И умереть мы обещали

— Что?! — глаза Аршинского чуть не вылезли из орбит. — В моём доме?! Да вы… Что это такое? Оба — вон! Во‑он! Не желаю вас видеть!

Пришлось уезжать с позором со столь чудесного вечера. Анна забилась в угол кареты — бледная и сердитая. Жана до сих пор трясло. Но он всё повторял с облегчением:

— Tout va bien! Tout va bien! Ave Maria, sauvegarder et protéger!

А из дворца сквозь высокие яркие окна продолжала литься музыка, мелькали танцующие пары. Сновали лакеи с серебряными подносами, на которых стояли напитки и тарталетки. Но для нас праздник закончился.

Вдруг карета резко остановилась.

— Куда прёшь? — раздался грозный окрик Степана.

— Сам прочь с дороги! — кто-то крикнул в ответ.

Я глянул в окошко. На выезде из двора наша карета чуть не столкнулась с другой, тоже пытавшейся выехать. На облучке сидел Пётр, ординарец моего недруга. Да он и сам высунул белокурую голову — узнать, что произошло.

— Подай назад! — требовал Пётр, замахиваясь кнутом.

— Сам подай! — отвечал на это Степан. — Только попробуй, — указывал он на кнут, — враз тебе руку перешибу!

— Може, по‑мужски спор решим? — соскочил на землю Пётр.

— Проучи‑ка этого мужика! — подбодрил его Янек.

— А, давай! — согласился Степан, одним взмахом скинул с себя тулуп и спрыгнул на землю.

— Что же вы? Остановите их! — испугалась Анна.

— Степан, прекрати! — я выскочил из кареты.

— Испугался за своего мужика! — усмехнулся Янек. — Сейчас Пётр ему поправит рожу.

— Степан! — в отчаянии крикнул я.

Заречный обернулся и хмуро посмотрел на меня:

— Не мешай, барин. Теперь я за свою честь постою.

Вокруг собрались зеваки. Мужики подзадоривали драчунов. Бабы грозились кликнуть городового, если они не прекратят…

— Поглядим, как ты удар держишь, рожа москалёва! — грозно надвинулся на Степана Пётр, размахнулся и со всей дури стукнул огромным кулаком ему в грудь. Степан крякнул, отшатнулся, но устоял.

— Слабовато бьёшь! — хрипло выдавил из себя и в ответ саданул по груди поляка так, что тот попятился и чуть не сел.

— Ох, — потёр он широкой ладонью ушибленную грудь, — а в лоб выдержишь?

Степан чуть не свалился, приняв удар в лоб, сделал пару шагов назад, тряхнул головой. Весело оглядел замершую толпу.

— Не понял что‑то я, кто снежками кидается? Эй, поляк, получи в ответ! — да так врезал в лоб Петру, что тот грохнулся в сугроб под хохот собравшихся людей. Конфедератка отлетела в сторону.

— Ах, так! — взревел Пётр. Поднялся и кинулся на Степана.

Посыпались удары. Но бойцы не уступали друг другу в силе, нещадно молотили в лоб, по уху, в скулу… Вновь зеваки подзадоривали драчунов, а бабы голосили, зазывая околоточного.

— Александр, умоляю, остановите! — чуть не плакала Анна, с ужасом глядя на кровавую, остервенелою драку двух здоровых мужиков.

Но всё закончилось без моего вмешательства и помощи околоточного, который уже расталкивал толпу, пробираясь к месту поединка. Степан удачно врезал противнику в нос, так что кровь брызнула во все стороны, а потом ещё раз — снизу в челюсть. Громко клацнули зубы, и поляк, раскинув руки, грохнулся в снег. Степан издевательски поклонился Янеку:

— Прошу, пане, забирай свою дохлятину.

Взобравшись на козлы, он спокойно накинул тулуп, щёлкнул кнутом по мордам лошадей польской упряжки. Те подались назад. Заднее колесо въехало в сугроб, и карета угрожающе накренилась.

— Что за беспорядки? — грозно закричал околоточный, наконец‑то оказавшийся на месте.

— Да вон, мужик какой‑то пьяный валяется, — простодушно ответил Степан. — Посторонись, служивый. Не видишь, графа везу.

Я уже сидел в карете. Мимо меня проплыло разъярённое лицо Янека.

— Жду вашего секунданта! — крикнул он вслед. — В любое время и в любом месте!

— Обязательно пришлю, — ответил я с напускным равнодушием.

— Что вы наделали? — Анна плакала в углу кареты. — Видеть вас не могу…

Мне самому было ужасно неприятно. Что за глупая ссора? Но я должен был отстоять своё имя! Как же иначе? Всегда так решают споры.

***

Отец вызвал меня в кабинет. Мрачно оглядел с ног до головы и каменным голосом произнёс:

— Я требую объяснений.

— В чём?

— О твоём поступке, достойном сопливого мальчишки.

— Разве отстоять свою честь — это поступок сопливого мальчишки?

— Кто позволил тебе браться за оружие?

— Моя гордость и моё имя.

— Но ты не умеешь владеть саблей. Если бы этот улан раскроил тебе череп?

— Тогда бы никто не посмел сказать, что я трус и недостоин звания русского дворянина.

— Да что за бравада? — возмутился отец. — Вижу, заранее подготовил речь. Но, помимо гордыни, надо ещё мозги иметь. Весь город говорит о вашем скандале. Не хватало, чтобы тебя ещё вызвали в ведомство полиции и учинили допрос. Представляешь, каково мне будет краснеть за тебя?

— Прости, отец, — осознал я справедливость его упрёка. — Но тогда скажи, как мне надо было поступить?

— Уладить миром.

— То есть просить прощения у этого наглеца? — вскипел я.

— Нет, надо было быть умнее и не доводить дело до скандала.

Вот тут он прав. На это я ничего не мог возразить. Это же я первым задел поляка. Ну, провела бы с ним пару танцев Анна — ничего страшного. Она девушка разумная, всё равно потом бы танцевала со мной…

— Прохор! — кликнул отец лакея. Тут же появился в дверях слуга. — Позови Степана.

Осторожно вошёл Заречный и робко поклонился. Понимал, зачем позвали.

— Кликали меня, барин? — прорычал виновато он.

— И что у тебя с лицом?

— А, это? Так, забава есть такая русская, кулачная, — начал оправдываться Степан, криво улыбаясь разбитым ртом.

— Поляков бить? Так? — закончил за него отец.

— Извини, конечно, барин, но рожей москалевой я себя безнаказанно обзывать не позволю, — тут же распалился Степан.

— И этот — гордец! — раздражённо воскликнул отец. — А как ты с такой рожей завтра меня к градоначальнику повезёшь? Да потом по строительным делам?

— Ну… — Степан осторожно потрогал фингал под глазом, оплывшую губу. — Воротником прикроюсь.

— Воротником! — передразнил его отец. Открыл шкатулку, что стояла на столе, вынул ассигнацию. — Поди к доктору Ивонталю, пусть тебе надрез сделает да кровь выкачает. Примочку купи в аптеке…

— Да само пройдёт, — махнул рукой Степан. — Что мне, впервой с разбитой рожей ходить? Эвон, на каждую Масленицу да на Купалу колотимся…

— Сходи, коли приказываю, — твёрдо сказал отец.

— Сделаю, — буркнул Степан, пряча ассигнацию в кармане.

— И не вздумай водку пить на эти деньги.

— Да не пью я, — обиделся Заречный. — Что я, чухонец какой‑то, нажираться до свиньи?

— Опять ты начинаешь: то поляки у тебя плохие, то чухонцы — свиньи, — начал злиться отец. — Иди. И ты иди, — сказал он мне, — и подумай о своём поступке.

Думай — не думай, он ещё не знает, что поединок не окончен.

Возле двери в мой кабинет я увидел Анну. Она стояла в тени мраморной колонны в белом строгом платье. И лицо у неё было такое же строгое. Она мне показалась холодной и бледной, как статуя в Летнем саду.

— Анна?

— Мне с вами нужно серьёзно поговорить, — произнесла она чуть слышно. От её слов веяло зимним холодом, как из раскрытого февральского окна.

— Я готов вас выслушать.

— Вы понимаете, что поставили меня в ужасное положение? Получается, что причиной вашей ссоры стала моя персона.

— Возможно, — ляпнул я.

— Вы издеваетесь! — в её глазах блеснули слёзы. — Если бы тогда вас не остановили и произошла бы трагедия… Ладно бы рана, а если бы убили вас или вы убили поляка… Как думаете, кого бы обвинили во всём? Кто бы оказался корнем зла?

— Простите, но вы здесь ни при чём. И никто бы вас не винил, — пожал я плечами.

— Это с вашей точки зрения…

— Что вы хотите от моей персоны? — меня начал раздражать этот нелепый разговор. Она же ничего не знает о наших предыдущих встречах с Яном.

— Хочу, чтобы вы завтра же пошли к Понятовскому и извинились, — твёрдо сказала она.

Ну, это уже слишком!

— Никогда! — отчеканил я.

— Я вас прошу. Нет, я требую! — она вдруг раскисла. Слёзы брызнули из глаз, губы скривились. Хоть она и была очень красива в эту минуту, но я почувствовал капельку отвращения. Что она от меня требует? Сама хоть понимает? Чтобы я, русский дворянин, унижался перед этим наглецом в уланском мундире? В своём ли она уме?

— Это невозможно, как невозможно после выстрела схватить пулю и засунуть обратно в ружьё, — ответил я, гордо вздёрнув подбородок. — А выстрел уже сделан.

— Если вы не внемлете моей просьбе, то я больше никогда с вами не заговорю. Никогда не пожелаю вашего общества. Вы для меня потеряете всякий смысл, — сердито пыхтела она. А слёзы всё катились по её раскрасневшимся щекам.

Да что она из себя возомнила? — удивился я, глядя на эту холодную, но очень красивую девушку. Сердце моё сжалось, как часовая пружина, угнетаемая ключом. Мелькнула предательская мысль: может, и вправду поддаться на её уговоры и извиниться? Но тут я вспомнил моего героя — генерала Кульнева. Пожалуй, у него была похожая ситуация. Его хотели женить, и невеста поставила невыполнимое условие: чтобы он оставил службу. Что же он тогда ответил? «Долг пред службою отечеству я ценю выше долга супружеского»… Вот это — достойный поступок!

— Простите, Анна, — холодно ответил я, мысленно подражая отважному генералу. — Но честь превыше дружбы.

И мне стало легче. Пружина в сердце резко развернулась и сломала все преграды, заставлявшие её всё время находиться в напряжении. Не хочет моего общества — не надо. Переживём!

Она не гневалась. Лицо её не перекосило от злости. Она даже прекратила рыдать. Как‑то странно взглянула на меня — не то с испугом, не то с грустью — и очень тихо сказала:

— Прощайте.

В следующий миг ничего не осталось от Анны: ни тени, ни холода, ни тепла.

А что я так расстроился? И из‑за кого? Из‑за этой холодной девчонки? «Нашлась тут Галатея!» — пытался я подбодрить себя. Но внутри у меня было пусто и гадко. Вновь я напоминал себе старый бездонный колодец с чёрной водой. Вновь в меня вгрызлась предательская мысль: а может, действительно найти этого наглеца Янека и попросить прощения? Но тут же генерал Кульнев рубил эту мысль саблей: «Нет! Никогда! Лучше умереть, чем так унижаться. Лучше навсегда потерять Анну…»

Сабля его бессильно опустилась… Потерять Анну?

Нет, не лучше… Но придётся…

***

Отец прощался с рижскими родственниками долго, с полковником — особенно, и даже оба слезу пустили. Маменька обнималась с сестрой и тоже плакала. Анна попрощалась с сёстрами приветливо и ласково, но на меня даже не взглянула. Машенька скривилась и заплакала тоненько, словно котёнок, за ней следом — Оленька. Никаких эмоций не проявлял только я. Стоял мрачный, никого не замечая.

Дядька приобнял меня за плечи, отвёл в сторону и тихо сказал с картавым немецким акцентом:

— Друг мой, вы в последнее время не похожи на себя. Стоит ли так убиваться? И из‑за чего?

— Вы же всё прекрасно знаете, — вздохнул я.

Он украдкой оглянулся. Убедившись, что все заняты и на нас не обращают внимания, произнёс:

— Позвольте пожать вашу честную руку.

— Что? — не понял я.

— Вы поступили благородно, поверьте мне! Было бы у нас побольше времени, я бы показал вам шрам на груди. Из‑за вашей тётушки Ильзы мне чуть не проткнули сердце. Но я отстоял свою честь и своё счастье. Ах, плюньте на бурчание папеньки. Конечно, отец страшно переживает за вас, но и он поступил бы точно так. Будьте уверены.

— Возможно, вы правы. Но у меня другая ситуация. Анна сказала, что ненавидит меня.

— Анна? — он хохотнул, но тут же сконфузился. — Ах, вы пока ни черта не понимаете в женщинах. Представляете, я расскажу друзьям, что из‑за моей дочери, из‑за моей малютки Анны в Петербурге чуть не произошла дуэль.

— Прошу вас, не делайте этого, — испугался я.

Доктор задумался, покрутил напомаженный ус.

— Прощайте, — сказал он. — Жду вас непременно в гости. Непременно! Этим же летом!

Карета тронулась. Поскрипывая колёсами, проплыла мимо. Я на миг — а может, мне это показалось — встретился взглядом с Анной. Она сидела в глубине кареты и плакала. Почему она плачет? Нет, показалось. Мы часто хотим видеть того, чего не может быть. С чего ей плакать? Папаша распишет в ярких красках, как за право потанцевать с малюткой Анной чуть не сошлись насмерть двое золотых юнцов. После такого романтического анекдота у Анны наберётся множество поклонников.

Я почувствовал, как теряю безвозвратно часть своей души. Анна, милая Анна! Неправильно! Как‑то всё неправильно! Карета скрылась за углом. Смолк цокот подков о брусчатку… Всё!

Нет, не всё! Завтра же вызову Янека на поединок. Пусть он меня убьёт, порубит в куски — но чести своей я не потеряю. Но с Анной я был так счастлив. Неужели больше сказка не повторится? Никогда‑никогда…

Да и бог с ним!

***

— Куда так спешите? — Степан затворял каретный сарай.

— Мне надо закончить спор с этим польским уланом. Я хотел бы завтра же всё решить.

— Это, конечно, можно, — философски согласился Степан. — Да только торопиться не стоит. Как он палаш держал — сразу видно: бою обучен. Покалечит ведь.

— Ну и пусть, — обиженно надулся я. — А ты что можешь предложить?

— Ну, хотя бы недельку помахать саблей, чтоб рука привыкла, да голову научиться защищать. Голова в рубке — это главное.

— Ты прав! — в очередной раз удивился я смекалке Степана. Недельку можно потянуть, да поупражняться. — Я знаю отличного учителя фехтования. Возьму у него пару уроков. Пойдём. Прямо сейчас.

— Так, барин, кони не кормленные, — попытался увильнуть Степан.

— Пойдём! Прохор задаст овса, — настаивал я.

Месье Пеполли, выходец из итальянских нищих дворян, слыл неплохим учителем и брал за уроки недорого. Он когда‑то служил в королевской гвардии. Но после захвата Италии Наполеоном не принял нового императора и покинул тёплую родину. Теперь обосновался на окраине Петербурга и в гимнастическом зале на Крестовском острове обучал дворянских недорослей искусству владения благородным оружием.

Холодный полутёмный зал бывшей конюшни вяло освещали дешёвые свечи в массивных канделябрах. Запах конской мочи не выветрился до сих пор. Несколько юношей в фехтовальных масках и стёганых холщовых доспехах упражнялись в выпадах. Маленький человек с огромной кудрявой шевелюрой и тонкими усиками зычным голосом на французском давал команды ученикам.

Увидев нас, он широкими быстрыми шагами подошёл и представился:

— Мастер Пеполли к вашим услугам.

Я объяснил ему, что хочу взять несколько уроков и что мне нужно в кратчайший срок научиться хорошо фехтовать.

— Понимаю, — сокрушённо кивнул он. — Приходят иногда неумехи, у которых завтра дуэль, а они шпагу держат, как десертную вилку. Фехтование, месье, — это искусство. Боевое искусство. И к каждому занятию надо готовиться духовно, учиться размеренно, вдумчиво, а не спешить на собственные похороны. Что ж, скиньте пальто, возьмите шпагу. Посмотрим, что с вами можно сделать.

Я снял пальто и отдал Степану. Остался в одной суконной куртке. Четырёхгранная рапира с большой круглой гардой оказалась тяжёлой и неудобной.

— Ногу вперёд, колено чуть согнуть. Вот так, — командовал учитель, сам встав против меня с такой же рапирой. — Коли.

Я колол, он легко уходил.

— Руку крепче. Почему вторая болтается?

— Послушай, мил человек, — вдруг вмешался Степан, долго наблюдавший за нашими экзерсисами. — Барину нужно не шпажонкой колоть, а палашом махать научиться.

— Это кто? — недовольно спросил учитель.

— Это мой… ординарец, — сказал я.

— Ординарец? Дубина неотесанная.

— Эй, полегче! — предупредил Степан, нахмурив косматые брови.

— Здесь я — мастер, а тебе тулуп стеречь. Ясно? Ну, что уставился?

— Я дело своё знаю, — зло пробасил Степан, — а вот из тебя мастер — хреновый.

— Ох, ох, ох! Чучело огородное заговорило, — шутливо закатил глаза мастер Пеполли. — Может, покажешь, как надо фехтовать?

— А давай! Только не этой тыколкой, а на палашах.

Степан передал моё пальто слуге какого‑то ученика, свой полушубок просто скинул на пол. Помощник Пеполли принёс две учебные сабли с большими гардами‑щитками.

— Если я его сейчас отлуплю — с вас двойная плата, — предупредил меня мастер. — Эй, мужик, давай, нападай. Только помни, что у тебя в руках не дубина, а благородное оружие.

— Ух ты! А я и не знал, — притворился удивлённым Степан и так ловко рубанул саблей, что знаменитый фехтовальщик еле успел закрыться.

— Эй, что ты машешь, как метлой? — возмутился француз.

— А как надо? Покажите, сударь, — усмехнулся Степан.

Пеполли ринулся в атаку, но наткнулся на хорошую защиту и чуть не получил удар по уху. Минут пять противники сыпали ударами, отбивались, делали выпады. Итальянец сражался изящно, резко, а Степан — просто, но умело. И надо признать: бились они на равных.

— Ну всё! Всё! — отскочил запыхавшийся сеньор Пеполли и опустил оружие. — Ты мне клинки сломаешь. Кто учил тебя так рубить, как янычар какой‑нибудь?

— Как умею, — пожал плечами Степан.

— Молодой человек, — подошёл он ко мне и гордо вздёрнул крючковатый нос, — я не желаю вас учить. У меня школа искусств, а не училище гладиаторов. Прощайте!

И широкими шагами, слегка подскакивая, направился к ученикам.

— Прости, барин, что испортил всё. Но этот коротышка ничему тебя не научит, — сказал Степан, накидывая пальто мне на плечи. — Зря деньги потратите.

— Постой, а где ты так навострился саблей владеть? — спросил я.

— Дак под Измаилом. Казаки показали немного… Да когда янычары на тебя бросаются, оскалив зубы, — хошь не хошь — научишься.

— Так научи теперь ты меня, Степан! — вдруг сообразил я.

— Ну что ты, барин. Я же не знаю этих всяких батманов да рипостов. Я же от плеча, да со всей дури.

— Неправда! Я видел, как ты здорово уходил от ударов. А как бил его! У итальяшки, наверное, рука отсохла.

— Ну, не знаю… Одобрит ли ваш папенька, ежели я экзерсисы вам давать начну.

— О чём ты? — возмутился я. — Мне через несколько дней стоять перед смертью.

— Так сегодня вечером и начнём, — тут же согласился Степан.

Под предлогом вечерней прогулки мы со Степаном вышли на опустевшую тёмную набережную. У Заречного в руках оказались две палки.

— Это что, сабли? — разочаровался я.

— Да, — ответил он. — Крепкие выбрал.

Мы спустились к Неве, на пустой каток.

— Мы будем заниматься здесь? — удивился я.

— Да.

— Но на льду невозможно устоять.

— Возможно. Ещё как.

— И темно. Как же видеть саблю?

— А её не надо видеть. Достаточно чувствовать врага.

Как‑то всё было странно. Я встал на лёд, еле балансируя, вытянул в направлении Степана палку‑саблю. Он стукнул по ней своей саблей‑палкой, и я, потеряв равновесие, грохнулся на лёд.

— Вставай, барин. Вот такое это сложное искусство — с саблей воевать, да чтоб башку не проломили.

После часа экзерсисов у меня болели отбитые колени и локти. Правой руки я вообще не чувствовал. Пару раз Степан хорошенько огрел меня по голове. Но всё же к концу экзерсиса я заметил, что могу стоять уверенно на льду. И палкой уже не махал абы как, а уверенно рубил с плеча.

— Довольно, барин. Завтра продолжим, — пожалел меня Степан.

— Ещё немного, — требовал я.

— Ох, завтра рук‑ног не поднимете. Предупредил!

И мы продолжили.

На следующий день всё тело ныло. Мышцы казались каменными. Но вновь вечером, слегка размявшись, мы опять со Степаном занимались. Он показывал мне простые приёмы казачьей рубки, да как кистью работать, да локоть не проваливать, да как удары отводить… А я пытался изо всех сил запомнить, повторить, отработать до совершенства.

Через неделю я отправил Жана к Янеку, условиться о поединке. В нетерпеливом ожидании я ходил из угла в угол по кабинету, не зная, к чему приложиться. Во мне всё бурлило: то накатывала волна гнева и мужества, то отступала, обнажая зыбкое дно сомнений, а иногда — страха.

Старая, но на вид грозная сабля, выбранная Степаном в оружейной лавке, лежала у меня на кровати в спальне. Она спала, но готова была в любой момент проснуться и превратиться в грозного мстителя. Рукоять — кожаная, потёртая. Медное навершье отполировано до блеска. «Сколько же ты, родимая, голов сняла с плеч? Послужишь теперь мне. Сколько нам с тобой воевать? А может, день мой последний настал? Паду на снег с раскроенным лбом или с проткнутым сердцем…»

Я подошёл к рабочему столу, взял перо, бумагу. Возникла мысль написать что‑нибудь. Только что? Прощальное письмо матери? Нет! Что за глупости? Почему прощальное? Может, Анне? Да, ей! Но о чём? Чтобы не забывала меня? С чего? Наверное, уже забыла. Зачем напоминать? Ну, получит она письмо. У неё спросят: «От кого?» «Ах, не стоит, — ответит. — От одного вздорного мальчишки. Я и читать не намерена его глупую эпистоляцию».

Я отбросил перо, задумался. Бессмысленно глядел в окно на скованную льдом Неву, на шпиль Петропавловского собора. В это время по лестнице раздались шаги. Шаги вестника судьбы. «Что ж, я готов! Вот и всё! Сейчас участь моя должна решиться…»

Вошёл Жан.

— Ну, что? — нетерпеливо бросился я к нему. — Где? Когда?

— Польские уланы ещё два дня назад покинули Петербург, — сказал он, растерянно глядя на меня.

Я не понял, к чему это он? Ну, покинули, и что с того… Ах, да — Янек из польских уланов.

— Постой! И он с ними? — начал соображать я.

— Конечно.

— Он мне ничего не сообщил?

— Значит, можно сказать, сбежал, — решил Жан, неопределённо пожимая плечами.

— Не может такого быть! — уверенно воскликнул я. — Он — дворянин и обязан был мне сообщить, что наш поединок откладывается…

Я ничего не понимал. Как теперь поступить? Что думать? Где его искать? Броситься за ним в погоню? Да что за глупость?

Я подошёл к столу, решительно взял перо. Сейчас я ему напишу всё, что думаю. И писать буду не по‑французски, а на чистом русском. Пусть побесится. Сейчас я ему всё выскажу…

«Уважаемый сударь», — вылетело из‑под пера. А почему, собственно, уважаемый? Кто его уважает? Я, что ли?

Смял лист, взялся за новый.

«Сударь…» — хотелось столько всего написать, но вышло только: «Наш спор не окончен. Надеюсь на встречу».

Глава шестая

В начале лета отец взял небольшой отпуск, и мы отправились в Крещенки. Никак не мог привыкнуть, что у нас теперь собственное имение. Собирались долго. Машенька всё приставала к маме:

— Давай возьмём чайный сервиз — из чего мы будем чай пить? Давай возьмём тёплый плед — вдруг похолодает! Надо взять книги и набор для письма: мне надо будет подругам писать.

Маменька разводила руками:

— Машенька, в Крещенках всё это есть.

Я тоже напихал всевозможными «нужными» вещами свой дорожный кофр — да так, что он еле закрылся. После поразмыслил, вновь его открыл, перебрал вещи и половину оставил.

Конечно же, добрались быстро и без приключений — не то что зимой. Да и дорога казалась совсем другой. Солнышко светило, колея была сухая, птицы щебетали на все голоса… Я опять на козлах со Степаном. Пели песни, пыхтели трубками.

И имение выглядело по‑другому, когда к нему подъезжали: старый величественный дом утопал в зелени. Он мне на миг показался загадочным замком где‑нибудь в Трансильвании, где обитают бесстрашные рыцари и прекрасные принцессы, а подвалы его полны сокровищ, и вход охраняет уродливый горбун с алебардой.