Постоялый двор «Три ноги». Заморочинские сказки

Бабуля

Прилетело ко мне давеча письмо из ВШИВо - Высшей Школы Искусства Волшебства. Дрожащими руками сломала я печать на берестяном свитке, пробежалась глазами по строчкам, да и разочарованно выронила. Сухим листом прошуршал свиток на пол.

«Какие люди меня вдохновляют». Ёшкины метелки! Вот так задание! На что вдохновляют? На подвиги? Так я не одного не совершила, для того у нас богатыри имеются! Дядька мой Добрыня со товарищи который год из великих деяний не вылезают: то Соловью-разбойнику крылья подрежут, то Чуду-Юду башки подрубят. Всё на благо отечества.

Ежели в виду имеются художественные изыскания, то это снова не ко мне. Вот домовой Тихон сонеты строчит почем зря и читает свои творения, слушателей не спрашивая, хотят ли они этого.

А я что? Я хочу наукой колдовства овладеть, для того и в школу волшебную поступила. На заочное обучение. А они такие дурацкие задания высылают!

Плюнула я на грамотку ядовитой слюной, та скукожилась, словно огнем опаленная, и рассыпалась в прах. Пойду лучше бабуле по хозяйству помогу.

А бабушка будто почуяла, что я в сердцах домашними делами заняться собралась.

— Олеська, воды принеси!

— Ба, — заканючила я. — Это надо на реку идти, ведра волочить…

— Экая ты ты неумеха!

Бабуля схватила метелку и давай помелом ведра щекотать. Те встрепенулись и рванули за порог, громыхая пустым нутром.

— Ой, ба, дай я!

— Погодь, тут слово волшебное знать надо.

Шепнула мне на ушко слово заветное, и я кинулась ведерки догонять. С речки уж не скакали, шли степенно, как бабы на сносях. Боялись лишнюю каплю уронить.

Работа отвлекла маленько от задания школьного, но выполнить-то его требуется!

Тут мне Тихон на глаза попался. Он возле кадушки со сметаной пристроился и одной рукой очередные вирши крапал. Другую лапку в сметану запускал, да и прямо так, без ложки, с пальцев слизывал. Неаккуратный какой.

— Слышь, Тихон, — я подсела возле и кадушку крышкой прикрыла. — Тебя какие люди вдохновляют?

Тихон взглянул на меня неласково (сметана видать ему дороже дружеской беседы) и буркнул:

— Лешачиха с черного леса и Водяница с Гнилого болота. А что?

— Фу, Тихон, я тебя о вдохновении спрашиваю! И, вообще, про людей, а не про нечисть.

— А… — Тихон почесал голову, и на затылке остались сметанные отпечатки шестипалой лапки. — Поэт у людей есть один. Шибко складные стихи пишет. Пышкин. Или Плюшкин. Какая-то съедобная фамилия, вкусная, но я запамятовал.

И снова принялся скрести пером по бересте. Тут бабушка опять обо мне вспомнила.

— Олеська, огород вскопай!

— Ба, — заныла я. — Это ж лопату надо тащить, землю рыхлить…

— Экая ты неумеха, — вздохнула бабушка. — Поди, скажи Ивану-дураку, что на огороде клад зарыт, а в самом дальнем углу закопай горшок с бумажками разноцветными, коими давеча проезжий вурдалак за постой расплатился.

Какая я же все-таки умная у меня бабушка!

Стоило лишь намекнуть Ивану, что в огороде спрятаны сокровища несметные, как через пару часов вся земля была перекопана, а сам Иван-дурак радостно играл цветными фантиками.

А тут как раз Едреня-Феня к нам через забор головы свесили. Едреня правой рукой подтянулся, а Феня левой, и перепрыгнули к нам на двор. Стоят о двух ногах, о двух руках, двумя ртами щерятся — рады меня видеть, друзья мы с детства.

— Едреня, — я запрокинула голову, чтобы его лучше видеть, — тебя какие люди вдохновляют?

— Люди! Гы-гы-гы, — засмеялся Едреня и боднул Феню.

— А тебя? — обратилась я к Фене. Благо далеко ходить не надо, обе головы на одном теле пристроены.

Феня смутилась, дернула Едреню за нос и они обернулись березой раздвоенной. Ёшкины метелки! Стеснительные какие!

Так за домашними делами день и пролетел: то дров нарубить, то щей наварить, то печь подновить, то гостей обслужить. У нас на постоялом дворе “Три ноги” забот невпроворот!

Но вечером снова опечалилась я о задании из ВШИВо. Ну что мне им написать? Какие люди меня вдохновляют?! Тут бабушка сызнова обо мне вспомнила:

— Олеська, подь сюды! Почитай-ка мне, внученька, книжицу на ночь.

— Ба, — застонала я. — Мне еще школьное задание выполнять! Нет у меня времени!

— Экая ты, Олеська, пессимистка, — сказала бабушка. — Ты книгу живой водой сбрызни, она нам сама сказы сказывать станет. Глядишь, и ты задание свое выполнишь.

Сделала я, как бабушка велела. Сказка-то сказывается, а дело мое не делается!

Глянула я на бабулю: лежит на печи, нос в потолок воткнула, ногу поперек избы протянула и на меня хитро посматривает.

Благодаря ей, я и слово волшебное узнала, и в огороде наловчилась справляться и обычную книгу в говорящую превращать! Ёшкины метёлки! Тут до меня и дошло, что человек, который меня вдохновляет — моя бабушка!

Письмо

Раздался оглушительный стук в дверь и тяжелая книга выпала из моих рук, шлепнув по лицу.

— Олеська, спать пора!

Бабка. Ну кто ж ещё обо мне так печется!

— Кончай зенки в книгу пялить, а то завтра, аки русалка мороженая будешь ползать!

Я вздохнула, потому что грубиянка всё-таки моя бабушка, и бросила взгляд на часы. Но кукушка давно уже дрыхла, видать и впрямь поздно. С сожалением закрыв книгу, я любовно провела кончиками пальцев по золотому тиснению. “С. Гэмджи. Жизнеописание народов Средиземья. Перевод М. Буслаева”. Хорошая книга, интересная. Вот почему у нас ничего героического не происходит? Ни тебе драконов в золотых пещерах, ни армии гномов, ни королей в изгнании!

Я потянулась и постучала по трубе, чтобы печь топила потише, очень уж сегодня душно. Погасив свет, я растянулась на хрусткой простыне. Хорошо!

— Кх-кх! — раздалось вдруг в темноте.

Я быстро натянула одеяло до подбородка, хотя домовому-то без разницы, одета я или нет.

— Тихон, ну чего тебе опять?!

— Сонет сочинил. Тебе первой поведаю, сударушка.

— А не надобно ль тебе по своим делам? — очень уж не хотелось слушать его очередные вирши. — Корову подоить, полы подмести, ну или что там ещё домовые должны?

— Никому я ничего не должен, — пробурчал Тихон. — Тем паче у двух ведьм на содержании.

— Но-но! Полегче! А то могу и лаптем в тебя пульнуть! — от возмущения сон как рукой сняло. Я подскочила в кровати и злобно зашипела в темноту: — Бабка моя, может, и ведьма, а меня либо волшебницей зови, либо вообще никак!

— То, что ты во ВШИВо учишься на заочном, не делает тебя волшебницей, — съязвил Тихон. — Диплом получи вначале, потом указывай!

Я разозлилась:

— Получу, не сомневайся! И свалю из этой глуши! От вас подальше.

— Ага, — голос домового задрожал. — Вот завтра и начнёшь, ежели справишься.

— С чем справлюсь? — удивилась я. — Никак письмо пришло?

— Не знаю, — обиженно буркнул Тихон. — Банник сказал, Гусей-Лебедей видал на почте.

Мы помолчали. Тихон недовольно шуршал в темноте бумагами.

— Будешь сонет слушать? — наконец сказал он.

— Нет, Тихон, извини.

— Как пожелаете, юная волшебница, — съязвил он поклонившись и, прежде чем исчезнуть, добавил: — Яга урожденная!

Язва всё-таки наш домовой, хоть и поэт. Эх, Тихон! Нечисть какая, весь сон сбил! Крикнуть, что ли, Ваське. чтоб Баюн ко мне заглянул? Нет, не стану бабулю беспокоить. Ей еще на печи устраиваться, нос в потолок втыкать, ногу костяную поперек избы протягивать.

********

Когда я спустилась утром в горницу, бабули там не было. Придётся самой хозяйничать, негоже харчевне без снеди простаивать. Я расстелила на большом столе скатерть-самобранку и зачитала сегодняшнее меню. Скатерть даже не поморщилась. Я наклонилась ниже и громко повторила заказ. Проклятая салфетка не отреагировала. То ли меня не признаёт, к бабуле привыкши, то ли поизносилась совсем.

— На тряпки пущу, — пригрозила я.

Через мгновение на столе оказался огромный горшок пшёнки. Пшённой каши в меню не было.

— И то хлеб! — вздохнула я, и сейчас же рядом с горшком появился каравай белого хлеба.

Тёплый сдобный дух поплыл по горнице.

— То-то же, ветошь несчастная!

Цветочные узоры по краю скатерти сложились в слово: “Хамка”. Я усмехнулась — волшебная утварь, а туда же — ругается.

Вдруг у меня за спиной с грохотом распахнулась дверь, и на пороге появился богатырь. Он стянул шлем с копны немытых, нестриженных волос и пробасил:

— Здрава будь, Олесенька.

Я его не сразу из-за бороды признала, а когда признала,повисла у него на шее, и мы трижды расцеловались в обе щёки.

— Дядя Добрыня! Вернулся!

— Ополоснуться б мне с дороги, — сказал Добрыня, усаживаясь за стол и подвигая к себе горшок с кашей. — Негоже пред князем аки чумичка являться.

В подполе гневно хлопнул крышкой бочки с соленьями Тихон. Ишь ты, “чумичка” ему не понравился. А не подслушивай!

Сейчас, дядя Добрыня, баню истоплю.

— Принесла б ты, дочка, — облизывая ложку, сказал Добрыня, — капустки квашеной. Дюже у Яги капустка знатная.

— Бегу, дядя Добрыня!

Я схватила миску и потянула кольцо на двери в подпол, открыла и уже на нижних ступеньках услыхала:

— И грибков прихвати! И огурчиков солёных!

В подполе темно и холодно. Я зажгла ведьмин огонь и в его голубоватом свечении увидала домового, который, примостившись на краю бочки, поедал капусту.

— Опять ты за своё, Тихон, — укорила я его, — кризис жанра?

— Я бездарность, — простонал домовой. Капуста длинными нитями свисала с его усов, и сок орошал густой мех на груди.

— Да брось ты, — я осторожно обошла компашку мелких упырей, развалившихся прямо на земляном полу, — тебе надо встряхнуться, развеяться.

Тихон испустил горестный вздох и захрустел капустой.

Меня вдруг осенило:

— Тихон, тебе надо устроить творческий вечер!

Домовой перестал жевать и уставился на меня жёлтыми глазами.

— Ты подготовишь свои лучшие творения, позовём русалок из лесу — они поэзию любят. Я приду, бабуля…

Договорить я не успела, потому что Тихон бросился на меня с прытью разъяренной кошки.

— Да не благодари, — я с трудом отрывала от себя цепкие ручки домового, едва успевая уворачиваться от его поцелуев.

Вот никому не пожелаю лобзаний с домовым, измазанным рассолом кислой капусты!

Уже поднимаясь, я вспомнила:

— Тихон, ты не знаешь, где бабушка?

— На почту ушла, — бросил домовой. Он достал свиток, гусиное перо и увлечённо крапал очередные стихи.

Надо бы ему “вечное” перо подарить, а то у него постоянные конфликты с гусями-лебедями. Они из-за этого к нам на двор не летят, приходится на почту самим ходить.

***

— Благодарствую за угощение! — Добрыня размашисто вытер усы ладонью. — Бабушке поклонись. Где она?

— На почту ушла.

— Плохо дело, — нахмурился Добрыня. — Один мой товарищ на печке, тьфу ты, Велесовы усы мне в бок! Один мой товарищ на почте тридцать лет и три года просидел!

Сказал так и отправился в баню.

***

Хорошо, что постояльцев сейчас мало — упырь чужеземный, так он раньше вечерней зари в люди не выходит, да Лихо, а его, как известно, будить совсем не следует.

Посему, я решила приготовить обед.

Но едва открыв дверь в кладовую, увидала пацанёнка. Он сидел на полу, дожевывал вяленый окорок и беспечно играл золотым яблоком. Во бабуля даёт! Уж почитай лет триста, как мяса не ест, а по старой привычке так и норовит ребёночка, без присмотра брошенного, домой притащить.

— Чужое брать негоже, — укорила я и, забрав драгоценный фрукт, положила яблоко себе в карман. — Кыш отсюда, ёшкины метёлки!

Мальчишечка зыркнул исподлобья, сунул недоеденный окорок подмышку и поплёлся за мной в горницу.

Покуда я стряпала, вернулся Добрыня. Распареный и сомлевший опростал жбан квасу и потребовал добавки.

Холодный, запотевший глиняный кувшин ненароком выскользнул из моих рук и разбился на тьму-тьмущую осколков.

— Чтой-то ты, дочка, сама не своя, — посочувствовал богатырь. — Али приключилось что?

Маленькие коргоруши, похожие на чёрных кошек, хвостами заметали черепки.

— Весточку я жду, дядя Добрыня. Ни о чем думать не могу, всё из рук валится! А можно я с тобой на почту поеду? Да и мальчонку гусям-лебедям сдать надобно. Пущай возвернут его нерадивым родителям.

Мальчонка, собравшийся стащить моченое яблоко, услыхав о себе, так и замер с протянутой рукой.

— Пошто нет? Бешеной собаке семь вёрст не крюк!

***

Возле почты собралась добрая половина обитателей Заморочинского леса. Леший, Боровик, пара русалок с Мертвого озера, Болотник с Непутевых болот, тетки Лихорадки. Всех не перечислишь. Даже домовой из города притащился, хотя у них свое отделение имеется.

— Мир вам, добрые лю… - осекся Добрыня. Потом глянул на меня через плечо: — Давай-ка ты, дочка. Несподручно мне.

Я слезла с лошади, сняла мальчонку и найдя в толпе бабушку, пробралась к ней.

— С утренней зорьки стою, - пожаловалась бабуля, - А они, нечисть этакая, не открывають, корреспонденцию не выдають!

— Ты из-за моего письма тут? — ахнула я и смахнула слезу умиления.

— Заказала я у Али Бабы заморской снадобье чудодейное, из плавника левиафана сотворённое, а как забирать, так и твое письмецо подоспело, — пояснила бабушка. — Дай думаю, обоих зайцев разом поймаю. Ан нет! — Она погрозила кулаком в сторону почты. — Не дають!

— Я туточки седьмую зорьку встречаю, — вмешался подслушивающий Верлиока.

Он покосился своим единственным глазом на мальчонку и тот проворно шмыгнул мне за спину.

— Куда там! — проскрипел лесной дядька, которого я по ошибке приняла за мшистый пень. — Полных две луны с места не схожу!

Мальчонка со страху вцепился мне в юбку, едва не стянув. Чуть не осрамил на весь свет, малохольный! Чудищ не видал что ли?! Я взяла его за руку, подвела к богатырю: «Дядя Добрыня, присмотри» и решительно направилась к почте.

Ступени в землянку деревянные и скользкие, а дверь заперта. Но меня этим не испугаешь! Даром ли я в волшебной школе обучаюсь? Простенькое заклятие приоткрыло дверь, и я протиснулась внутрь. Бр-р! Как темно и холодно! А по земляным стенам бледная плесень-паутина чуть светится.

— Пошто от дела лытаешь? — я грозно сдвинула брови, уставившись залежного покойника.

— Не велено! — Мертвяк пожал острыми плечами и вытянул бледные тощие руки на столе. Рядом громоздилась гора свитков. На полу запечатанные коробы и туески.

— Кем не велено?

Покойник молча указал пальцем в пол.

— Блюдце есть?

— Аккуратнее, — он вытащил из-под стола золотую тарелку, — личное!

Я запустила по блюду золотое яблоко. Оно катилось ровно, а изображение было чёткое: Чернобог смотрел на меня из-под кустистых бровей и усы его недобро топорщились.

***

Из землянки я выбралась, озадаченно почесывая затылок.

— Ну что там? — кинулись ко мне обитатели леса.

— С самим говорила, - ответила я, пряча в карман золотое яблоко. -Жертву требует.

Глаза лесной нечисти оборотились в сторону богатыря с мальчишкой. Кто-то утер слюни и плотоядно причмокнул.

Богатырь положил ладонь на рукоять меча и заслонил собою мальчонку.

— Но-но, — крикнула я, — никакого произвола!

— Ты, Олеся, слова умные знаешь, — шагнул ко мне Верлиока, опираясь на суковатую палку, — рассуди, что нам делать, коли без жертвы не можно?

Я тяжело вздохнула. Народ у нас в Заморочье хороший! Не живой, но хороший, потому что без нужды души не загубят. А сейчас нужда стояла рядом со мной. Я отогнала ее и принялась лихорадочно соображать. И только через мгновение поняла, что одна из тёток-лихорадок караулит у меня за спиной. Ёшкины метёлки! Подумать спокойно не дадут!

Нечисть речная, лесная, болотная глядела на меня в ожидании. Гуси-лебеди паслись неподалёку.

Тут мне на глаза попалась птица Феникс. Она неторопливо ковыряла когтистой лапой землю. Ну, чисто курица!

— Пущай Феникс принесёт себя в жертву, - воскликнула я. — Всё одно из пепла возродится.

Верлиока одобрительно крякнул.

Феникс пыталась отнекиваться, дескать у неё опосля самосожжения голова болит и память теряется, но всем миром уговорили. Во имя общего дела, пообещав пропустить без очереди.

На жертвенном валуне, аккурат посередь священного круга, расправив крылья и гордо подняв голову, Феникс замерла. Яркие искорки побежали по оперению. По крыльям, по кончику великолепного хвоста замелькали, заструились огненные змейки. Их становилось все больше, всё ярче разгоралось золотое сияние. И вот уже вся она, охваченная пламенем, скрылась за нестерпимым сиянием. Многие закрыли глаза, а кое-кто, заскулив, отвернулся — непереносим такой свет для нашей братии!

Огненный столб взметнулся выше ели, туда до этого только крылатые качели долетали, и разом погас, оставив на камне горсть серого пепла.

За нашими спинами зловеще заскрипела дверь, и все бросились получать свои посылки и письма, согласно занятой очереди.

Я подошла к камню и легонько подула на верхушку пепельной пирамиды. Из неё показалась крошечная головка неоперившегося птенца. Малыш раскидал пепел, отряхнулся и прямо на глазах начал обрастать перьями. И вот уже на камне восседала не какая-то там курица, а Жар-птица! Она поглядела на меня золотым глазом и спросила:

— Как пройти в библиотеку?

Да, с памятью у нее и впрямь проблемы! Взяв за крыло, я потащила Феникс на почту.

— Дайте дорогу льготной категории!

И покуда вся толпа с рёвом, хлопаньем, хлюпаньем и клёкотом получала свои письма и посылки, я вернулась к Добрыне. Мальчонка в полуобморочном состоянии возле лошади грыз леденец.

— Благодарю, дядя Добрыня, что не дал в обиду младенца! — Я поманила мальчишечку: — Идём, гуси-лебеди тебя батюшке с матушкой отнесут.

***

Стая гусей поднималась над лесом, унося на сильных крыльях ребёнка.

— Прощай, Иванушка! — помахала я ему.

Подошла бабуля и тоже уставилась в синее небо.

— Николкой его кличуть, Василия сынок. Я его вчерась погостить взяла, да тебе сказать запамятовала!

Мы простились с Добрыней, погрузились в бабулину ступу и отправились домой, на свой постоялый двор “Три ноги”.

Вечер окутал землю дымчатым покрывалом, дуб шелестел листвой, тетушка Сирин распевалась, оглашая двор заунывными воплями. Домовой Тихон с дворовым Фёдором встречали закат на завалинке.

— Получила ты своё письмо, Олеська? — окликнул меня Тихон.

Ёшкины метелки! Как я могла забыть!

***

Бережно прижимая к груди свиток, я поднялась на чердак, уселась на лежанку и привалилась спиной к тёплой печной трубе. Дрожащими от волнения пальцами развернула письмо из Высшей Школы Искусства Волшебства. Да, это было моё первое практическое задание. И его надо выполнить.

Но я подумаю об этом завтра. Если наступит завтра. Завтра не умрёт никогда. Ёшкины метёлки! Что-то твердое уткнулось мне в бок. Я пошарила и вытащила из-под одеяла книгу “Мировое чтиво. Сборник сказаний окаянных чужеземцев.” Опять кот Васька без спросу читал, никак в учёные метит?!

Жених

Прикрепив на бревенчатой стене горницы кусок бересты, я бережно его расправила и прочитала:

«Ежели кто жаждет удивиться,

пущай приходит опосля заката на гнилую поляну!

Домовой Тихон будет баять вирши самоличного сочинения.

Шибко он на это горазд»

Тихон сидел на лавке и, чтоб зазря под ногами не путаться, руководил.

— Хорошая ты девчонка, Олеська, - довольно проскрипел он, - хоть и ведьма.

Ёшкины метёлки, что ты будешь делать! Опять он за своё!

— Тихон, — я медленно повернулась, уперев руки в бока, - ежели ты ещё раз назовёшь меня ведьмой…

— Понял, понял, — замахал ручонками домовой, — волшебница что ни на есть, настоящая!

— А идите-ка вы оба к едрене-фене, давненько оне на улице томятся! — вмешалась бабуля.

Она уронила на пол горшок с сушёными мышиными головами, которые собиралась бросить в котёл, и наша перебранка вывела её из душевного равновесия.

Я подхватила Тихона под мышку и выскочила во двор. Едреня с Феней нам так обрадовались, что чуть надвое не распались. Едреня протянул нам правую руку, а Феня — левую, потому что у них руки общие, а головы разные. Мы поздоровались и отправились на гнилую поляну — репетировать.

К вечеру на поляне собрались все желающие приобщиться к прекрасному. Явились:

Кикимора болотная,

Печаль тошнотная,

Дрёма дремотная,

Тоска зелёная,

Ворвань солёная,

Леший лесной,

И водяной,

И русалки речные,

Все из себя такие.

И болотник с болота,

И другие, кому охота.

Слушатели расселись вокруг огромного выворотня. Я подсадила Тихона на комель и, шепнув: «Не тушуйся», ободряюще похлопала по бурой шёрстке.

Домовой развернул свиток, собираясь начать чтение. Но тут, просвистев пронзительно, как разбойник с большой дороги, в комель вонзилась стрела. Аккурат железным наконечником у лапок Тихона.

Увидав проклятое железо в опасной для себя близости, домовой потерял здоровый румянец и прошептал трагически: “Вот и первые критики!”. Не дожидаясь пока он рухнет наземь, я подхватила Тихона на руки.

И тут на поляне появился на поляне молодой витязь, и Тихон моментально прикинулся веником. Остальные обитатели Заморочья оборотились, кто кустом, кто кочкой, кто пнём, а Едреня с Феней — березой раздвоенной. И лишь я одна осталась посередь зелёной полянки с веником в руках.

Незваный пришелец осмотрел меня с головы до пят, потом вдруг сорвал с головы шапку и ткнулся носом в землю, что твой журавль колодезный. Постояв так немного, выпрямился, нацепил шапку обратно на русые вихры и изрек подбоченясь:

— Я — сын князя славного Ишьгорода, Гордей Вышевич. Здрава будь девица красная!

Я обняла веник покрепче:

— И тебе снадобья целебные не глотать! Пошто стрелами калеными, не метясь, бросаешься?

— По повелению батюшки — великого князя Выша Крышевича. Подбираю себе таким путем суженую. Могу взять расширенную, могу и соразмерную, ежели по сердцу придется. Посему, идем со мною, женою законною.

Смешной какой — жену выбирать, пуляя куда ни попадя. Так и покалечить недолго. А потом скорбят: то криворукая досталась, то криворожая. А ты смотрел, куда стрелял из оружия холодного? То-то, потом не жалуйся!

— Неужто полюбилась с первого взгляда?

— Не особо, — отвечал молодец, — тоща́ больно, да глазом блудлива. Но я с заутренней по лесу бегаю, притомился шибко.

Обидно мне стало маленько и решила я позабавиться. Примостилась на лесном дядьке, пнём оборотившемся, и говорю:

— А не желаешь ли на моих подруг поглядеть? Уж какие они раскрасавицы!

— Отчего ж не поглядеть? Где они, твои подруженьки?

Оживился молодец, ровно петух в курятнике. Я прыснула — видом-то женишок и впрямь на курячьего короля смахивает: сапоги красные, шапка красная, сам надулся от гордости, того и гляди лопнет, али закукарекает.

— Погоди, скликаю. Только, чур, уговор — в хоровод ни ногой! Совладаешь, не сунешься?

— Что, я девок не видал? — хмыкнул молодец.

Соскочила я с лесного дядьки, обежала вокруг выворотня. Где ступала, там в каждом следочке по грибочку выросло. Ровнехонькое кольцо получилось.

Стала я аукаться, а сама тем временем добру молодцу глаза отвела, чтоб истинный облик подруженек моих, русалок, не разглядел.