Дверь кабинета осторожно заскрипела. На пороге застыл Иван Коновальцев. Медальки на его кителе траурно бряцнули. Кислицкая икнула, натянула кружевные трусы (те самые), прижала к голой груди кофточку и полезла в окно.
– Привет, – сказал Пётр растеряно. – Ну мы пойдём.
И полез следом за девушкой. Он догнал задыхающуюся от хихиканья Антонину, и вместе они разразились безобразным озорным хохотом.
И было бы им хорошо, но Пётр стал замечать, что ему чего-то не хватает. Кислицкая не могла дать ему что-то очень нужное. Он думал – а если разорвать связь? Но покорно продолжал исполнять роль развратника.
Он приходил к ней домой, ночевал в её постели и мечтал, чтобы эта кровать стала и его постелью тоже. Он зарывался в пахнущие свежестью подушки и лежал молча, впадал в детство. И в какой-то момент, совсем провалившись в чёрную яму, поднимал голову и смотрел на Кислицкую – она стояла в нижнем белье перед зеркалом и красила губы.
– Какая ты тонкая. Как спичка.
Она чмокнула губами и повернула к нему лицо – горячее и хищное.
Мебель в комнате – кровать, стенка, шкаф-купе с высоким зеркалом – имела строгие прямые линии, углы в девяносто градусов, прямоугольные дверцы. Ничего сложного, никаких интересных изгибов. Как же Петра раздражали эти линии, их несгибаемая прямота. Особенно раздражала стенка. На её полках – ни фотографий, ни вазочек, ни цветочков, ни других мелочей, с помощью которых женщины создают уют. Только сплошная прямолинейность. Стенка была чужда тому, что можно назвать домом, будто её некогда привезли со склада, да так и поставили.
– Ты точно живёшь в этой квартире?
Антонина задумалась.
– Точно.
– А если мы уедем далеко-далеко, ты сюда вернёшься? В эту квартиру?
– Конечно, вернусь.
Пётр сел на кровати. Сквозь квадрат окна он увидел серый невзрачный город – унылое, скучное зрелище, всеобъемлющая затхлость.
– Тебе нравится наш город? Ты считаешь себя настоящим севастопольцем?
– Обязательно. Я считаю себя настоящей, умной, а ещё красивой.
– Но ты же понаехавшая, тебе лишь бы жить у моря.
– Не будь таким пошляком, мне нравится наш город.
– Я просто хочу понять… я застрял в прошлом – надо мной кружатся серпы и молоты, как коршуны. А если я вырвусь в «сейчас», то что меня ждёт в этом «сейчас»?
Кислицкая потянулась, широко раскинув руки, как спросонья.
– Вы, мужики, совершенно неприспособленны к жизни.
– А ты приспособленная? – злой огонёк блеснул в его зрачках. – Кто спонсирует твою кампанию?
– Ты сам прекрасно знаешь кто.
– Кашкин?
– Какашкин.
– Ты с ним спала?
Антонина покрутила пальцем у виска.
– Хотя, может и спала.
– Как ты живёшь с этим? Я имею ввиду быть понаехавшей? Ты сдавала справку о нежелании состоять в гражданстве Украины?
– Да, сдавала.
– Чушь такая. Почему какая-то бумажка должна решать, кем я являюсь, а кем не являюсь? Я был в Чечне, там люди ходят в мечети и молятся.
– Ужас какой.
– А ещё они в горах пасут овец. Почему у них нет справок?
Антонина посмотрела на него как на дурачка:
– У овец?
– Тьфу, – Пётр отвернулся к стенке. Потом спросил примирительно:
– Ты видела Кавказ? Ты видела тамошнее небо?
– Я не видела Кавказа, Петя, собирайся, мне надо уходить, и я не хочу оставлять тебя одного в своей квартире.
Она пошла в туалет, а Пётр слез с кровати и подошёл к зеркалу. Он крепко-крепко зажмурился, голубое сияние ударило в глаза, и Пётр, гневно взмахнув кулаком, разбил зеркало. Вернулась Кислицкая и уставилась на осколки.
– Ну убирай теперь. – Она сложила руки на груди, стала вся серьёзная. – Будешь ремонт оплачивать.
Пётр хмыкнул. На балконе взял совок с веником. Антонина смотрела, как он сгребает веником осколки и вдруг повторила:
– Вы, мужики, неприспособленны к жизни.
7
Лерочка Балабанова всё же решила пойти на свадьбу Ивана Коновальцева и Марии Джус. Ею двигала странная совокупность желаний – то ли исправить прошлое, то ли переубедить настоящее, то ли окончательно со всем порвать. А может, просто-напросто, что-то до сих пор не угасло в её душе.
Хотя был вариант, который нравился Лере больше всего – совершить подлость. Правда, она не до конца была уверена, что у неё получится. Она сомневалась в своей нахрапистости, боялась выставить себя полной идиоткой и надеялась, что на свадьбе будет достаточное количество шампанского, чтобы либо не думать обо всём этом, либо заявиться на сцену полноценной гадюкой. Выглядело последнее весьма заманчиво, тем более, что Иван достался не ей, а какой-то посредственной девке с буржуйской фамилией.
В своей жизни Лера стремилась делать только то, что в кайф, а в кайф ей было быть полезной. В Союзе Коновальцев поручил ей, помимо обзвона перед мероприятиями, вести группу ВКонтакте, где она выкладывала короткие заметки и красиво оформляла посты. И какие бы усилия она ни прикладывала, результат оставался вялым – сто, ну от силы двести просмотров. Детская песочница и никакого масштаба!
Она знала – есть в ней способность громко заявить о себе, вот только её сдерживали – сдерживала идеология, сдерживали приличия, ведь Иван запретил в организации употреблять алкоголь, курить и даже материться, сдерживали отношения (а вернее их отсутствие) с самим Иваном. Он требовал, чтобы Лера подписывала заметки от имени «пресс-службы», а она хотела видеть в постах своё имя, имя Леры Балабановой, ведь её заметки – творчество человека, а не безликой пресс-службы.
Быть безликой? Или быть кем-то – быть человеком?
Девушку разрывало чувство долга. Она ещё помнила реконструкцию, помнила те эмоции, помнила славное, такое родное слово – товарищество. Она обещала себе быть надёжным товарищем, и Коновальцев говорил ей, что отрекаться от собственных обещаний не достойно звания коммуниста. Он твердил о нравственной дисциплине, которой нужно научиться, и никогда не сдаваться, не сходить с намеченного пути.
– Мужество можно проявлять в разных формах, – убеждал он. – Например, в каждодневном труде на благо общества, в стойкости и верности. Воспитывай в себе нравственную дисциплину, какая была у Павки Корчагина. Он не гнался за дешёвым авторитетом. Почитай «Как закалялась сталь», посмотри, как выглядит настоящее мужество.