– Дуй скорее в душ.
Пётр разулся и пошёл подмываться. Вернулся в комнату, где стояла широкая кровать. На кровати лежала Кислицкая. Она поманила тонким скрюченным пальцем.
– Ну что же ты, иди ко мне, депутатик.
И депутатик пошёл.
6
Его идейности хватило ненадолго.
Он обещал быть настоящим коллективистом и товарищем, обещал давить в себе порывы эгоизма, но в какой-то момент осознал, что с Партией и Союзом его ничего, по большому счёту, не связывает, и что жизнь его, видимо, свернула не туда.
Какими бы хорошими не были идеи, как бы сильно они не вдохновляли, иерархия и бюрократия всегда вытравят из идей всё естественное и боевитое. И Петра начало тошнить от бесконечной вереницы пленумов, на которых мусолили одно и то же из раза в раз. Иногда у него разыгрывалось воображение – он представлял, как во время выступлений из-под стола показывал мордочку и скалил зубки одобрям-с. Постепенно одобрям-с выбирался из своего убежища и кусал за ноги каждого присутствующего, и в итоге голосование было неизменным – ЕДИНОГЛАСНО.
Вокруг себя Пётр видел одни лишь номенклатурные задачи. Был случай – из ЦК поступило указание провести конкурс детских талантов с песнями, танцами и чтением стихов. Организация конкурса легла на плечи Коновальцева. Со своей работой он справился достойно, но, как обычно бывает, не обошлось без ложки дёгтя.
Местом проведения должен был стать актовый зал университета. Иван приложил немало усилий, чтобы выбить разрешение. Пришлось пойти на уступки и позиционировать конкурс как внепартийный. Только вскрылось это перед самым началом, когда Козинцев вошёл в зал, тряхнул седой гривой и заорал:
– Где партийные флаги? Где партийная атрибутика?
Звеня медальками на кителе, подскочил Коновальцев и начал растолковывать, мол, так-то и так-то, мероприятие будет вне политики.
– Ты совсем распоясался, что ли? Лиза, у меня в багажнике завалялось несколько флагов, принеси, пожалуйста.
– Михаил Андреевич, я обещал людям, как они потом будут смотреть на нас, на мой Союз?
– Хватит дурачка валять, мероприятие будет партийным и точка.
Лиза метнулась туда-обратно и умоляющим тоном попросила Петю:
– Ну повесь флаги, пожалуйста.
И тут Коновальцев как с цепи сорвался:
– Не смей вешать, я тебе приказываю! – он глядел из-под бычьего лба гневными глазищами.
Пётр опешил и застыл с флагом в руках. Кругом на него смотрели дети, родители, всякие посторонние люди. И он почувствовал себя растоптанным. А лоб Коновальцева блестел, готовый к тарану.
– Прекрати развешивать…
Бдзынь! сделала медалька «ХХ лет РККА».
– …это говорю тебе я…
Бдзынь! сделала медалька «95 лет Комсомолу».
– …первый секретарь!
Бдзынь! сделала медалька «50 лет визита Фиделя Кастро в СССР».
– Да пошёл ты, – крикнул Пётр, рассерженный навалившейся на него грубостью.
– Положи немедленно флаг и вспомни, с кем ты разговариваешь.
– Вешай, давай, – кричал с другой стороны Козинцев, – продолжай выполнять свои обязанности.
После того случая и открылось перед Петром что-то нехорошее.
«Товарищ» – это слово в Союзе обладало почти религиозным смыслом. Но, как оказалось, не для всех. Для кого-то оно было очередной идеологической установкой. Для тех, кто считает, что раз у него на кителе медалек больше, чем у других, раз должность у него выше, то он имеет право своими истериками оскорблять чужое человеческое достоинство. Можно сколько угодно говорить о товариществе и коллективизме, но какой толк в разглагольствованиях, если ты сам – орало командирское?
Поворотным моментом для Петра стала поездка в Чечню. Поехал он туристом и попал в совершенно иное пространство, где всё организованно не так, как он привык. Он встретился с исламской культурой и людьми, свято чтущими религиозные обычаи, и если раньше он испытывал предубеждение против мечетей, то в Грозном в мечети «Сердце Чечни» он спокойно разувался, садился на ковёр у стеночки и наслаждался тишиной, покоем и яркостью внутреннего убранства.
Он никогда не был воинствующим атеистом, и вопросы религии мало занимали его, но в Чечне он столкнулся с иным мироощущением, с иной формой организации жизни, и после осточертевшей номенклатуры это стало глотком свежего воздуха. Он узнал, что правда жизни на самом деле огромна и сложна – такую не вольёшь в узкую пробирку идеологии.
В один из дней своего путешествия Пётр и ещё несколько туристов поехали на микроавтобусе смотреть высокогорное озеро Кезеной-Ам. По пути остановились в ауле. Пётр, прогуливаясь по рынку, решил зайти в мечеть. Внутри толпилось множество молодых людей с горячим вайнахским взором. Действие напоминало народный сход. В центре внимания находились двое юношей, каждый из них по очереди высказывался на чеченском языке. Пётр не мог их понять, но догадался, что здесь решается какой-то гражданский спор. Мужчина в возрасте стоял между ними и по ходу дела вносил замечания. Видимо, это был старейшина. Внезапно по толпе прошли восторженные возгласы, и юноши, как догадался Пётр, пришли к миру. Он поразился простоте происходящего – оказалось так просто объединиться и разрешить недопонимания обычным народным сходом. В автобус он вернулся с чувством приобретения чего-то нового.
Дальше были горы, их лысые гладкие вершины простирались до горизонта. Был город Хой – древний, заброшенный, окружённый с трёх сторон бездонными обрывами. И, конечно, озеро Кезеной, переливающееся, как и всякое высокогорное озеро, удивительными бирюзовыми оттенками. На противоположном его берегу высились суровые, не ведающие страха перед ходом времени горы Дагестана. Пётр бродил у кромки воды и не мог отвести глаз от густо-синего, почти космического кавказского неба, в котором недосягаемой точкой парил орёл. Ноги вдруг наткнулись на что-то – поросшая ржавчиной, грязная, простреленная насквозь канистра для бензина. Пётр, моргая, смотрел на канистру. Потом перевёл взгляд на дрожащую мелким бризом гладь озера, и сияние ослепило его – сияние природы, сияние жизни.
В туристической группе с ним была девушка Наташа. Вместе с ней он гулял по Грозному. Однажды вечером они ужинали в кафе. Пётр уплетал необычайно вкусные тыквенные лепёшки и с осторожностью поглядывал на жижиг-галнаш – вареное мясо никогда не вызывало у него аппетита.
– Мой Байкал, какая прелесть, посмотри, – Наташа показала ему на телефоне фотографию голубого, светлого и прозрачного льда. – У меня была мечта увидеть этот лёд, прикоснуться к нему, влюбиться.
Именно в том чеченском в кафе, среди запахов лепёшек и варёного мяса, Петра стало манить голубое сияние Байкала.
На работу он возвращался, как в тюрьму. Продолжались бесчисленные пленумы, одобрям-с по-прежнему скалил зубки. Задачи и пути их решений ставились каждый день, подготовка к выборам шла полным ходом – но какой был во всём этом смысл?
Той весной на Петра повлияло ещё одно событие – он прочитал роман Лимонова «Это я, Эдичка». Роман о русском эмигранте в Соединённых Штатах потряс своей яростной откровенностью – беспорядочные половые связи, негры и завершающие книгу слова: «Ведь я парень, который готов на все. И я постараюсь им что-то дать. Свой подвиг. Свою бессмысленную смерть… Я ебал вас всех, ёбаные в рот суки! Идите вы все на хуй!».
«Какой скучной и закостенелой жизнью я жил, – думал тогда Пётр. – Обслуживал партийную вертикаль, и, сидя в кабинете, боролся с незримыми, сидящими в таких же кабинетах варягами и капиталистами – суета, какая суета!»
И вот – «Эдичка». Книга, способная выпотрошить душу. Во время чтения Пётр испытывал чувство радости, изумления и насыщенности. Неистовый поток вливался в его сердце. Это была правда жизни, которой так не хватало ему в окружавшей затхлости.
Он сделался непоседой, метался, устраивал пьяные дебоши в наливайках, ходил по проституткам – лишь бы испытать какой-нибудь трэш. И всегда ему было мало. Когда он ночами возвращался домой, ложился в постель, глаза заливало мифическое голубое сияние Байкала и дарило покой.
И вот судьба сделала ему подарок – свела с Антониной Кислицкой. Ей исполнилось тридцать лет, она бежала из Донецка и в Севастополе пыталась заново устроиться. Используя свой пробивной характер, постепенно обрастала знакомствами и связями, и в итоге ей поступило предложение – участвовать в предвыборной гонке. Тогда Кислицкая понапринимала в партию всех своих знакомых беженцев из Донецкой области и стала ждать лёгкой победы.
С Петром она познакомилась на форуме для молодых лидеров, и для Петра знакомство началось с похоти. Его всегда тянуло к тощим девушкам, к их тоненьким ручкам, ножкам, рёбрам, выступающим под натянутой кожей. А тело Кислицкой – какое оно тонкое! Но вместе с тем вовсе не хрупкое, в нём не было девичей беззащитности. Он вылизывал ей живот, бёдра, влажную вкусную щель, да он бы съел её всю, откусывая кусочек за кусочком, и может тогда бы угомонился.
Оказалось так весело – трахаться с конкурентом твоей родной партии. Пришёл тот самый трэш, о котором мечтал Пётр. И хотя Кислицкая как человек ему совершенно не нравилась, уже ничто не могло помешать сходить по ней с ума. Он закрывал глаза на её вызывающую манеру одеваться – Антонина ходила в ярко-оранжевых лабутенах с ядовито-зелёной подошвой, а один раз заявилась на встречу с избирателями в обтягивающих белых штанах, сквозь тонкую ткань которых виднелись чёрные кружевные трусы. Конечно, Антонина не специально так подобрала одежду, она ни о чём подобном не думала, но на встречу взрослые привели детей, и разразился скандал – консервативные граждане не могли допустить, чтобы демонстрация кружевных трусов толкнула их дочерей на стезю порока.
Кислицкая поплакала, поплакала и послала всех на три буквы. Дома, глядя в зеркало на свою заплаканную мордашку, прокляла это общество с его ханжескими ценностями. И пока она мысленно обрушивала проклятия, Пётр лежал у неё в ногах, целовал ступни и приговаривал:
– Мрази, скоты и снова мрази.
После того случая трэш должен был достигнуть своего апофеоза. Так и появилась идея заняться сексом в Комитете прямо на столе Белоусовой. Пётр всё рассчитал – общее собрание Союза закончится в часов семь-восемь вечера, максимум в начале девятого, потом Коновальцев останется ещё где-то на час. Он запрёт Комитет и поедет домой. Когда на часах будет одиннадцать, появятся Пётр и Антонина.
На том и порешили. Своим ключом он отпер входную дверь, и в темноте парочка проникла в кабинет Белоусовой. И начали распалять друг друга поцелуями, касаниями, укусами. Пётр стянул с Кислицкой лифчик, кинул под стол, опустился на колени, уткнулся носом ей между ног.