Чудо для Долохова
Кинт опять положил два пальца на стол. Обычный вокский раздражённый жест “Я всё сказал”. Кру-Бе кивнул и перевел взгляд на Гранта:
– Кто выскажется следующим?
– Сомневаюсь в устойчивости Долохова после разрушительного воздействия паразита. А сомнение – плохой советчик. Поэтому воздержусь, – сказал уклончиво Грант.
– Следовательно, вы против освобождения Долохова, – педантично уточнил Кру-Бе.
– Против. Но прошу зафиксировать сомнение и фактическое признание жизни в ларусах. А это тоже являлось вопросом для расследования. Ларусы живы – настаиваю, но ими манипулируют, и я лишь сомневаюсь, что они в любой момент в силах этому противостоять, – терпеливо возразил Грант и полез за своим мешочком с иридийской смолой, но не достал.
Лукин мотнул головой.
– Поддержу Гранта. Мысли схожи, чего уж там. Ларусы живы, без сомнения. Но вот доедет ли Долохов? Не попытается ли паразит сбежать? Не знаю. И тем самым мы в очередной раз оставили его один на один с паразитом. А никто из этих людей не виноват в том, что оказался на Шаноре.
– Подпишусь под каждым словом месье Гранта и месье Лукина, – отчетливо проговорил Грассе. И вздохнул: – Вечная история. Кто-то разве виноват в том, что заболел чумой в Средние века и к нему в дом не заходили, и умер он и вся его семья. А потом и полгорода потому, что тот, самый первый персонаж, был водовозом и развез воду, пока еще таскал ноги? – сказал Грассе уже как-то философски отстранённо. – Да что там чума, тот же ВИЧ… Кру-Бе, а вы, вы что же скажете?
– Присоединюсь к Бле-Зи. Суммируя, – Кру-Бе встал, прошёл пару шагов прочь от всех, к окну, потом назад. – Так или иначе, а вообще говоря почти одно и то же, мы высказались за то, чтобы Долохов поехал пока на Вок под присмотром и получил документы. Комиссия выполнила работу и, думаю, неплохо. На данный момент никто не имеет права сказать, что ларусы мертвы и инопланетные существа управляют мертвыми телами. Там, внутри живые люди, они пытаются сопротивляться, достучаться до нас. И честно говоря, как любите выражаться вы, Лукин, я доволен. Кстати, наверное, именно вам придётся сообщить Долохову эту не очень радостную новость. Ну мы даже не знаем, рад ли он или не рад. С эмоциями у ларусов не очень обстоят дела. Подождите, интересная деталь…
Кру-Бе что-то полистал, экран замелькал кадрами с резервацией. Дома, решетка, опять дома, уборщик полз по полю, где они два дня назад играли в волейбол. Торианин вдруг вскинул свои жёлтые глаза на Лукина.
– Почему он бегает?
На экране появился силуэт бегущего Долохова.
Лукин отвел глаза и посмотрел в стол. Он и сам недавно об этом узнал, его спросил Грассе, увидел бегущего Долохова в записях в архиве у Кру-Бе.
Пока почему-то не хотелось это обсуждать и не хотелось, чтобы торианин слышал его мысли, пока он сам не понял происходящее. Он сейчас сосредоточенно рисовал на планшете замок. Взгромоздил его на обломок скалы и теперь придумывал одну за другой башенки, сквозь арку одной виднелась другая.
– Не хотите разговаривать об этом, понимаю, – кивнул Кру-Бе, наблюдая за его рисунком. – Между тем, стало известно, что ларусы, паразиты которых по возрасту близки к паразиту этого землянина, становятся всё меньше похожими на мертвецов. Вы слышали эту новость? Вы просили отпустить Долохова на Землю. Вы настолько же доверяете всем приходящим в себя заражённым и отпустили бы и их?
– Да, слышал, – кивнул Лукин. – Нет, не доверяю. И Долохову не доверяю. Я же голосовал против. Но это единственный ларус, который пошёл на контакт. За Долоховым восемь тысяч человек. Они ждут помощи.
Лукин замолчал. Вздохнул. «Ну что за дело! Как же не хочется подвести Долохова… и как страшно подвести всех».
Кру-Бе был в форме тайной разведки Торы – серо-жёлтый мундир с жёстким высоким воротником, казалось, сливался с цветом лица и глаз торианина.
«А что, удобно в пустыне на тушканчиков охотиться. Есть на Торе тушканчики?» – подумал Лукин. Представил чопорного торианина залёгшим на бархане и почему-то в чалме, по-прежнему пытаясь думать о чём угодно, только не о Долохове. Поднял голову и посмотрел в глаза Кру-Бе.
– Я понимаю всю сложность ситуации и не настаиваю, – сказал он. – Хотел бы сам сопровождать Долохова, однако должен вернуться на Землю. Должен. Но ведь паразит может не согласиться ехать на Вок… Не знаю. Очень боюсь, вдруг что-нибудь пойдёт не так, и он убьёт Долохова. Не могли бы вы держать меня в курсе событий?
Он посмотрел на Кинта, на Кру-Бе.
– Хорошо, – ответил вок.
– Обязательно буду держать в курсе, – сказал Кру-Бе. – К сожалению, вы ничего не успеете сделать, если паразит пожелает убить. Пока нам это не по силам.
И улыбнулся. «Тушканчиков на Торе нет», – подумал он.
Лукин приехал в резервацию через три дня. Целых три дня. Всё это время, в короткие минуты тишины в голове, Долохов старался не думать о том, что его могут отпустить. Кто же не ждёт свободы? Все ждут, да только радость какая-то чужая и дикая захлёстывала, и становилось страшно. Кто он теперь, разве можно его такого отпустить? Но как же хотелось домой.
И вот наконец прилетел Лукин. И сообщил, что надо лететь на Вок.
Они стояли перед домом Долохова. Когда на пороге появился Лукин, Долохов захотел выйти из барака, заторопился, прошагал деревянно и обернулся к Лукину уже на дорожке. Сколько было ожидания в одном этом движении.
Лукин говорил и видел, как угасала надежда в глазах Долохова. Надежда слабая, тихая, она едва тлела, а тут исчезла совсем.
«Двадцать восемь лет, а выглядит на все пятьдесят. И ведь не знаешь, с кем говоришь. Может быть, паразит позволил наказать Скоробогатова, потому что тот его соплеменников фактически уничтожал. На какое-то время позволил действовать самостоятельно и опять придавил? И теперь не Долохов, а паразит смотрит?»
– Такие дела, Артём.
– Понял.
– Сам понимаешь, бюрократическая машина. Работающая на три планеты, она едет в три раза медленнее. Один требует одно, другой другое, там – две печати, здесь – двадцать личных встреч. Формально ты свободен. Это главное. Но документов у тебя нет, они на Воке.
Лукин ненавидел себя за то, что он сейчас говорил, и не знал, что делать. Долго ругался и убеждал Кинта, что надо дать съездить Долохову на Землю, пусть под присмотром, но повидается со своими, ведь он явно чувствовал себя лучше, может, и с паразитом удастся наладить контакт.
Но Кинт заладил одно и то же: «Без документов ему не пройти ни одну таможню, а для получения документов Долохов должен явиться туда, откуда был депортирован в колонию на Ларусе – в эпидемиологический центр на Воке».
Удалось лишь добиться, чтобы Долохова сопровождал представитель Земли.
Долохов так ничего больше и не сказал. Прищурившись, смотрел, слушал. Развернулся и пошёл в свой корпус.
Лукин растерянно покружил на месте, шагнул было за Долоховым, потом увидел, как тот побежал. Побежал! Лукин задумчиво пошёл к вертолёту. Обернулся. Долохов бежал по пустынной дороге между рядами домов. Бежал сосредоточенно, согнув руки в локтях, как опытный бегун на длинной дистанции.
«Может, он так от паразита защищается? – подумал Лукин, возвращаясь к вертолету. – Всё только предположения, а Долохов опять молчит».
В голове Долохова который день подряд гремела музыка. Долохов морщился, сидел на койке, закрыв глаза, встряхивался. Ложился, опять садился. Страх сменялся надеждой, надежда сменялась страхом. Ледяным страхом, оттого, что выхода нет, тварь в нём и от неё никуда не деться. Надежда была светлая и грустная, как саван, когда твердишь себе, что выход есть всегда. В голове мельтешили обрывки чужих слов, иногда гул многих голосов – как бывает, когда бежишь, а вдоль обочин переговариваются, перекрикиваются, ты бежишь, бежишь… выдыхаясь… мечтая лишь об одном – пересечь черту, и ждёшь второго дыхания, как все.
Пока он бежал, музыка в голове стихала. Тянулась на одной ноте, будто заело огромную пластинку, которая крутится, колышется, шорох иглы слышно. У деда были такие, он их слушал на старом проигрывателе. Проигрыватель потом сломался, а пластинки дед выбрасывать не давал. Тёма крутил их, ему нравилось смотреть на бесконечный край, бегущий перед глазами. А паразиту нравились воспоминания, он будто подсовывал их всё время. Когда же музыка тянулась на одной ноте, Долохов думал, что воспоминания в этот момент только его.
Сегодня было сыро, с океана плыл холодный туман. Долохов встал. Торопливо вышел из дома, промаршировал до дорожки. И побежал, сосредоточенно глядя перед собой. Вспоминал, как раньше бегал за универ. Потом пару-тройку раз из интереса бежал марафон. Первый раз пошёл просто для участия, а потом затянуло. Чёрт его знает, что затянуло. Около пяти лет назад погиб Саня Воронов в спасательной экспедиции на спутнике Вока, тогда же Долохов побежал свой первый марафон.
Как всегда, когда он бежал, так и сейчас Долохов чувствовал, что паразит молчит. Выжидает? Будто не знал, что будет делать человек. Длилась какая-то странная тишина. Вот уже который день Долохов бегал, наматывая километры, до тех пор, пока не падал без сил…
Но тогда он надеялся. Теперь же после приезда Лукина всё будто встало на свои места. Его и не могли отпустить домой.
Шорох дождя и кроссовок по покрытию заглушали все звуки. И одинокий бегун не видел, что за ним наблюдают.
Вок на этот раз был очень осторожен. Он нашёл Долохова бегущим вдоль десятого корпуса, под ледяным ветром, под моросью, сеющейся с серого неба. Пустырь этот на скале – до самого горизонта! Бегущий вдоль высокого ограждения землянин казался странностью. Для летуна-вока бег вообще был странностью. Глядя на методично мелькающие ноги, раз за разом отталкивающиеся от земли, преодолевающие притяжение, он подумал: «Должно быть, паразит заставляет его бежать. Конечно, паразит!»
Кинт окликнул.
Долохов остановился. Он тяжело дышал, а взгляд был на удивление открытым и прямым, в лоб. Не было этой обычной отключенности и тупости ларусов.
Землянин откинул голову, бросил руки по швам и приготовился слушать.
Кинт медлил. “Испугай я сейчас паразита, а тот передаст своим… Бомба замедленного действия. Паразиты не могут не сообщаться между собой”.
И сейчас он больше обратился к паразиту, хоть и недооценивать носителя тоже не собирался. Ведь те, кто не сумели противостоять пришельцам, уже мертвы или подавлены. А этот… Может, этот землянин в сговоре?
«Да ты испуган как престарелая бегелия», – остановил Кинт свои метания. Бегелия походила на земную улитку, но к старости слепла, замирала как парализованная и жалила всякого, кто оказывался в пределах досягаемости. Яд её был смертелен. Но иногда бегелия убивала сама себя, кружа, обливая всё ядом и попадая в него.
Кинт собрался и даже не топорщил как обычно крылья.
– Правительству Вок сообщили, – проговорил он, длинно и ненужно перед этим представившись, – что вы хотели бы посетить Землю, побывать дома, увидеть близких. Понятное желание для любого живого существа. Ваши документы находятся в эпидемиологическом центре на Вок и получить их возможно только лично.
Кинт сделал паузу, но Долохов молчал.
– Для этого вы со мной проследуете на бот, затем пересядем на лайнер, следующий до Вока. Получив документы, вы сможете отправиться на Землю. Вас будет сопровождать представитель Земли.
– Почему мои документы на Воке? – спросил Долохов.
Кинт хоть и ждал реакции, сейчас, услышав глухой, будто сдавленный, голос, вздрогнул.
«Он ещё спрашивает! Самым обычным образом. Дело действительно принимает скверный оборот, – подумал вок. – Что если они все… вот эти… станут обычными и захотят домой? Их всех отпустить, с тем, кто сидит внутри у них всех?! И при этом он не помнит, почему его документы на Воке, что он был на Шаноре!»
– Вы заболели на Шаноре, она принадлежит Воку. Есть такое понятие как эпидемиологическая опасность! – рявкнул Кинт.
– Я помню, – Долохов поморщился. – Почему мои документы остались на Воке, будто я… заключённый? Впрочем, не отвечайте, у меня нет выбора. Готов следовать за вами, только вещи заберу.
Вещей было немного. Типовой комплект туалетных принадлежностей и одежды – для него с Земли, для вока, соседа справа – с Вока… Менялись обычно два раза в неделю. Только рюкзак был его, Долохова, тот, с которым он прилетел на Шанору.
В голове стояла тишина, она длилась. Паразит молчал. Слушал, готовился убить, заставить? Что означало то время, когда паразит молчал? Долохов сложил свои вещи, заправил постель, выправив синтетическое зелёное одеяло.
Достал нераспечатанный комплект одежды из тумбочки вока, разорвал пакет и переоделся. Повернулся и снял с вешалки пончо летуна, надел. Поверх натянул свой комбез.
На него никто не обращал внимания. Здесь никто никогда не обращал на тебя внимания. Каждый сам за себя. Долохов постоял на пороге, повёл плечами, тесно – пончо явно было лишним. Зачем он его надел, он не понимал, но было всё равно. Паразит вот только молчит. А так всё как обычно, будто и не было ничего, просто он едет за документами, чтобы вернуться домой. Домой… От одного этого слова радость глупая накатывала волной. Голосом отца, улыбкой мамы, ещё чем-то вроде шороха травы и тепла Олькиных рук и плеч, её шёпота…
На Воке. Малица
Пять часов на вертолёте до центральной резервации на Ларусе, пересадка на звездолёт до Вока. Музыка гремела в голове, стихая ненадолго и наваливаясь вновь.
Коридор тишины и напряжённости образовывался везде, где появлялся странный отряд. Впереди – сопровождающий Долохова сотрудник дипмиссии землян Малецкий. Невысокий, коренастый, лет тридцати пяти. Майор сразу подошёл, протянул руку. Пожатие уверенное, взгляд немного исподлобья, но дружелюбный. Кивнул и ничего не сказал. «Из молчунов. И хорошо, есть шанс долететь», – подумал Долохов.
В арьергарде шёл Кинт, шагах в пяти в толпе просматривались трое из охраны, тоже воки. На большее количество сопровождения не решились, пока паразит спокоен, есть надежда, что всё пройдёт хорошо.
– Главное, добраться до центра, – сообщил Кинт комиссии на последней перед отправкой встрече, от нетерпения потянувшись крыльями вверх и сложив их обратно. – На входе в центр будет сделан снимок. Долохова наконец-то сканируют.
– На входе? Вы всем такие снимки делаете? – спросил задумчиво Грассе. – По-моему это противозаконно.
– В интересах безопасности, – отрезал Кинт, – кроме того, в эпидемиологический центр так просто не приходят.
– Ну-ну, – вставил Бле-Зи, – в реактор-то вы точно зря ларусов поспешили отправить. Теперь вот человек сам в центр отправился за документами, а сколько их оказалось в реакторе. Ториан – двести сорок, землян больше всех.
– Вы не видели, что творилось в приёмном отделении центра, когда они начали оживать! Тела, которые пролежали по несколько суток без признаков жизни с этими странными одинаковыми ранами. И их везли и везли! – разозлился Кинт. – Вы забываете, что на центре прежде всего лежит ответственность за жизни незаражённых.
– Да хватит вам ругаться, ещё неизвестно, как всё пройдёт, – вставил Грант.
– Лукин, уезжая, очень просил держать его в курсе, – сказал молчавший до сих пор Кру-Бе, посмотрев на Кинта.
– Да! Я помню, – кивнул вок.
Разговор не клеился, поэтому вскоре стали прощаться. Работа комиссии завершена, следствие считалось закрытым. Скоробогатов давал показания неохотно и всё твердил: «Кто ж знал-то, что они живые, говорили, что мёртвые».
Музыка гремела в голове непрерывно, весь полёт. Наверное, это была музыка, но Долохов назвал это про себя «звуки мира». Голоса, дождь, перестук поезда по шпалам, гул двигателей, шорох травы, море, кажется, прибой. Птица? Нет, скрип калитки. Вездеход, огромный, наверное, с траками выше головы. Они катятся и катятся, гремят… За всем этим слышался музыкальный инструмент, звук тихий и тёплый, что-то похожее на маримбу. Долохов цеплялся за него, чтобы не свихнуться, тогда постепенно рассыпались и отпускали остальные звуки…
Когда на экранах видеопанелей появился Вок, музыка в голове Долохова стихла. Артём устало разглядывал знакомую картинку.
Горы занимали всё видимое пространство, в узких долинах теснились города. Их много, и они казались очень небольшими. Но Долохов знал, что на Воке города могли тянуться на десятки километров и занимали все ниши и щели в скалах. Крылатым скалы не страшны. Но были здесь и не крылатые. Провоки. Они жили в ущельях, в самых низинах. Крылья у них слабы и малы, как у курицы. Провоки жили больше на севере. Но яркие и цветные их одежды можно увидеть везде. Бродяги и путешественники – труто, по-земному – перекати-поле.
Долохов здесь часто бывал. Друзья жили недалеко от столицы. Пригороды на Воке – обычно пара-тройка улиц на широком карнизе выше ярусом. Галёрка. Дёшево, и в то же время столица. Народ собирался независимый, не любящий информационные тарелки, плавающие над большими городами, а порой и сбивали их. Поймать же непослушного в горах не всегда получалось. Технике пройти сложно, и в одиночку не отправишься, опасно.
Но послушания здесь добивались по-другому. С детства. Дети воспитывались в пансионах и семью видели редко. Поэтому во всех бунтовщиках видели труто. Они детей обучали в небольших школах на один-два класса, в которых преподавал один учитель, обычно тоже из труто. Потом искали следующий класс, уровнем выше, и так до совершеннолетия. А совсем маленьких таскали везде за собой, посадив в люльку, подвешивали посреди кабины подержанных кобо – летающих городских машин. Кобо летали невысоко, лавировали по узким улицам и заправлялись местным сухим горючим.
Жили труто в горах общинами. Добывали редкие минералы и местный жемчуг, только рос он не в море, а в подземных солёных озёрах.
Долохов смотрел на экран, слушал невнимательно, выхватывая в речи переводчика лишь знакомые названия.
Мягкий толчок возвестил о посадке. Кинт обернулся и кивнул.
Оказавшись в толпе, Долохов привычно прошёл контроль, послушно последовал за Кинтом по воздушным переходам огромного здания. Двигались к центральному выходу.
Кинт несколько раз пытался почитать мысли Долохова, но попадал в оглушающую мешанину звуков и удивлённо смотрел на лицо землянина. Лицо усталое, раздражённое и потерянное. Обычный ларус, ничего интересного. И вок опять устремлялся вперёд. На стоянке перед космопортом их должен ожидать транспорт. Теперь Кинт шёл впереди маленького отряда.
Выход в космопорте Луты – самой большой столице Вока – огромен. Все торопились. Одни перегораживали дорогу, другие – путались под ногами, извиняясь или ругаясь, не понять. Крылатые срывались с галерей второго и третьего уровней, вылетали, влетали. Однако гигантская вертушка, крутившаяся медленно и уныло поперёк движения, заставляла всех подчиниться её скорости. И Долохов медленно брёл в потоке, морщился от гремевших в голове звуков.
Когда отряд добрался до выхода, Долохов на какой-то момент оказался один, потеряв из виду Кинта, Малецкого и охранников.
Музыка в голове прекратилась.
Сердце бешено заколотилось и тут же спокойно стихло, будто его взяли в кулак. Бежать. Почему-то он знал куда. Долохов свернул вправо и стал пробираться. Толпа обтекала его, стремилась дальше.
Снять комбез, остаться в дурацком пончо соседа вока, слиться с толпой, найти труто, здесь это просто, здесь труто на каждом шагу. Их пёстрые одежды бросаются в глаза, но среди труто легко затеряться, кого только среди них не было, эти летуны без крыльев давали кров всем… Вот только страшно болела голова, ломило кости, будто разболелись в раз все зубы, уши…
Накрыло тенью. Долохов подпрыгнул и ухватился за подножку пролетавшей над ним машины, подтянулся и сел в кресло. Блюдце старой машинки с открытым верхом качнулось и выровнялось.
– В Малицу, – сказал на местном, от боли еле ворочая языком, казалось даже, что зубы стали не его.
Водитель провок – недокрылья комком топорщились на спине под старой полосатой курткой – кивнул и развернул машину над толпой.
Внизу начиналась суета. По толпе пошли тревожные волны.
Долохов скользнул взглядом по водителю, по видео панели, на которой записывался он, Долохов пассажир.
«Чёрт, чёрт, чёрт…» – метнулся в голове ужас при виде себя.
Лицо его изменилось, его сейчас не узнала бы даже родная мама. Стали шире скулы, нижняя челюсть выехала вперёд, черты лица будто стёртые. Он вок?!.. А крыльев-то нет…
Сигануть из машинки, высота метров пятьдесят, и вдребезги… Захлестнуло отчаяние, горечь горькая. Долохов скрючился от острой боли в сердце. Оно сжалось будто в чьём-то кулаке. И затихло. Послушное, не шелохнётся. В голове зазвучала музыка, сейчас она была даже красивая, шумел дождь, мягко и успокаивающе стукали палочки по невидимым деревянным клавишам.
Провок-водитель оглянулся и сказал, что в космопорте, похоже, кого-то ищут.
– Обычное дело, – кивнул Долохов.
Провок кивнул, и машина свернула в узкое ущелье. Труто знают, что что бы ни искали, прихватят и их, вину найдут, обычное дело.
Дома, прилепившиеся прямо к скале, замелькали внизу. «Вот и Малица», – скрючившись от боли, вжавшись в сиденье, вяло думал Долохов и чувствовал, что не может пошевелиться.
В Малице жил Синта, туда теперь летел кобо.
Познакомились они с Синтой на практике, на Воке. В той спасательной экспедиции в пещере на юге от Луты они были новичками и больше обузой, чем помощью. Там был сложный подъём пострадавшего из узкого пролома. Крылья – вся трудность в них, огромные они забивали лаз, не давали поднять упавшего, не переломав беднягу еще раз.
Спасатели на Воке – уважаемая профессия. Там работала мама Синты, в спасательной же операции погиб его отец. Долохов часто останавливался у семьи Плех, когда прилетал на практику на Вок. И не только из-за гостеприимности хозяев.
Гарда, младшая сестра Синты, малышка совсем – по местным меркам и лет пятнадцати – по земным, месяцами лежала в лечебнице. Атрофировано левое крыло. Для землянина жить без крыльев – что же тут особенного. Долохов предлагал ампутировать и жить дальше, забыть, наплевать, а для них трагедия – это инвалидность, как жить без крыльев?! Спорили с Синтой до хрипоты. С верхней спальной галёрки спускался степенно отец, старший Плех, и слушал Долохова внимательно.
– А я? Я как по-вашему без крыльев живу? – смеялся устало Долохов.
Лицо старшего Плеха немного светлело. Он начинал понимать, что Долохов не просто успокаивает, не смеется, он имеет в виду совсем другое.
Долохов и Гарда подолгу гуляли по аллейке возле горы. Видеть усохшее повисшее крылышко было больно, Гарда стеснялась невероятно и поворачивалась всегда другим плечом. Долохов старался не замечать. Да и привычка срабатывала. Всё-таки шесть лет медбратом в санатории у Чёрного моря для таких детей. Он тогда ждал место в космофлоте, устраивался куда угодно, лишь бы платили и лишь бы была практика. В космофлот требовали обширный послужной список. А он всего лишь выпускник Академии, зелень зеленая, таких брали неохотно.
Тогда и попалось на глаза это объявление при заказе билетов. «Требуются выпускники и студенты медицинских вузов. Ночные дежурства, свободные дни, детский санаторий у моря». При разговоре выяснилось, что в данный момент ощущается нехватка именно в медбратьях – «сами понимаете, детки тяжёлые и роботов к ним ко всем не приставишь, нужен человек».
В санатории жила беда. Сначала было неловко перед этой бедой за свое здоровье и обычную жизнь, в которую уходил каждый день.
А потом у беды он стал различать глаза, голоса радостные и не очень, такие разные, летящие ему навстречу; руки бледные и может быть, неуклюжие, лепящие из пластилина головастиков и страшилок, рисующие цветы на ножках и солнце с крыльями.
Гарде тогда же сделали операцию. Теперь она уже выросла, выучилась на спелеолога и искала где-то в доисторических пещерах доисторического местного археоптерикса.
Выросла в миниатюрную красивую девушку с посадкой головы, как и у всех воков, чуть запрокинутой. Когда они увиделись после ее окончания Торианской академии, Долохов подумал, что мужики у воков невзрачны, а женщины красивы. И сказал, что она похожа на птичку плавунчика. Гарда хоть и улыбнулась, но растерялась.
– Хм, я даже не знаю, ты меня поругал или похвалил? – сказала она, вскинув на него глаза.
И он тогда растерялся. В глазах её больших и внимательных почуялась какая-то магия. Будто между ними вдруг появился мостик, она шла по нему навстречу… И голос… этот голос… как если бы она сейчас думала только о тебе.
“Вот так маленькая девочка без крыльев”, – подумал тогда Долохов. А вслух сказал:
– Маленькая птичка плавунчик отличается красотой и решительностью, а мужики у них серые и невзрачные, высиживают птенцов. Что обычно в птичьей природе земной наоборот.
И задумчиво рассмеялся. Надо ли было это говорить… Он не стал продолжать, что эти птички сами выбирают себе мужиков и ухаживают за ними, а потом подумал, что Гарда непременно теперь это знает, хоть между ними и не принято было, чтобы она читала его мысли. Она не утерпит… И точно. Гарда вдруг отвернулась.