Запретные наслаждения 2

–У тебя есть ребёнок?!

Фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор, холодный и окончательный. Он, к чести своей, был не полным подлецом – оплатил счёт, усадил в такси, бросил на прощание короткое, сжатое «всего» и захлопнул дверцу. Навеки. Всю дорогу домой она молча плакала. Не всхлипывала, а просто тихо распадалась на части, чувствуя, как слёзы, солёные и бесконечные, разъедают тушь и самоуважение. Они текли беззвучным горячим потоком, оставляя на коленях шерстяной юбки тёмное, безобразное, мокрое пятно, похожее на кляксу позора. Таксист в зеркало смотрел с таким усталым пониманием, что хотелось провалиться сквозь сиденье. Он видел таких, наверное, каждый день – разбитых, одиноких, неудачливых. Теперь и она пополнила эту бесконечную очередь.

О чём она мечтала по вечерам, укачивая сына, зарывшись носом в его пахнущий детством затылок? О чём может грезить женщина, в чьей прихожей из мужского – только крошечная курточка на вешалке и детские ботиночки одиноко стоящие у порога? О простом, банальном, недосягаемом женском счастье. Оно рисовалось в изматывающе – чётких деталях: скрип двери в семь вечера, тёплые, крепкие объятия с утра, смешные, щекотные поцелуи в щёку. Но в последнее время, в эту невинную, почти девичью картинку, настырно лезла и другая, более жаркая, плотская и потому запретная часть. Та, о которой вслух не говорят, даже с самой собой. Часть, где есть немыслимая страсть, огонь в жилах, безумное упоение близостью, от которой немеют пальцы и кружится голова. Того самого огня не было уже три месяца. Целую вечность. Тело, забывшее ласки, тосковало глухой, ноющей болью, напоминая о себе в самые неподходящие моменты – в душевой кабине, в очереди в магазине, вот сейчас, на кухне.

И вот сейчас, сидя на кухне с бокалом терпкого вина, она позволила мыслям сорваться в тартарары. Скатиться в туманную, опасную область недавно подслушанного разговора подружек у касс – они, смеясь и краснея, обсуждали секс с незнакомцем, случайную, яростную связь в полутьме чужой квартиры. Фантазии, подстёгнутые алкоголем и этим шепотом, разгорались, как сухой хворост, щекоча нутро приятной, но мучительной, унизительной истомой. Она чувствовала, как по телу растекается тёплая волна, как учащённо бьётся сердце, застрявшее комком где-то в горле. А что дальше? Где выход этой накопившейся, сжигающей изнутри, невостребованной энергии? Способ-то она знала. Старый как мир, механический, одинокий, после которого пустота в квартире и в душе становилась только звонче, острее и невыносимее, а на щёки от стыда накатывал жар.

Светка допила вино до горького дна, до последней капли. Алкогольный пунш стыда, тоски и горечи разлился по телу густым, некрасивым жаром. Пустая бутылка, звеня пустотой, с глухим стуком полетела в почти полный мусорный пакет. «Проветриться», – отчаянно, почти истерично подумала она. Вынести наконец этот мусор, эту внутреннюю тяжесть, эту гнетущую тишину. Выйти в тёплый, живой, дышащий ночными ароматами сирени и асфальта вечер. Может, ветер, ласковый и безучастный, унесёт хоть часть этой липкой грусти, прилипшей к коже, как второй слой. Или просто отвлечёт. Зашумит листьями, покажет чужую жизнь в освещённых окнах. Хотя бы на пять минут. Хотя бы на время, пока она дойдёт до контейнеров и обратно, стараясь не думать, что дома её ждёт только спящий сын и всё та же, нерешённая вином, щемящая пустота.

Прогулка на свежем воздухе тёплым вечером – самое то, что ей сейчас надо. Думала, неспешным шагом дойдёт до мусорных баков, остудит начинающие бушевать и смущать её самое гормоны лёгким, беззаботным летним ветерком. Сбросит с кожи это странное внутреннее электричество, от которого слегка дрожат кончики пальцев.

Не стала даже переодеваться – да кому она, в конце концов, здесь сдалась в своем выцветшем халате? Засунула босые, холодные от волнения ноги в растоптанные старые тапки и пошла, как на эшафот, с мусорным пакетом в одной руке и своей тоской – в другой.

В одИнгадцать часов ночи во дворе бурлила чужая жизнь. Молодёжь. Шумная, пьяная от свободы и пива, уверенная в своём праве на счастье. И парочки. Эти ненавистные, прекрасные парочки, что цеплялись друг за друга в тени подъездов, сливаясь в единое тёплое, шепчущее существо. Светка проходила мимо, чувствуя себя невидимкой, призраком, залетевшим из мира, где любовь закончилась. Каждый смех, каждый сдавленный вздох из темноты был уколом.

Она ускорила шаг, свернула в проход между домами, подальше от этого праздника любви. До мусорки оставалось метров сто. Сто метров узкой, кривой тропинки, со всех сторон зажатой спящими громадами гаражей и глухой стеной густого, нескошенного бурьяна. Здесь было темно и тихо. Тишина была густой, звенящей, давящей на уши. Нет, Светка не боялась, что из кустов на неё выскочит маньяк. В её нынешнем состоянии это звучало почти как предложение. А вот крыс она боялась. Мелких, шуршащих, земных и отвратительных.

Но странно – прогулка нужного, успокаивающего результата не принесла. Совсем наоборот. Увиденные во дворе картины лишь разбередили рану, влили в воображение свежего, яркого горючего. Желание, которое она пыталась затопить вином и выветрить, не утихло. Оно стало острее, физиологичнее, наглее. Чувство одиночества из грустной мысли превратилось в плотный комок под рёбрами, в сухость во рту.

«Хоть бы маньяк сексуальный из кустов выскочил», – пронеслось в голове дерзко и отчаянно. Тело её, забытое, не тронутое всерьёз уже целую вечность, не просто хотело – оно кричало о капитальном, вопиющем недотрахе. Молодая плоть, вопреки воле и рассудку, истекала немыми соками тоски. Грудь, давно не мятая сильными, уверенными мужскими руками, возбуждалась и наливалась тяжестью просто от трения о грубую ткань халата при ходьбе. Каждый шаг отдавался глухим, стыдным эхом между ног.

«Только, – тут же поправила себя фантазия, разворачивая целый роман в секунду, – пусть маньяк будет ухоженным». Да, вот так парадокс. Высокий. В белой, дорогой на вид рубашке, расстёгнутой на трепещущей от дыхания груди. Пусть даже с щетиной – трёхдневной, колючей, это даже лучше. И чтобы пах не потом и перегаром, а вкусно. Хорошим, дорогим, древесным одеколоном, с нотками чего-то запретного. И чтобы после этой немыслимой, грешной, пожирающей тьмы он подарил ей розу. Один алый, бархатный бутон. Без слов.

Светка вдруг засмеялась. Резко, сдавленно, вырвавшимся наружу хрипком. В тишине летней ночи её смех прозвучал одиноким, треснувшим колокольчиком. «Ну и мысли – с горькой усмешкой прошептала она самой себе, швыряя пакет в зияющую пасть контейнера. – Дуреха. Себе не маньяка выдумала, а какого-то принца-извращенца. С розой». Это осознание было одновременно смешным и бесконечно печальным. Даже в своих самых постыдных фантазиях она не могла позволить себе простого животного соития. Ей обязательно нужна была эта ложная романтика, этот финальный штрих – цветок, как знак, что даже в падении она чего-то стоит. И от этой мысли стало ещё больнее.

Когда до мусорных баков оставалось метров пять, и они уже должны были появиться из за кустов, впереди, что то зашуршало.

"Крыса!" – испугалась она. По коже рук прокатилась волна мурашек.

Светка наклонилась, стала шарить по дорожке в поисках оружия. Наткнулась на обломок кирпича, облегчённо вздохнула, с увесистым куском стройматериала в руках не так страшно.

В кустах сново зашуршало. Сердце женщины вздрогнуло.

"Крыса!" – испуганно выкрикнула она.

Рука с обломком кирпича, совершенно без её участия делает бросок в сторону шороха.