И умереть мы обещали

Я не чувствовал холода. Стоял, широко расставив ноги, и попыхивал трубкой, представляя себя адмиралом на палубе фрегата. Но моря не было. Перед глазами — унылый зимний пейзаж: серое небо без намёка на солнышко, заснеженная деревня. А дальше — чёрный лес.

Вдруг пришла мысль: а вот если бы я был помещиком? Жил бы в этой усадьбе. Летом пил чай с вареньем на веранде, долгими зимними вечерами читал в мягком кресле у камина. Осенью на охоту с псарней выезжал. Ездил бы на собрание местного дворянства и, возможно, стал председателем этого собрания. Заботился о крестьянах и наблюдал за перестройкой дома. Жена была бы какая‑нибудь веснушчатая дочка соседа, обязательно красивая и пухленькая — а как же иначе? Детей — штук шесть‑семь. Псарню бы держал из породистых борзых. Иногда, раз в три года, совершал бы вояж в Европу на воды… Есть, наверное, в этом какая‑то прелесть…

Но откуда‑то из глубины души поднялся протест. Да как я могу предать мечту? А как же море, как же вой ветра в парусах, дальние страны?.. Нет! Я отогнал от себя видения спокойной сельской жизни. Ни за какие коврижки!

Вдруг заметил на дороге чёрные точки. Они быстро приближались и вскоре превратились во всадников на сильных, выхоленных, англизированных лошадях. Конные въехали в ворота. По выправке — военные.

Первый всадник — в длинном плаще, подбитом мехом. На голове — лисий треух. Сидит гордо. Взгляд внимательный. Точно — офицер. И второй за ним такой же. Двое отставших — в форме рядовых уланов, денщики, наверное.

Офицер подъехал вплотную ко мне, с удивлением осмотрел с ног до головы, усмехнулся сквозь закрученные усы, увидев трубку. Как‑то лихо соскочил с коня. Не как все нормальные люди сходят, перенося ногу сзади, а наоборот — перекинув её спереди, чуть ли не через голову животного.

Он оказался передо мной. Невысокий, крепкий, с гордым взглядом. Спросил добродушным хрипловатым голосом:

— С кем имею честь?

— Александр Очаров, — растерянно представился я.

Он как‑то сразу расцвёл: тёмно‑карие глаза засияли, полные губы под закрученными усами разъехались в улыбке.

— Племянник! Вот это да! Дай‑ка разгляжу тебя получше! — Он схватил меня за плечи. — Орёл! Прошу прощения, — вдруг вспомнил он, что ещё не представился. — Поручик Литовского полка, Василий Очаров. Ну что вытаращился?

— А я вас представлял другим, — ляпнул я.

— Каким? Старым, седым, хмурым? — рассмеялся он. — Я только из полка. Пришло письмо: с батюшкой плохо. Вот сразу на коня — и сюда. Непогода ещё застала. Пришлось в Новгороде пережидать. Как батюшка? Поправляется?

— Какой? — глупо спросил я. — Мой?

— Да нет же, Пётр Васильевич.

— Так… — Я растерянно раскрыл рот.

— Что?

— Позавчера схоронили…

До него не сразу дошли мои слова. С лица медленно сошла приветливая улыбка. Он побледнел, оттолкнул меня и бросился к крыльцу. В это время буфетчик выходил с подносом, на котором дымился кофе. Поднос, кофе и сам буфетчик отлетели в сторону. Дверь с силой хлопнула.

— Да. Отца он очень любил. Удар для него, — сказал второй офицер, слезая с коня. — Имею честь представиться: поручик Назимов из Литовского уланского полка.

— Очаров, — пожал я его тонкую, но крепкую руку. — Так пойдёмте в дом, — предложил я.

— Извините, вот так с кофеём получилось, — развёл руками буфетчик, собирая осколки чашки. — Я сейчас свежий сварю.

— Оставьте, — попросил я. — Надо гостей с дороги накормить.

— Всё будет исполнено, — пообещал буфетчик.

Оставив Назимов в столовой перед тарелкой с холодной телятиной и бутылкой красного вина, я накинул тулуп и прошёл через уснувший зимний сад к семейному склепу. Там нашёл моего только что приобретённого дядьку. Он откровенно рыдал, сидя на каменной скамье. Отец стоял рядом и утешал его. Тут же тётка Мария лила слёзы, уткнувшись лицом в широкое плечо отца.

Сообразив, что моё присутствие лишнее, я отправился обратно в дом.

— Выпей со мной вина, — предложил гость, уплетая квашеную капусту с луком.

— Мне отец не дозволяет.

— Как? — удивился он, вытирая салфеткой свои пышные усы. — Я уж в пятнадцать шампанское изведал.

— А мне ещё четырнадцати не исполнилось. Вот только через месяц.

— Да ты, брат, выглядишь старше, — удивился он.

— Это со вчерашнего дня только.

— А что, Василий? — осторожно спросил он.

Я развёл руками.

***

Весь день прошёл как‑то бестолково. Назимов, утомлённый дорогой, отправился в отведённую ему комнату, и вскоре оттуда донёсся грозный храп. Я поднялся к себе, скинул сапоги, плюхнулся в кровать, не раздеваясь, и проспал чуть ли не до ужина. Поднялся ближе к сумеркам с тяжёлой головой.

Степан нашёл в сарае старые салазки. До темноты катал Оленьку по саду. Взял с собой Машеньку (кузины ей надоели до чёртиков своей угрюмостью). Взял с условием, что она не будет задавать глупых вопросов. Не тут‑то было! Пока я спал, она уже допросила Степана, и тот ей расписал наш героический поход на медведя. И в течение всей прогулки: «Сашенька, ну расскажи! Сашенька, а тебе было страшно? Ой, я бы в обморок упала! А что, волки были настоящие? А тебя не укусили?»…

После ужина долго сидел в библиотеке, листал книги. У деда их скопилось великое множество. Нашёл томик, недавно привезённый из Парижа, — «Сказки матушки Гусыни» Шарля Перро. Позвал Машу. По очереди читали на французском, пока сестра не начала зевать. Пришла мама и забрала Машу.

Ближе к полуночи я отложил книгу и отправился к себе в спальню. Огромная полупустая комната с такой же огромной кроватью казалась неуютной. Два окна занавешены плотными бархатными шторами. Тяжёлый шкаф напоминал располневшего гренадера. И комод — такой же массивный и старый. Два стула с выцветшей обивкой и кривыми ножками, небольшой дубовый стол с бюро.

Лакей принёс широкую, гладко оструганную доску в человеческий рост.

— Что это? — спросил я.

— Грелка, — ответил он. — Доску специально ставлю у печи. Сейчас я её положу в постель, и, пока вы будете готовиться ко сну, она нагреет перину.

— Не надо, — возмутился я. — Что ещё за выдумки — постель греть?

— Но эту спальню давно не топили.

— А что здесь раньше было?

— Спальня вашего папеньки. Всё детство его здесь прошло. Вот уж лет пятнадцать в ней никто не жил.

«Да, — подумал я, — бедный папенька в такой огромной, неуютной спальне ночевал. Мне‑то жутко, а он вообще маленьким был. Но, наверное, люди привыкают к месту».

— Не надо греть постель. Я не боюсь холода.

Лакей унёс доску. Но когда меня обволокла ледяная перина, я пожалел, что отказался от грелки. Поглядел на изразцовую печь. Из щели в заслонке пробивались яркие отблески пламени, но толку никакого. Когда эта печь прогреется да такую большую комнату натопит? Да бог с ним. Глаза не закрывались — видать, выспался за день.

Как‑то жутко было одному лежать в огромной холодной спальне. Казалось, будто меня заперли где‑нибудь в амбаре или в церковном подвале. Сейчас придут призраки и будут надо мной потешаться. Сразу вспомнились все детские страшилки про ведьм, чертей, покойников…

Я вздрогнул, когда услышал звук скребущих когтей. Это ещё что? Дверь с противным скрипом приоткрылась, и кто‑то вошёл. Что я только не передумал! Вдруг кровать колыхнулась под чьей‑то тяжестью. Я едва не вскрикнул от страха. Послышалось довольное урчание. Фух! Надо же было так напугать!

Огромный рыжий кот прошёлся прямо по мне, нагло обнюхал лицо и принялся тереться пушистой головой о мой лоб. От него несносно пахло грибами и солёной рыбой. Пришлось высунуть руку и погладить его. Он тут же успокоился, улёгся рядом с подушкой.

Из открытой двери сквозило прямо в ухо. Пришлось встать. Пятки обожгло о холодный пол. Затворил дверь. Вновь улёгся. Вроде сон накатывал. Тело становилось невесомым. Грёзы мешались с реальностью…

Опять кто‑то настойчиво скреб дверь, да ещё поскуливал. Ох уж эти призраки! Вылез из‑под одеяла, взял со стола тяжёлый бронзовый канделябр. «Сейчас огрею этого призрака по башке!» Рванул дверь на себя. Борзая, чуть не сбив меня с ног, ринулась в комнату. Кот вскочил, выгнул спину, злобно зашипел. А собака юркнула под кровать и затаилась.

Ну и ночка! Надёжно закрыл дверь. Больше не буду никому открывать: ни собакам, ни кошкам, ни чертям… Но я поймал себя на мысли, что ужасно рад: теперь мне не придётся одному спать в этом жутком месте — всё же животина рядом.

Кот вылизывался и зевал, источая изо рта жуткую вонь. Собака чесалась и ворочалась подо мной. Я уже почти заснул, как борзая вылезла из‑под кровати и попыталась забраться ко мне на перину. Кот тут же кинулся защищать свою территорию. Завязался бой прямо перед моим носом — с рычанием, шипением… Наконец собака отступила. Обиженная, подошла к окну и рванула зубами штору. Гардина с грохотом обрушилась. Собака принялась крутиться на месте, потом грохнулась на поваленные шторы с тяжёлым вздохом и притихла. Кот с важным видом победителя улёгся на подушку, чуть не спихнув мою голову.

Я с блаженством почувствовал, как проваливаюсь в дремоту.

***

Утром проснулся рано. За окном висела луна над чёрным лесом. Задремать вновь никак не получалось. Печник ещё не растопил камины, и щёки мои покрылись мурашками.

Осторожно вошёл старый лакей со свечой. Принёс мне чистую рубаху и чулки. Увидев сорванную гардину и собаку, мирно спавшую на дорогих бархатных шторах, он горестно воскликнул:

— Матильда, как ты посмела? Что же ты натворила!

Псина недовольно зарычала, поднялась и, не спеша, вышла из комнаты.

— Что это за собака? — спросил я.

— Любимая гончая покойного барина, — объяснил лакей. — С ней на зайцев ходили. Шустрая, никогда добычу не упустит. Пётр Васильевич любил её сильно, позволял у себя в кабинете спать. Не стало барина, — прослезился он, — и сука его любимая тоскует. Вон что творит. Надо же, шторы оборвала, — и добавил: — Вы отдыхайте, барин. Ещё рано. Утренний сон — самый нежный.

Он заметил кота.

— И этот разбойник здесь! Маркиз, ты как посмел сюда пробраться? Да ещё на подушке развалился. Не стыдно ли? Это тоже кот Петра Васильевича. Всегда в его кабинете ошивался. Странно, что это они сегодня ночью к вам пришли?

— Не знаю, — пожал я плечами.

Я собрал волю в кулак и выскочил из‑под одеяла. Быстренько натянул холодную одежду и побежал на кухню, откуда тянуло свежей колбасой и специями. Печь пылала. Котёл кипел, источая мясной аромат. Перед кухней в коридорчике сидел Степан и с выражением философа попыхивал трубочкой.

— Барин, Александр Андреевич, вы чего в такую рань? — удивился он, встал и накинул мне на плечи серый колючий плед. — Кофею али чаю испить изволите?

— Чаю бы, — попросил я.

— Эй, Семён! — окликнул он буфетчика, суетящегося перед котлом. — Чаю сооруди, да варенье клубничное посмотри — и не прошлогоднее. Хлеба свежего с маслом… Давай живее! — обернулся ко мне. — Может, колбаски желаете? Вон наварили сколько.

— Нет, спасибо, я только чаю, согреться.

— Сейчас Семён всё сделает, а я пойду корму задам коням.

— Я с тобой, — мне вдруг захотелось ещё раз взглянуть на Грома. Удивительный конь. Я до сих пор помнил его гладкую упругую шею, стремительный лёгкий шаг, силу, которая исходила от гибкого тела…

В конюшне остро пахло мочой.

— Ох и надули за ночь, — покачал головой Степан. — Надо конюхов кликать, чтобы убрали да свежее сено постелили.

— Ты иди, зови, а я здесь постою.

Гром доверчиво потянулся ко мне. Я угостил его припасённой краюхой с солью. Что за конь красивый! Глаза большие, тёмные. Реснички длинные. А зубы какие белые!

— Нравится? — В дверях стоял Василий. На нём была простая домашняя одежда: какой‑то старый халат, под халатом — белая рубаха с косым воротом, шаровары, подобно турецким, короткие сапожки. Глаза опухшие. Наверное, всю ночь не спал. Выглядел усталым, но походил на человека, который наконец пересилил горе, свалившееся на него внезапно, и теперь готов жить дальше. Смирился.

— Ещё бы! — ответил я. — Всё бы отдал за такого коня.

— Да, у настоящего мужчины три соблазнителя: слава, женщины и лошади.

— Наверное, — я пожал плечами. — В этом ещё не разбираюсь.

— Ничего. Всему своё время, — горько усмехнулся Василий.

— Почему вы не возьмёте его с собой? На таком коне, да в строю, да на параде…

— Хотел взять… Жалко… Под военным седлом кони долго не живут. Хотя и здесь ему не место… Эх, думаю, выйду в отставку, да займусь разведением коней, — он вновь невесело усмехнулся.

— Так, когда выйдете в отставку, Гром уже состарится. Ему сейчас волю надо, — не согласился я.

Василий подошёл ближе, погладил коня по морде.

— Ну, как живётся тебе, Гром? Понимаю тебя, Сашка, — хлопнул он меня по плечу. — Хотел бы такого рысака?

— Конечно. Кто бы не хотел?

— Не могу, — после паузы раздумий ответил дядька. — Вот как нож в сердце — не отдам. Прости. Всё, что хочешь, проси — не жалко для племянника, но не Грома.

— Ничего. Я понимаю. Да и куда мне его в Петербург? У нас во дворе конюшня — кое‑как две клячи помещаются.

Я говорил с улыбкой, а душа так и ныла: «Эх, такого бы коня, да по проспекту Невскому промчаться! Все бы ваньки кляч своих заворачивали, уступая дорогу. Дамы бы шеи ломали, следя за удалым всадником, а статные господа скрипели зубами от зависти…»

***

Отец позвал меня к себе. Только я потянулся к дверной ручке, как из кабинета выбежала заплаканная тётка Мария. Она промчалась мимо, вытирая кружевным батистовым платочком покрасневшие глаза, и даже не ответила на моё приветствие.

Отец задумчиво прохаживался вдоль массивных книжных шкафов. Увидев меня, попросил плотнее прикрыть дверь.

— Мне надо с тобой посоветоваться по важному делу, — сказал он, не глядя в мою сторону.

Советоваться со мной, да ещё по важному делу? Я был весьма удивлён. Отец всегда считал меня оболтусом, отчитывал даже за малейшую шалость, а тут вдруг вызвал на совет.

— Отчего же со мной? Отчего же маменьку не позвать? — недоумевал я.

— С ней я уже разговаривал. Но так как ты наш старший сын, твоё слово решает многое.

Что за подвох?

— Ты считаешь меня взрослым? — осторожно спросил я.

— Да, — отец шагнул в мою сторону и посмотрел прямо в глаза. — Скоро тебе четырнадцать, и пора стать полноценным членом семьи: ответственно выполнять поручения и блюсти честь. Или я неправ? Ты чувствуешь, что ещё не созрел?

Я не знал, что ответить.

— Простите, папенька, я немного растерян. Как‑то ваше предложение прозвучало неожиданно для меня.

— Перейдём к делу. — Он решительно двинулся к столу и поднял с него гербовую бумагу, исписанную убористым почерком. — Вчера приезжал нотариус из Пскова, вскрыл завещание покойного графа. Воля Петра Васильевича весьма необычная. Теперь все имения, а также дом и лесопильная мануфактура переходят в моё распоряжение.

— Тебе? — не сразу понял я. — Почему тебе? А графине Марии, а графу Василию?

— Ничего, — отрицательно покачал он головой. — Я должен назначить им содержание и, конечно, так и сделаю… Не правда ли, странное завещание? — Он передёрнул плечами. — Меня отец… твой дед… отдалил и не желал видеть, не общался более четырнадцати лет… Боже! Целых четырнадцать лет!.. И вдруг делает наследником всего капитала, а любимым детям не оставляет ничего.

— Графиня Мария плакала по этому поводу?

Отец задумчиво окинул взглядом шкафы и произнёс:

— Случаются в жизни нелепые ситуации. Да, старик, царство ему небесное, начудил.

— Ничего странного, — рассудил я, вдруг поняв замысел деда. Удивился: и чего папенька не понимает? Ведь всё так просто. — Если ты всего достиг сам, то и имение сохранишь. Поэтому отец тебе доверил управлять после себя.

— Возможно, ты прав. У меня тоже возникали такие мысли, — он задумался. — Ну, что Мария? Она и ездить сюда не будет из Москвы. А за мануфактурой пригляд нужен. Муж её, Преображенов, это между нами, — он прижал указательный палец к губам, — картами частенько балуется. Вот как продуется, так и от имения ничего не останется. Василий? Ну, что с бравого улана возьмёшь? Какой из него управляющий?

— Папенька, — укоризненно покачал я головой.

— Согласен, нехорошо так о родне говорить. Но я‑то его знаю с детства.

По правде, я с первого взгляда понял, что семейство Преображеновых в долгах. Уж больно выцветшее платье на тётке Марии, уж больно облезлый бобровый воротник на пальто дядюшки. Да и кузины одеты неопрятно. Гувернантки хорошей у них нет — видно сразу. О Василии я ничего не мог сказать. Однако всем известно, как живут кавалергарды: есть деньги — гуляют, нет денег — песни поют.

— И в данный момент передо мной встаёт выбор, — продолжал между тем отец, — остаться здесь или отправляться в Петербург?

— Как это — остаться? — не понял я. Что он такое придумывает? — Здесь? В лесу?

— В имении, — поправил он меня. Подвёл к окну, отдёрнул штору, показывая тоскливый зимний пейзаж. — Посмотри, какая красота! Знаешь, как в Крещенках здорово летом? Солнце, травы кругом, охота…

Я почувствовал фальшь в его голосе, едва уловимую.

— А зимой? А осенью? Да ты и сам не горишь желанием остаться. Как же служба? Ты же заскучаешь по комитету, по товарищам…

— Служба… Служба… Ну, что со службой? — забубнил зло он и принялся ходить по кабинету, заложив руки за спину. — Уйду в отставку. Зато маменька любит тишину и уют. Сёстрам твоим здесь понравится.

Вот этого я от него не ожидал. Я взглянул на его безупречное жабо, отглаженный идеально камзол с двумя рядами золотых форменных пуговиц, панталоны чиновничьего мышиного цвета, чулки без пятнышка, английские башмаки с пряжками… Какой из него помещик? Да он без бумаг и дня не проживёт. Вечно гордился своими точными расчётами, пропадал целыми сутками на строительстве, светился от счастья, когда какой‑нибудь дом или просто пристройку сдавали с его участием, а тут вдруг — тишина, уют понадобились. Бобровую шапку напялит, валенки, шубу до пят — вот чучело будет… Не верю я ему! Первый раз в жизни — не верю.

— Я должен поступить в морской корпус, — чётко ответил я. — И вам, папенька, не к лицу бросать службу. Долг каждого дворянина — служить России.

— Да что ты понимаешь в этом? — попробовал он меня образумить.

— Вы сами спросили у меня совета, я вам выдаю свои суждения. И сёстрам я не желаю участи вырасти провинциальными барышнями, коих называют у нас деревенскими дурочками.

— Откуда ты набрался такого? — возмутился он, гневно выпячивая грудь.

— Вы прекрасно знаете, папенька, что это именно так.

— Ну, так что, бросать имение на управляющего?

— По моему мнению, Зигфрид Карлович — достойный человек. Его даже Степан уважает.

— Степан у тебя — мерило всего, — распалился он.

— Не всего, — возразил я. — Но людей прекрасно видит.

— Спасибо за совет. Можешь идти, — бросил отец и отвернулся к окну.

Он сделал вид, что рассердился, но я‑то услышал его вздох облегчения.

***

Вечером родственники собрались в столовой зале. Граф Преображенов презрительно поглядывал на всех, как бы говоря: «И чего я тут к вам пёрся из Москвы? Сидел бы сейчас с друзьями в клубе, играл в карты, пил шампанское».

Его жена, моя тётка Мария, походила на обиженного ребёнка: часто сморкалась в кружевной платок, тёрла и без того красные, заплаканные глаза. Дядьке Василию как будто было всё равно. Он отрешённо глядел куда‑то в темнеющий вечер за окном — думал о своём.

Явился он на этот раз в строгом мундире улана, намекая, что готов немедля отправиться в войска. Колет тёмно‑синий с красной грудью, рейтузы с красными лампасами, высокие сапоги начищены до блеска. Даже нацепил блестящие шпоры.

Ещё были дальние родственники, имена и звания которых я толком не запомнил. Они прибыли в надежде получить хоть какие‑нибудь крохи из наследства.

Отец долго читал составленную им накануне декларацию: кому чего и сколько. Тётка Мария залилась радостными слезами, когда отец объявил, что отдаёт ей в управление какое‑то подмосковное имение с сотней душ крепостных, купленное покойным графом недавно. Даже Преображенов вдруг потеплел лицом и засверкал глазками.

Василию назначили жалование в тысячу рублей годовых, а после отставки передавалось имение Крещенки. Но Василий не проявил никакого интереса к услышанному. Когда после собрания отец у него спросил: «Чем же ты недоволен? Может, сумма жалования маленькая?» — Василий вздохнул и ответил:

— Нет, брат. Ты поступил по справедливости. Да на кой мне эта усадьба? Эх, как я теперь без отца?

Тогда я не мог понять, как сильно он любил старика. Вот у меня есть отец. Наверное, я его тоже люблю. Никогда не задумывался над этим. А если бы с ним что‑то случилось? Нет! Даже думать о таком не хотелось!

После долгих прощаний с родственниками и их отъезда отец, к радости сестёр и моей, объявил, что мы отправляемся в Петербург, а за имением будет следить управляющий.

— Прощай, брат, — обнял меня Василий. — Очень рад обрести племянника. Как станешь капитаном какого‑нибудь фрегата, возьми меня с собой хоть в одно плавание. Я в море ни разу не был.

— Когда это будет? — усмехнулся я.

Товарищ его уже сидел в седле. Ординарцы в сторонке готовились к выезду.

— Надо же, приеду в полк, расскажу: пять племянниц — беда! — весело крикнул он Назимову. — Но зато есть племянник — орёл! Высокий, вихрастый. Эх, как же ты на деда похож! — с грустью обернулся он ко мне.

— Я?

— Где‑то в кладовых портрет его есть. Он в юности — ну вылитый ты, — Василий отвернулся и украдкой смахнул слезу.

Степан вывел ему оседланного Грома. До чего же здорово конь смотрелся под синим уланским чепраком, с перетянутыми бабками, расчёсанной гривой!

— Всё же берёте в войска? — с сожалением спросил я.

— Беру. Ты же сам меня убеждал: застоялся он здесь. Я тебе и поверил. Ну, ещё раз — прощай. Даст бог — свидимся.

Он лихо запрыгнул в седло, поправил плащ, подбитый мехом, нахлобучил на голову лисий треух.

— Дядя Василий! — выбежала Маша, путаясь в длинной заячьей шубке. — Погодите! Я вам платок вышила!

Она протянула ему кружевной платочек.

Василий засмеялся, нагнулся, подхватил Машу и усадил перед собой на коня:

— Дурёшка моя маленькая! Да меня же в полку засмеют, если увидят женский платочек!

— Неправда! — мотнула головой Маша. — Вы скажите, что племянница подарила!

— Спасибо, Машенька, — он осторожно поставил её обратно на землю, а платок спрятал под колетом на груди. Обернулся к товарищу: — Ты свидетель: платок Машенькин.

— Клянусь честью, — козырнул Назимов, чуть не скинув высокую конфедератку.

Всадники умчались. Я ещё различал их до деревеньки, но, когда они въехали в лес, совсем пропали.

Надо же, а у меня славный дядька, улан. Наверное, скоро генералом будет… А может, и не скоро. Но всё равно здорово иметь дядьку — бравого кавалергарда. Вот так спросит кто‑нибудь: «А есть у тебя в роду служивые?» А как же, отвечу я небрежно: «В Литовском уланском».

***

Отец оживлённо командовал дворовыми, укладывавшими сундуки на задок саней. У него был вид человека, спихнувшего с себя непосильную ношу. Маменька суетилась, прося покрепче вязать поклажу. Маша помогала маленькой Оленьке застёгивать шубку.

— Александр, ты ещё не собран? — погрозил мне отец. — Давай скорее. Через полчаса отправляемся. В санях поедешь или верхом?

— Верхом? — не понял я. — Вы решили взять ещё лошадей?

— Ах, ты же ничего не знаешь, — он обнял меня за плечо и тихо стал говорить: — Мы с матерью посоветовались… У нас теперь будет доход с имения да с мануфактуры. Вот решили снять дом побольше. Ну, а к дому нужен выезд. У нас теперь будет свой выезд…

— Свой? Здорово! — обрадовался я, но тут же спросил: — А кто будет конюхом?

— Найдём конюха. Экая проблема!