя по всему, пыхнули теплообменники.

– Это системы охлаждения, – согласно кивнул я. – А сами реакторы?

– Блоки разрушены, да. Но все двухтысячники заглублены под землю, что уже неплохо, – пояснил Вараксин. – Поэтому выбросы фрагментов ядерного топлива из реактора минимальны. С чернобыльскими не сравнить. Кстати, второй реактор в Калабрии – водо‑водяной. И он‑то уцелел, хотя проект опять же российский.

Ратников вопросительно взглянул на меня.

– А в чём главное отличие быстрых реакторов? С точки зрения их уязвимости… Ну, ты понимаешь.

– В теплообменнике такого реактора, – пояснил я, – натрия хоть залейся. И воды целая река. А разделены эти жидкости металлическими стенками толщиной в миллиметр.

– Выходит, что слабое звено – теплообменник? – спросил Ратников.

– Получается, так, – ответил я.

– Ещё новость по Рингхальсу, – сказал Вараксин. – Нашли Эриксона.

– Да? Жив‑здоров?

– Увы, труп…

– А кто такой Эриксон? – спросил я.

– Лукас Эриксон – главный физик атомной станции в Рингхальсе, – пояснил Вараксин. – Катастрофа случилась ночью, когда он был дома. Но утром на станции не появился. Думали, он скрылся, испугавшись ответственности за аварию.

– А где его нашли? – поинтересовался Ратников.

– В море. Нашли то, что от него осталось. Опознали по персональному чипу, – сказал Вараксин.

– Выходит, решил искупаться ночью – и утонул? – предположил я.

– Ага, – ехидно заметил Вараксин, – искупаться. Прямо в костюме.

Ратников не спеша оглядел нас.

– Ну, други мои, что скажете?

– Похоже на начало какой‑то операции, – предположил Вараксин.

– Именно! – сказал Ратников. – Это только начало! Единого действия, направленного… А чёрт его знает, куда оно направлено. Ясно одно, – он перевёл взгляд на меня, – кто в тебя целился, тот и реакторы порушил.

– Однозначно.

– Так что отныне работаешь на первый сектор. Как и при любой внешней агрессии мы должны ответить на три вопроса. Кто нападает? Чего хотят? Чем это грозит человечеству? Так что – думай, Александр Павлович, думай.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Материк – так в Академии метанаук называют внешний мир за её пределами.

2

Витабаксы – мировая валюта высшей категории; эликсир бессмертия можно приобрести исключительно за витабаксы.

3

Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий. Гадкие лебеди.

4

Андрей Санников. Луна сломалась. Лёгкие стихи

5

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

6

Биохрон‑индекс, БХИ (в просторечии – биохрон) – коэффициент, отражающий темпы старения организма. При естественном старении и отсутствии факторов риска биохрон равен единице. При БХИ, равном двум, старение замедляется в два раза, при десяти – соответственно в десять. Факторы риска (стрессы, вредные привычки и другие) приводят к агрессивному старению. При этом биохрон может оказаться и меньше единицы. Ожидаемая продолжительность жизни связана с БХИ сложной формулой. Имеет значение не только доза эликсира бессмертия, но и возраст начала приёма препарата, факторы риска или, наоборот, плюсующие факторы.

7

Артур Конан Дойл. Второе пятно