Рыбак и Дворец. Роман-притча

Переводчик Ольга Власова

Художник Владимир Мандриченко

© Ат-Тахир Ваттар, 2019

© Ольга Власова, перевод, 2019

ISBN 978-5-4496-8174-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рыбак и дворец

Посвящается каждому Али-Рыбаку

всех времен и народов…

1.

— Да, лихая ночка выпала на долю Его Величества. Ничего страшнее и не может быть для короля, — так рассуждал один рыбак, стоя с удочкой на плоском камне и обращаясь к своим собратьям, которые длинной цепочкой растянулись вдоль берега реки.

— Повезло Его Величеству, ничего не скажешь! — подхватил кто-то.

— А ты почем знаешь? — вмешался в разговор третий. — Давай сначала дослушаем, чем там дело кончилось.

— Одни говорят, что разбойники на него напали, — продолжал рассказчик, — другие — что враги.

— Не все ли равно: разбойники, враги?.. — опять перебили его.

— Конечно, разницы почти никакой, — раздался чей-то голос, — разве лишь в том, чего хотят те и другие.

— Значит, согласны со мной: в том-то и соль! — снова заговорил рассказчик.

— Ну, хорошо, разбойники — одно, враги — другое, но все же при чем здесь Его Величество? — нетерпеливо спросил кто-то.

Рассказчик, наклонившись вперед, бросил в воду горсть протухших отрубей для приманки рыбы и прибавил:

— Разбойникам нужна казна, сокровища, а врагам — сам правитель. Им не терпится расправиться с Его Величеством и посадить на его место другого, а то и изменить все государство, или даже передать все королевство вместе с подданными в руки какого-нибудь иноземного правителя.

— Тяни, тяни скорей! — закричали вдруг Али-Рыбаку, который живо прислушивался к разговору о короле и его ужасной ночи, о разбойниках и сторонниках короля.

Взглянув на поплавок, раскачивавшийся на воде, который то погружался, то снова выныривал, он небрежно махнул рукой:

— Чего тянуть? Мелюзга! — и опять обернулся к рассказчику.

— Как бы то ни было, — продолжал тот, — а ведь в жизни случается, что враги становятся разбойниками, а те — врагами. И цели их могут совпадать… На самом деле, вражда относительна, а вот разбой и грабеж — это уже нечто абсолютное.

— Сказал же тебе: тяни удочку, клюет! — настойчиво твердил Али-Рыбаку все тот же голос.

Али поспешил дернуть удочку, не очень-то веря в удачу. И, увидев мелкую рыбешку, трепыхавшуюся на крючке, буркнул себе под нос:

— Говорил же: мелюзга! Хотя лучше, чем ничего. Одной рыбкой больше.

А про себя подумал: «Если бы не эта история про короля, все тут же бы раскричались: «Али-Рыбак вечно первый, всегда у него улов больше всех!»

А рассказчик тем временем продолжал:

— Семь дней… длилась королевская охота на диких козлов, а на восьмой день…

— Интересно, а какого мнения Его Величество о рыбалке? — опять перебили его.

— Это лишь одному богу известно! Король никогда не спускается сюда, в долину нашей реки, — заметил кто-то из рыбаков.

— Отношение королей, принцев и вообще всех правителей к охоте — дело ясное, — тут же подхватил другой, — самой природой в них заложена страсть гоняться за чем-нибудь, а не противостоять проблемам, как это делаем мы, а потом они стараются все себе подчинить.

— Это политическое толкование.

— Конечно, — усмехнулся рыбак, стоявший рядом с Али, — охота за политической добычей тоже своего рода скачки, спорт, а рыбалка — это ремесло, работа руками, она требует особой сноровки, и это — дело подданных. Какие тут еще могут быть толкования!

Тут уж Али-Рыбак не выдержал:

— Дайте же Буджеме поподробнее рассказать нам о той ночи, — сказал он.

— Ну вот видишь, Али, опять мне слова не дают сказать, — посетовал рассказчик, — Его Величество чуть было не расстался с жизнью, а их это совершенно не волнует?

— Ты пытаешься в чем-то обвинить нас, Буджема? — спросил его один из рыбаков.

— Я хочу, чтоб вы поняли, что случай тут совершенно особый, откликнулся тот, — покушение на жизнь Его Величества!

— А говорят, что его убили, — перебил его один из рыбаков.

— Быть того не может, — вмешался другой. — Его Величество не может пасть от рук врагов или разбойников: ему же покровительствует сам Всевышний.

— Дайте мне рассказать, как все было на самом деле, — взмолился Буджема, — да будет вам известно, что дядя моего соседа — молочный брат королевского садовника, от своего соседа я и слышал эту историю.

— Да, Буджема, продолжай ты, — сказал Али-Рыбак и заставил остальных замолчать.

— Итак, говорят, что на восьмой день королевской охоты какие-то неизвестные устроили засаду на пути Его Величества. Вроде бы напали они на его лагерь с восходом солнца, перебили множество его телохранителей, кое-кого из свиты, а среди них — камергера, главу королевской стражи и первого советника. Говорят, что нападавшие приблизились к королевскому шатру с криками: «Долой короля!», «Смерть королю!» Когда им оставалось всего несколько метров, неожиданно, откуда ни возьмись, появились три всадника в масках, кричавших: «Да здравствует король!», «Долой врагов короля!» Ударами сабель они заставили нападавших обратиться в бегство. И в тот же миг были назначены на посты камергера, главы королевской стражи и первого советника. А королевская свита продолжила свой путь ко Дворцу.

— Значит, король все же уцелел?

— Но кто же были эти всадники в масках?

— А вот я слышал совсем другое: говорят, что эти трое выступили из рядов нападавших, проникли в королевский шатер, а выйдя оттуда, объявили о своем назначении; и никто не ведает, что стало с Его Величеством.

— Даю обет в честь спасения Его Величества поймать и вручить ему самую прекрасную рыбу, какую только доведется мне поймать на этой неделе, — сказал Али-Рыбак.

Все замолчали, а Али, насадив наживку на крючок, спокойно забросил удочку в самую глубь речных вод.

2.

Новость эта в мгновение ока разнеслась по городу. Люди вскоре позабыли о том, что случилось на восьмой день королевской охоты, обо всех ужасах и невыясненной судьбе короля, и с уст у них теперь не сходило имя Али-Рыбака. Уж очень он поразил их своим обетом во имя Его Величества — вот уже десятилетия никто из них не осмеливался на подобный шаг. Лучшая служба, какую только можно сослужить Дворцу, — держаться от него подальше, — так говорили все между собой, храня покорность на разумном отдалении, и в конце концов удалились настолько, что и в разговорах для них стало обычным соблюдать установленную дистанцию: ведь, порой и не желая того, можно было сказать что-нибудь не так. А если кое-кто из рыбаков, да стариков со старухами, да безработных и осмеливался «приблизиться» к Его Величеству, тайком судача о восьмой ночи в лесу Диких Козлов и о тех опасностях, которым подверглась его жизнь, то уж никому и в голову не могло прийти, что Али-Рыбак сможет отважиться на такое.

Не в пример трем своим кровным братьям и многочисленной родне Али-Рыбак был добрым юношей и следовал по жизни праведным путем: никогда не крал, не лгал и никого не судил — само воплощение чести и совести.

С детства он пристрастился к рыбалке и с тех пор больше не покидал реки: с удочкой и рыболовными снастями за плечами приходил на берег до зари, а возвращался домой после заката солнца. Часто случалось, что и ночи проводил там. Целыми днями рыбачил, прерываясь ненадолго лишь для того, чтобы поджарить себе рыбешку-другую на обед или на ужин. «Его кормит река», — говорили о нем в городе и ждали момента, когда он, улыбаясь, начинал раздавать рыбу: кому — одну, кому — две, а кому — и целых три рыбины. «Кто из нас не пробовал рыбы, пойманной Али-Рыбаком», — не уставали повторять люди, забывая при этом даже о преступлениях его старших братьев-разбойников, чьи имена четырьмя годами раньше на протяжении многих месяцев были у всех на устах.

…Всего за четыре дня четверо сирот на деле показали, на что способен каждый из них.

Али-Рыбак принес на городскую площадь два мешка рыбы, встал посредине и стал раздавать рыбу всем прохожим по количеству ртов в семье. Кто-то попытался всучить ему деньги, но он, рассердившись, отнял рыбу и сказал: «Оливковое масло нам дает олива, рыбу — море, а потому не нужны мне ваши гроши!»

На рассвете следующего дня на эту же площадь явился Джабер, старший брат Али-Рыбака. На спине он тащил мешок, из которого сочилась кровь. Развязав его посредине площади, Джабер крикнул во всю глотку:

— Если хоть один из вас посмеет приблизиться ко мне, я проломлю ему голову вот этой мотыгой!

Люди сбились в кучу и в оцепенении разглядывали окровавленный труп девятилетнего мальчика с проломленным черепом.

— Да, это моих рук дело, — сказал Джабер, — я выкрал этого ребенка, надругался над ним, а потом прикончил вот этой мотыгой. А теперь даю вам девять минут сроку, несите мне сюда все свои деньги и драгоценности, а не то — пеняйте на себя: тогда завтра ваших дочерей и сыновей постигнет та же участь, что и этого мальчишку. Ясно? Так пошевеливайтесь!

И, прежде чем люди в ужасе успели разбежаться кто куда вместе с детьми, Джабер еще раз пригрозил им мотыгой и направился в лес, чтобы, укрывшись там, продолжать творить свои черные дела.

На третий день к вечеру на площади появился Саад, второй брат Али-Рыбака. Он скинул со спины мешок, развязал его и крикнул:

— Эй, горожане. Подходите сюда, подлые псы, сейчас я вам растолкую всю правду.

Люди окружили его, стараясь держаться подальше. А Саад вытряхнул из мешка тощий посиневший труп старухи в вылезшими из орбит глазами и разинутым ртом.

— Да-да, это сделал я, Саад, а покойница — моя матушка. Я посылал ее воровать в баню, а она все твердила, что, мол, боится. Полюбуйтесь-ка теперь на нее! Отныне объявляю себя городским главой, понятно? Ну, кто против? Пусть говорит сейчас же. Я задушил свою мать двумя пальцами, а на семерых таких, как вы, мне и одной руки хватит. Так кто против?

И, издав дикий вопль, он бросился бежать в лес.

Месауд, третий брат Али-Рыбака, в полдень четвертого дня с ножом-секачом и кинжалом ворвался в лавку старого Бендауда.

— Выкладывай все, что у тебя есть, старая развалина, — прорычал он. — Деньги, золото, серебро, драгоценности, — все, что есть в твоей лавке. Это говорю тебе я, Месауд, брат Джабера, Саада и самого Соловья-разбойника!

Старику Бендауду оставалось лишь покориться: он тут же принес все, что имел, и свалил в мешок Месауду.

— Голову даю на отсечение, что самое ценное ты все-таки припрятал, старый пес!

— Нет, нет, богом клянусь, всеми святыми, всем, чем хочешь!

— Тогда скажи: клянусь головой Джабера, Саада, Месауда и даже… Али-Рыбака.

— Это все, что у меня есть, сынок, все мое состояние!

— Пошел вон, старый пес!

Бендауд выскочил из своей лавки, так и не поняв, в чем провинился перед Месаудом, который, хватая его за грудки и толкая, кричал:

— Вон, вон отсюда, проклятые торгаши. Идите все прочь, горожане, грязные псы и свиньи!

Люди в недоумении столпились вокруг них и смотрели, что он станет делать со стариком Бендаудом, которого колотила дрожь. Месауд обвел всех взглядом, а потом велел Бендауду сесть на порог лавки. Старик покорился, не сводя глаз с ножа-секача, который Месауд занес у него над головой.

— А ну, клянись головой сироты Месауда, что ты ничего не укрыл от него!

— Клянусь твоей головой!

— Скажи: клянусь головой Месауда-сироты, брата Джабера, Саада и даже Али-Рыбака.

— Клянусь головой Месауда-сироты, Джабера, Саада и Али-Рыбака, что я не укрыл от тебя ничего ценного, отдал тебе все, что имел, до последнего гроша,

— Собака! — бросил ему Месауд и, стиснув зубы и закрыв глаза, еще выше занес руку, словно готовясь нанести удар, но потом, будто совладав с собой, прибавил:

— Нет! Я не стану убивать тебя сегодня. Дам тебе время поплакать над твоими деньгами и драгоценностями.

С этими словами он двинулся в сторону леса, унося с собой награбленное, и никто не посмел остановить его.

Таков уж был обычай жителей этого города, передававшийся по наследству сыновьям от отцов и дедов. Добро и зло всегда шли рядом. А тот, кто скрывал свой истинный характер, был либо трусом, либо подлецом. Если добрые и злые люди открыто заявляют о себе, то открывается истинное лицо эпохи: эпохи добра, или зла, или добра и зла одновременно. И пока злодею-разбойнику находилось пристанище в лесу или в других городах, он мог совершить свое первое преступление в этом городе и покинуть его с миром, а с добрыми людьми оставался лишь тот, кто сам того хотел. Главное, что никто не желал доводить дело до вмешательства властей. Король и его люди были далеки от города и его проблем. Но все же сам город продолжал хранить молчаливую покорность королю. Между ними существовал какой-то негласный союз. И вот теперь Али-Рыбак, человек редкостной доброты, казалось, появился в это самое время для того, чтобы нарушить Обычай и сделать шаг, реакция Дворца на который была непредсказуема, как и его последствия для этого мирного города.

3.

Али-Рыбак исполнил свой обет. Он поймал рыбу весом в семьдесят фунтов. С тех пор, как в русле реки появилась вода, никто здесь не видывал такой рыбы.

Три дня и четыре ночи ждал он своей удачи. Закидывая удочку, каждый раз говорил себе: «В честь спасения Его Величества доставлю ему самую лучшую рыбу, по-настоящему достойную короля!»

В первый день он поймал рыбу весом в двадцать фунтов. «Маловата, хотя для нашей реки и это невероятно», — решил он. На другой день ему попалась рыба, которая тянула на сорок фунтов. «И эта недостойна Его Величества!» На третий день он увидел свою долгожданную рыбу: она упала с вершины водопада, рассекая воды реки, чешуя ее была красно-желто-серебристой. Рыба несколько раз мелькнула над водой, а потом скрылась в глубине. Али-Рыбак не мог скрыть своего восхищения и поскорей забросил удочку, ничуть не заботясь о том, выдержит ли она, и не мал ли крючок. Но рыба исчезла. Али-Рыбак не верил своим глазам. Рыбу послало ему само небо — он ни минуты не сомневался в этом. То был божий дар за его доброту и кротость. И вот неожиданно рыба опять в высоком прыжке взмыла, над поверхностью вод у излучины реки и стала медленно подниматься вверх по течению. Тогда Али-Рыбак попросил рыбаков, стоявших вокруг:

— Оставьте меня с ней. Все мы должны помочь осуществиться тому, что назначено судьбой.

Те поспешили отойти. А Али-Рыбак остался на берегу один, пристально вглядываясь в прозрачную воду, высматривая свою заветную рыбу. Спустя несколько мгновений все услышали его радостный крик: «Свершилось!» Рыба шириной в четверть и длиной более метра лежала у его ног. Он накрыл ее плащом, все еще дрожа, будто от страха.

Одни говорят, что, оказавшись перед Али-Рыбаком, рыба заговорила с ним человеческим голосом. Другие же говорят, что перед тем, как погрузиться в воду на поиски крючка, она что-то приказала ему. А третьи утверждают, что рыба ничего не говорила, а только плавала туда-сюда и каждый раз, поравнявшись с ним, выныривала из воды и многозначительно заглядывала ему в глаза,

— Рыба знает своих, ей виднее, на чью наживку клевать, — судачили вокруг.

— Волшебная рыба, — говорили люди. — Духи несли ее по реке, повелев прийти на помощь Али-Рыбаку, это точно! Ведь в нашей реке никогда не попадалось рыбы больше восьми фунтов, а эта тянет на все семьдесят, да еще и переливается всеми цветами радуги. Да, не иначе, как волшебная рыба, принесенная добрыми духами реки Непорочных Дев, чтобы помочь Али-Рыбаку, а если нет, то как бы он смог поймать ее на обычный крючок?

Еще говорили, что, увидев, как дергается поплавок, Али-Рыбак вдруг потерял сознание и очнулся лишь тогда, когда рыба сама бросилась к его ногам, дыша, как человек, широко раскрыв глаза и даже не пытаясь вернуться в воду.

Рассказывают, будто у Али-Рыбака с ней был такой разговор:

— Я знаю, что ты не из здешней реки, — сказал ей Али-Рыбак, — знаю, что сама судьба послала мне тебя. Делай так, как повелевает тебе небо, прекрасная рыба.

— А знаешь ли ты, что тебе самому уготовано судьбой? — спросила рыба.

— Мне известно лишь одно: Его Величеству угрожала опасность, и ему удалось спастись, так вот теперь я, один из его подданных, любящий добро, должен выразить свою радость и благодарность судьбе за это.

— Но обычно ваш город не интересуется Дворцом. Почему же ты решил пойти наперекор и дать обет, который, возможно, окажется невыполнимым?

— Такова воля судьбы. Я не в силах изменить своего решения. Я дал обет и исполню его. Если не через неделю, так позже, буду ждать до тех пор, пока не поймаю самую прекрасную рыбу на свете — тебя или другую, похожую на тебя.

— Зачем же так мучить себя, Али-Рыбак?

— Такой уж у меня характер. С самого детства я стремился делать людям добро и постараюсь остаться таким, насколько хватит сил. Судьбе было угодно избрать меня среди моих братьев, чтобы я стал воплощением добра. Думаю, что именно она выбрала меня и сейчас, чтобы представлять город, который давным-давно порвал всякие связи с Дворцом, по случаю спасения Его Величества. Да хранит бог короля, его подданных и его спокойствие.

— Я провожу тебя до Дворца и все это время буду оставаться живой, чтобы тебя не обвинили в том, что ты собираешься отравить Его Величество. Но при одном условии: верни меня снова сюда, если судьба будет милостива ко мне, и я не попаду на королевскую кухню. У меня еще есть дела в реке Непорочных Дев. Я должна вернуться и исполнить свой долг в вашей долине.

— Думаешь, дорогая моя рыба, что на пути нас ждет много преград?

— Не стоит задавать лишних вопросов. Если хочешь идти во Дворец, то следуй велению своего сердца. Ему одному все известно, что ждет тебя: радость или беда. Решил идти во Дворец, вот и поступай так, как решил. Я приплыла к тебе из реки Непорочных Дев, меня принесли в своих руках добрые духи. Мне было приказано лишь выйти на берег и лечь у твоих ног, что я и сделала.

Люди продолжали передавать из уст в уста все, что слышали или сами придумали об Али-Рыбаке и его рыбе. Рассказ этот достиг и его ушей, но сам он хранил полное молчание.

В ту ночь он вернулся с реки, неся на плече рыбу, завернутую в плащ, казалось, будто он погружен в глубокое вселенское раздумье о судьбах мира. Войдя в город, он не стал отвечать ни на какие расспросы, а прошел прямо к себе в лачугу, где и провел остаток ночи.

4.

Ранним утром следующего дня Али-Рыбак вышел на площадь, положил у ног рыбу, покрытую плащом, и стал взывать к горожанам:

— Сюда, скорее сюда, дорогие мои земляки, я, ваш почтительный сын, Али-сирота, буду говорить с вами. Спешите все: стар и млад, мужчины и женщины!

Никогда еще на городской площади не собиралось столько народу, хотя немало повидала она за всю свою историю и хорошего, и плохого. Какие страсти кипели здесь в былые времена!

— Что тебе нужно от нас, Али-Рыбак?

— Али-Рыбак не ведает зла, он творит только добро!

— Такой уж он человек.

— К хотя на земле злодеев стало куда больше, чем добряков, Али-Рыбак отметил свое время печатью добра.

— Да кто еще поступал, как он! Кто нам бесплатно раздавал рыбу?

— И вот теперь слух п его доброте дойдет до самого Дворца.

— Преподнося этот дар, он только выражает свою доброту, свою любовь и преданность.

— Не мешало бы ему и с нами посоветоваться, прежде чем давать такие обеты.

— Отношение города ко Дворцу — дело ясное!

— Что правда, то правда.

— Господи, какая разница: добро, зло! Только не вмешивайте нас во все это.

— Единственное наше спасение — держаться подальше от Дворца, как в хорошем, так и в плохом.

— Конечно, наш долг — держаться от него подальше в плохом, а что касается держаться подальше от хорошего — то это покорность и любовь наша к нему.

Али-Рыбак дождался, пока утихнут пересуды, и глубоко вздохнув, произнес:

— Жизни Его Величества угрожала огромная опасность, и он остался цел и невредим. Так как же мне было не дать обета? И вот наша добрая река вручила мне этот бесценный дар, лучшую из рыб. Вы только посмотрите на нее!

С этими словами он откинул полу плаща.

— И впрямь хороша!

— Да она все еще жива!

— Дышит!

— Глядит на нас!

— Как переливается! Красная!

— Желтая!

— Зеленая!

— Серебристая!

— Золотистая!

— Превосходная рыба!

— Никогда в нашей реке не видали ничего подобного!

— А ведь Али-Рыбак какой только рыбой нас не угощал!

— Да здравствует Али-Рыбак!

Не дожидаясь, пока восторг достигнет предела, Али-Рыбак поспешил сказать:

— Я хотел спросить вас: не хотите ли вы передать подарки Его Величеству по поводу этого знаменательного события? Но предупреждаю сразу: ни жалоб, ни прошений я от вас не возьму. Еще я думаю, что город должен избрать делегацию, которая понесет рыбу и все подарки для Его Величества во Дворец.

Напрасно Али-Рыбак ждал ответа. Люди только удивленно переглядывались. В городе не было ни главы, ни предводителя, ни официального оратора. Добрые люди здесь были известны, злые — тоже. Поэтому не было никакой нужды в правителе или старейшине. Так кому же было откликнуться на слова этого доброго человека, который в слепом порыве собирался бесстрашно отправиться на поиски Добра?

— Я знаю, что речи мои вам кажутся странными, да вы и сами это знаете. Как быть? Чувствую, что не в силах убедить вас. Но если враги нападают на Его Величество, а разбойники грабят его, то кому же защитить его, как не смелым и верным подданным?

— Вот здесь ты и ошибаешься, Али-Рыбак, — вымолвил, наконец, один старик, возраста которого никто в точности не знал.

Али-Рыбак обернулся к нему, рыба тоже.

— Надо же, она все еще жива!

— И понимает, что говорят!

— Это и впрямь заколдованная рыба!

— И Али тоже околдовали!

— Нет, я не ошибаюсь, — сказал Али, — Вы же знаете, что я исполняю приказ, ниспосланный мне свыше.

— Это и есть одна из тех редких ошибок, которые ты совершаешь.

— Какая же?

— Это, своего рода, политическая проблема. У каждого времени есть своя характерная черта, свой знак. Теперь у нас такое время, когда надо быть вне политики. Ты сам должен понять жителей города, Али-Рыбак, потому что какие бы разбойники или добропорядочные граждане не жили в этом городе, есть нечто превыше отдельных личностей и их характеров, превыше самой эпохи, ее знамений, общества и его устройства. Ты прекрасно знаешь все, что связано с рекой. Из чего же состоит река? Отвечу тебе: она состоит из трех моментов: русла, воды… Знаешь, что в-третьих? Отвечу тебе: течение, течение реки! Ты и сам прекрасно знаешь все это, ты же вырос на реке. Мы также прекрасно знаем свой город. Знаем, что и он состоит из трех вещей: нашей общины, нашего характера со всем добрым и дурным, что намешано в нем, с нашей врожденной склонностью к публичным исповедям. Есть и еще что-то основное, без чего невозможно понять этот город. Это история города, иными словами, его прошлое, настоящее и будущее. Даже сам Дворец — и здесь я не ругаю его, не поминаю добром или злом его и его обитателей — так вот, даже сам Дворец смотрит на наш город с точки зрения определенного исторического положения. Как же ты можешь позволить себе теперь претендовать на то, чтобы представлять историю?

— Я и не претендую на это.

— А вот и не так. Ты же пытаешься предать забвению подлинную историю города, призывая его все начать с нуля.

— Таков уж я, таков мой характер.

— А город устроен по-своему, и такова его позиция. Он представляет собой нечто общее, абсолютное, что невозможно ни ограничить, ни определить, будь то добро, или зло.